Глава 2

Когда я пришёл к особняку, Борис Вениаминович уже ждал меня на крыльце.

Он провёл меня через парадный вход. Это было странно: насколько я знал, простолюдинам полагалось входить только через чёрный.

В большом кабинете за лакированным дубовым столом восседал Арсентий Филиппович собственной персоной. У стены, под огромным портретом какого-то родственника, развалился в кресле высокий мужчина. Закрученные вверх усы лоснились на его строгом надменном лице. «Вылитый гусар», — подумал я при первом же взгляде на этого молодца.

Я поклонился, поздоровался.

— Привёл, — коротко сказал Борис Вениаминович. — Мне остаться?

— Да, останьтесь. Присаживайтесь. Ты тоже садись, Михаил, — Арсентий Филиппович жестом указал на стул.

Наставник мой устроился в кресле подле «гусара». Я буквально кожей ощущал цепкий взгляд трёх пар устремлённых на меня глаз, и от этого чувствовал себя неуютно.

— Я слежу за твоими тренировками, — проговорил Аресентий Филиппович после некоторой паузы, — и впечатлён успехами. Всего неделя, а ты уже далеко продвинулся в своём мастерстве.

— Стараюсь, — сказал я.

— Это достойно похвал, — согласился глава рода. — Надеюсь, ты понимаешь, почему род призвал тебя на службу? Сейчас, в эти трудные времена, как никогда ранее, нам нужны способные, талантливые люди, — Арсентий Филиппович сделал паузу, побарабанил пальцами по столу. — Знаю, о чём ты думаешь. Издавна в умах культивировалось множество предрассудков, будто простолюдин не должен обладать силой, и будто чары, отличные от закреплённых обычаями — есть зло и должны быть искоренены. Даже мой батюшка, можешь себе представить, был подвержен этим устаревшим взглядам. Я же считаю по-другому. Если человеку дана сила, она дана ему не для того, чтобы подавить её в зародыше или скрывать до конца дней. Она дана нам, чтобы мы применяли её на благо чего-то большего и великого. Зачем зарывать талант, так ведь? — Арсентий Филиппович растянул рот в фальшивой улыбке. — Старики порой слишком консервативны и многое упускают. Барятинские не оценили твои способности, и каков итог? Но здесь, в этом доме, ты нашёл друзей, Михаил, и мы позаботимся о том, чтобы твой потенциал не пропал даром. Разумеется, если ты отплатишь нам верной службой.

— Благодарю за доверие, — произнёс я. — Сделаю всё, что в моих силах.

— Ты славный малый. Признаться, прежде я был о тебе иного мнения. Ты повзрослел за это время, а кто из нас в молодости не совершал ошибок? Кто старое помянет, как говорится… Полагаю, ты уже догадался, что я собираюсь принять тебя в дружину? Но прежде хочу попросить тебя кое о чём.

«Попросить? — усмехнулся я про себя. — Интересно, о чём же может «просить» боярин отрока? Вслух же я произнёс очередную учтивую фразу:

— Чем могу послужить семье?

Арсентий Филиппович перешёл на торжественный тон:

— Ты будешь участвовать в битве родов плечом к плечу с нашими лучшими воинами.

— Почту за честь, — сказал я и вопросительно посмотрел на главу рода. Вопросы задавать не полагалось, но мне же должны объяснить, что к чему?

— Тебе выпала особая честь, которой ни один простолюдин не удостаивался, — грубо и отрывисто добавил «гусар».

— Вкратце обрисую ситуацию, — сказал Арсентий Филиппович. — Вижу, ты не в курсе последних событий. Барятинские обвинили нас в подлом убийстве члена семьи. Представляешь? Эти-то убийцы и обвиняют нас! Верх наглости! Разумеется, мы настаиваем на том, что Василий Барятинский повержен в честном бою, и что они сами должны ответить за совершенное ими злодеяние, факт которого они упорно отрицают. К сожалению, конфликт этот приобрёл такие масштабы, что вызвал интерес государя нашего, и он потребовал решить наш спор согласно давнему обычаю — в битве. Чтобы Господь рассудил, на чьей стороне правда. Я подумал, что ты, как непосредственный участник конфликта, будешь рад проучить убийц твоих родителей и выйти на поле брани против нашего общего врага.

— Это противоречит обычаю, — добавил «гусар», — но мы согласны сделать исключение. Так что будешь драