Глава 17

Впереди замаячил железнодорожный переезд и вагоны, стоящие на путях. За переездом — кусты, за которыми виднелись каменные двухэтажные домики. Грузовик наш рвал к железной дороге, дым валил коромыслом.

Я вынул из-за пазухи револьвер.

— Что тут делают германцы? — спросил я. — Неужто оборону прорвали.

— Бес их знает, — старый солдат взвёл курок и перекрестился. — Авось пронесёт. Стрелять умеешь?

— Стрелять умею, попадать — не всегда, — отшутился я.

Грузовик переполз через рельсы, и за следующим поворотом мы оказались нос к носу с группой вражеских солдат человек в двадцать. Они шли разреженным строем, прочёсывая населённый пункт. Завидев нас, их офицер что-то прокричал, и тут же улица наполнилась ружейным грохотом. Над ухом просвистела пуля, несколько звонко ударили в стальной нос машины. Михаил и Иван примостились на мешках за кабиной и, сделав по выстрелу, принялись перезаряжать оружие. А в нас продолжали лететь пули, которые вмиг изрешетили грузовик, и тот остановился как вкопанный — ни назад, ни вперёд. Судя по частоте выстрелов, винтовки у противника были современные, магазинные.

Я выпрыгнул из кузова и, добежав до ближайшего дерева на обочине (на моё счастье, это оказался старый толстый дуб), прижался к нему спиной. Пули глухо заколотили по стволу, сбивая кору. Я не опасался единичных попаданий: защита моя работала хорошо. Но под плотный огонь лучше было не лезть.

До противника — метров сто или чуть меньше. Я сомневался, что из своего короткоствольного «бульдога» смогу хоть в кого-то попасть на таком расстоянии. У него прицельная дальность-то метров тридцать, а на сто так и вообще пуля не долетит. А потому стал ждать, пока враг подойдёт ближе. Михаил и Иван в это время вовсю отстреливались. Но что они могли сделать против шквального огня двух десятков магазинных винтовок? Водитель был мёртв. Унтер-офицер, кажется — тоже.

Когда я высунулся из-за дерева, передние бойцы находились уже достаточно близко.

Прицелился. По мне начали стрелять, но я не подал виду. Сжал рукоятку револьвера обеими руками, навёл на самого ближнего… Промазал. Противник, не целясь, выстрелил в ответ. Тоже — мимо. Вторым выстрелом я попал в плечевой сустав бойца. Того отшатнуло назад, как от удара. А я уже наставил револьвер на другого. Снова первая пуля — в молоко, вторая достигла цели: вражеский солдат упал, схватившись за ногу. Последние две тоже не попали никуда.

Я спрятался за дерево, чтобы перезарядить. Занятие это было небыстрое. Следовало открыть дверце барабана, вытолкать с помощью экстрактора одну за другой все гильзы, а затем так же, по одному, зарядить патроны. Не успел. Зарядил только один, когда передо мной очутились два солдата в серых шинелях. Они наставили на меня винтовки с примкнутыми широкими штыками. Один что-то скомандовал. Я направил на него револьвер. Оба бойца одновременно выстрелили в меня, я — в ответ. Один упал, второй судорожно начал передёргивать затвор, но у него что-то заклинило. Я одной рукой схватил противника за горло и швырнул об дверь грузовика, на которой от такого удара образовалась вмятина.

А шагах в пяти от меня стояли ещё трое. Они принялись стрелять, быстро передёргивая затворы. Я бросил револьвер, схватил винтовку, что лежала на земле, дослал патрон в патронник и выстрелил. Самый крайний упал с пробитой каской. Остальные двое опустошили магазины и теперь спешно заталкивали туда боеприпасы. Двумя выстрелами я уложил обоих прежде, чем те успели закончить дело.

Сзади раздались два выстрела. Я ощутил, как моя энергетическая оболочка поколебалась — значит, имели место попадания. Обернулся. На меня бежали двое с примкнутыми штыками — с тыла обошли.

Я парировал удар и сам ткнул противника штыком, да так, что ствол до половины вошёл в его живот. Второй тоже попытался меня достать. Я перехватил ствол винтовки и апперкотом сломал солдату шею. Мои удары были всё ещё сильны, но я чувствовал, что действие энергии скоро прекратится.

Из-за кузова выскочил третий, выстрелил, не целясь, и с криком ринулся на меня. Я отклонился, сделал захват и швырнул бойца спиной в дерево.

В это время из кузова вывалился бравый германский воин со вспоротым брюхом. В кузове шла какая-то возня. Похоже, наши ребята отбивались врукопашную. Я поднял одну из валяющихся на дороге винтовок, отодвинул затвор: патроны в магазине ещё были. Задвинул затвор, прицелился. Оставшиеся бойцы, поняв, что дело плохо, принялись отходить, а потом повернулись и побежали прочь. Я выстрелил вдогонку для острастки. Ни в кого не попал. Ну и пёс с ними. Главное теперь: как можно скорее смыться отсюда.

Мой тёзка вылез из кузова. Был он вспотевший. В руках держал винтовку с окровавленным штыком, похожим на длинный кинжал.

— Жив ещё? — спросил он. — Бегут, гады? Фух, — вытер рукавом пот со лба, — троих ухайдохал. А Ваньку убили, изверги. Уходить надо. Сейчас как понавалят.

— В этом я с тобой полностью согласен, — кивнул я.

Мой тёзка зарядил своё оружие, а я поднял оброненный в пылу схватки револьвер и положил в кобуру, и мы, держа винтовки наготове, побежали прочь между дворов, то оборачиваясь, то вглядываясь вдаль. Останавливались перед каждым углом, чтобы убедиться, нет ли там противника, и трусили дальше, шлёпая по грязи и лужам.

Замедлили бег только когда вышли на окраину. Стрельба громыхала позади, а впереди за последним рядом изб простиралось поле, едва припорошенное снегом. Я повесил винтовку на плечо, достал револьвер, и стал заряжать его на ходу.

— Фух, кажется, оторвались, — мой спутник тревожно оглядывался назад. — Что за чертовщина — ума не приложу. Откуда тута германцы? Фронт же тута в двадцати вёрстах. Что они в тылу у нас забыли?

— Может быть, окружают? — предложил я, вспомнив, что слышал о планах вражеского командования.

— Наших надо предупредить. И поскорее.

— Надо, — согласился я. — А мне надо попасть в госпиталь. Двадцать вёрст, говоришь, топать? Машина бы не помешала.

Мы шагали по дороге, обходя вездесущие лужи. Впрочем, ботинки мои и так уже промокли насквозь, пока я бежал.

— Сколько супостатов положил? — спросил солдат. — Поди, не меньше дюжины? Я-то думал, тебя сразу грохнут. А ты — ловкий парень, гляжу. Как сумел-то?

— Считай, повезло, — хмыкнул я. — Но это ерунда. Повезло бы ещё выбраться отсюда.

— Да-а, — протянул мой спутник. — Если германцы тута везде хозяйничают, нам несдобровать.

— Прорвёмся…

«Должны прорваться, — подумал я. — Таню я не оставлю». И всё же сердце моё было наполнено тревогой: а что, если враг занял территорию, а что, если госпиталь захвачен в плен? От одной этой мысли становилось страшно. Я ужасно жалел, что нет машины, и нам теперь несколько часов придётся топать наугад, пребывая в полнейшей неизвестности.

Перейдя поле, мы очутились в ещё одной деревне. Местные сказали, что сюда германцы не заходили. Значит, был шанс, что наши ещё держатся. Затем мы вышли на дорогу и на следующем же перекрёстке наткнулись на патруль.

Возле пулемётного броневичка стояли пятеро солдат и унтер-офицер. Все — в шинелях зелёного цвета и в кепи. Вооружены были всё теми же курковыми однозарядными винтовками. Мы, естественно, обрадовались, встретив своих.

Когда подошли, унтер-офицер первым делом потребовал предъявить документы и внимательно изучил наши удостоверения. Спросил, куда направляемся.

— Дык в часть к себе, — ответил мой тёзка. — Мы с кухней ехали, нас в Санкеляе обстреляли. Там германцы уже. Вот, еле ушли. Предупредить надобно остальных.

— А ты кто таков? — обратился ко мне унтер. — Что делаешь в прифронтовой зоне?

— А у него девушка — медсестра в шестьдесят седьмом госпитале, — ответил за меня мой попутчик. — Проведать едет.

— Я не тебя спрашивал, — строго посмотрел на него унтер-офицер.

Я повторил то же самое: мол, ищу человека. В Минске направил в шестьдесят седьмой госпиталь. Поехал с попуткой и попал под обстрел. Еле отбились.

— Ждите, — приказал унтер, пошёл к броневику и связался с кем-то по радиостанции. О чём говорили — я не слышал.

Минут через двадцать подкатил грузовик с пятью солдатами. Нам велели сдать оружие, обыскали и посадили в кузов. Я не стал сопротивляться, хоть мне и не понравилось такое отношение. Воевать со своими было — не вариант. Придётся выкручиваться другим способом. Вопросы я тоже не задавал. Понимал — бесполезно. А вот тёзка мой начал активно интересоваться, куда нас везут и что вообще тут происходит. Его попросили заткнуться.

Нас привезли в деревню, занятую военными, и разделили. Куда увели Михаила, я не видел, меня же сопроводили в ближайшую избу. Тут находился целый штаб: висела карта на стене, за длинным столом сидели два офицера, обложенные кипой бумаг. Один — низкорослый, с обрюзгшим лицом, другой — подтянутый, с завитыми вверх усами. У обоих на кепи — синие околыши. Такие я прежде не видел.

Солдаты снова обыскали меня, вытрясли всё содержимое карманов и сложили на стол перед офицерами. С собой у меня было не так много чего: два бутерброда, завёрнутые в газету, кобура, коробка патронов, удостоверение и родовая бумага.

Усатый офицер велел мне сесть на лавку у стены, а сам принялся рассматривать мои вещи. Особенно его заинтересовала родовая бумага: взглянув на неё, он хмыкал и морщил лоб, а потом протянул второму. Тот надел пенсне и внимательно, шевеля губами, стал читать про себя.

— Вы принадлежите к боярскому роду Птахиных-Свириных? — спросил у меня усатый офицер с деланной вежливостью и едва различимым недоверием в голосе.

— Там написано, — ответил я.

— И куда держите путь в одиночку, без охраны?

— Шестьдесят седьмой подвижной госпиталь. Ищу человека. Передвигаюсь инкогнито, а потом один.

— Какого человека ищите?

— Это конфиденциальная информация.

— Послушай, парень, — офицер отбросил показную вежливость. — Хватит голову морочить. Уж не знаю, кто ты, и откуда у тебя эта бумага, но меня ты на мякине не проведёшь. Шпионишь?

— Не верите, значит? — я скрестил руки на груди.

— А с чего мне тебе верить? — офицер взял со стола родовую бумагу и продемонстрировал мне. — Подделка. Машинопись. И дураку известно, что родовая бумага пишется от руки. Да и ведёшь себя, как простолюдин. Ты боярина-то хоть раз видел? С мужиками такой фокус пройдёт, с нами — нет. Говори по-хорошему, кто таков и зачем здесь околачиваешься? Мы тебе в любом случае развяжем язык.

— А дуракам, видимо невдомёк, что никто не станет с собой таскать оригинал, — произнёс я, испепеляя взглядом усатого офицера. — Да, это копия, на которой, смею обратить твоё внимание, стоит печать. Так что одно из двух: или вы, двое ослов в форме, сейчас же отпускаете меня, или беседовать я с вами буду иначе, — я сделал морду кирпичом и старался говорить, как можно уничижительнее. Если им показалось подозрительным, что я слишком вежливо общаюсь, что ж, сами напросились: умеем и по-другому.

— Поумерь тон, — грозно сказал офицер, — иначе…

— Что иначе? — я встал с места и подошёл к столу. Оба офицера схватились за револьверы. — Что ты в меня своей пукалкой тычешь, чернь безродная? Хочешь выстрелить в знатного человека? Давай. Мне никакого вреда не будет, а тебя вздёрнут, как пса шелудивого.

Говорил я это спокойно, не повышая голоса. Глядя офицеру прямо в глаза, я взялся за ствол наставленного в меня револьвера и медленно согнул его. Военный всеми силами старался сохранить присутствие духа, но я по лицу видел, что он осознал свой промах и теперь напуган. Второй находился в замешательстве.

— Прошу прощения, господин, — пробормотал усатый. — Ошибочка вышла. Не думал, что вы и правда — сильный. Но сами понимаете: гражданский, неместный в прифронтовой зоне. Я просто обязан был… Это моя работа. Сами понимаете: кругом шпионы. Ещё раз приношу извинения, Михаил, и не смею вас больше задерживать. Если могу чем-то помочь…

— Можете, — согласился я, возвращаясь к прежнему миролюбивому тону и рассовывая по карманам бумаги и отнятые вещи. — Во-первых, отпустите бойца, с которым я приехал. Он ни в чём не виноват. Во-вторых, немедленно сообщите в штаб дивизии, что германцы обходят с востока и уже заняли Санкеляй. В-третьих, я должен попасть в шестьдесят седьмой полевой госпиталь. Всё ясно?

На моё счастье офицер кочевряжиться больше не стал и даже распорядился на собственной машине отвезти меня в госпиталь. И менее, чем через полчаса, мы въехали на территорию палаточного городка, куда свозили раненых. Артиллерия грохотала совсем близко. Из-за деревьев на западе к небу поднимались дымы.

Всё пространство между палатками было завалено ранеными: они лежали рядами, окровавленные, кое-как перебинтованные. А среди них бродили врачи и медсёстры, меняли повязки, осматривали, некоторых тащили в палатки, других загружали в медицинские машины или в обычные тентованные грузовики. Болезненные стоны множества глоток раздавались ото всюду. Я был шокирован этой картиной. Прежде я никогда не видел такого количества раненых. Их тут были сотни! Человеческие страдания переполняли это место.

Мы остановились возле офицерского шатра. Едва я вылез из машины, в нос ударил запах гнили, фекалий и медикаментов. Зашёл в палатку. Меня встретил усталый подполковник с потухшим взглядом. Он был предупреждён о моём приезде. Он приветствовал меня полупоклоном. Представился. Звали его Василий Леонидович Чернецкий, был он из потомственных дворян. Пригласил за стол.

— Чем могу быть вам полезен? Меня уведомили, что вы ищите человека, — произнёс он учтиво.

Я объяснил ситуацию.

— К сожалению, не помню новоприбывших по именам. Но да, верно, приехали к нам позавчера три новые медсестры. Я отправлял запрос в управление. Зашиваемся, как видите, нехватка личного состава. Сейчас распоряжусь привести Татьяну.

Подполковник позвал денщика и отдал распоряжения.

— Много раненых, — констатировал я, когда денщик ушел. — Страшная бойня там, похоже.

— Не то слово, — устало кивнул Василий Леонидович. — Враг атакует наши позиции второй день подряд. Потери чудовищные с обеих сторон. Транспорта не хватает, врачей и медсестёр не хватает, медикаментов тоже нет. Людей приносят и прямо в грязь складывают. Да сами видите, чего говорить-то?

Я понимающе кивнул. Действительно, всё своими глазами видел.

Мы ждали долго. Наконец, полог палатки откинулся, в неё вошёл денщик, а за ним — Таня. Она тоже выглядела уставшей и замученной, её передник и руки были запачканы кровью. Глаза наши встретились, но Таня быстро отвела взор.

— Вы меня звали? — спросила она у подполковника.

— Тебя разыскивает этот молодой боярин, — кивнул на меня Василий Леонидович. — Не буду вам мешать, можете пообщаться прямо здесь, — подполковник надел кепи и покинул шатёр.

Я хотел подойти и обнять Таню, но наткнулся на недоумевающий взгляд.

— Миша, что ты тут делаешь? — голос её звучал растерянно и даже как-то испуганно.

— Нет, это ты что тут делаешь? — задал я встречный вопрос. — Почему уехала? Почему мне ничего не сказала?

— Прости. Понимаешь… — Таня замялась. — Я думала, ты будешь против. А мне надо было сюда поехать. Здесь требуются мои способности. Здесь я делаю то, что должна.

— Ты должна находиться в Оханске и заниматься собственным образованием, разве нет?

— Но ведь здесь я нужна гораздо больше! Медперсонала не хватает — сам видишь.

— Почему ты вбила себе в голову, что должна здесь быть? Скажи правду: тебя вынудили?

— Никто меня не вынуждал, — помотала головой Таня и опять уткнул взгляд в пол.

— Не надо мне врать! — нахмурился я. — Я всё знаю. Чего боишься-то? Я в курсе, что Ольга уговорила тебя.

Таня вздохнула:

— Да, Ольга Павловна мне сказала, что на фронте нужны медсёстры. Но она меня не заставляла, клянусь! С тех пор, как началась война, я сама только и думаю об этом.

— Понятно всё. Вот, значит, кто намекнул…

— Да нет же…

— Ты не понимаешь, — я подошёл, взял Таню за плечи и посмотрел в глаза. — Нас с тобой просто хотели разлучить. Они посчитали, что ты дурно на меня влияешь.

— Если так, они правы. Ты совсем из другой среды, у тебя свой путь и…

— Это не имеет значения! — перебил я. — Сколько раз можно повторять? Это всё не важно. И путь у нас такой, какой мы сами выберем. Да если хочешь, мы хоть завтра можем пожениться. Хочешь? Я хочу, например. Потому что ты — самый главный человек в моей жизни.

— Но мы не можем… — растерялась Таня.

— Да всё мы можем! Плевать я хотел на их обычаи. Что по-настоящему важно? Скажи, что? Глупые обычаи или наше счастье? Как битва закончится, мы сразу же едем обратно.

— Я не поеду. Как я могу бросить госпиталь? Думаешь, я смогу спокойно жить с тобой в поместье среди этих расфуфыренных, чванливых особ? Буду ничего не делать целыми днями, на бричке кататься, в парке гулять, да? А в этом время люди здесь будут помирать? Посмотри вокруг!

— Я не допущу, чтобы ты рисковала своей жизнью, — настойчиво произнёс я. — Всех не спасёшь.

— Всех — нет. Но моя жизнь — здесь. Сам сказал: мы сами выбираем свой путь. Я давно его выбрала, ещё до нашей встречи.

Я тяжело вздохнул. Конечно же, Таня была по-своему права. Я по глазам её видел, что находилась она тут потому и только потому, что хотела этого сама. Она понимала, зачем сюда приехала, понимала, какие опасности тут поджидают. Выбор её был осознанный.

— Да, наверное, ты права, — грустно улыбнулся я. — Почему-то думал, что тебя заставили. А это, оказалось, не так. Ты очень храбрая и у тебя доброе сердце. Молодец, что рвёшься помогать другим. Такие, как ты, здесь нужны. Но если захочешь вернуться, я буду ждать. Сколько бы времени ни прошло. Мой дом — твой дом, — на пару секунд повисло молчание. — Ладно, у тебя дела, наверное… Но я всё равно рад, что приехал. Я должен был тебя увидеть напоследок.

Таня вдруг крепко обняла меня:

— Прости, пожалуйста, если я тебя чем-то обидела. И спасибо за всё, что сделал для меня.

Я тоже обнял её, и мы стояли так какое-то время. Поверить не мог, что теряю её. Но она сделал свой выбор. Она жаждала посвятить жизнь помощи ближним, а я избрал для себя иной путь. И я должен был отпустить её. Я не в праве был её неволить.

Где-то совсем рядом раздался взрыв. Мы вздрогнули. Кто-то кричал, что враг наступает, кто-то — что началась бомбёжка. Ещё один взрыв прогремел совсем близко.

Мы с Таней выскочили из шатра.

Отправить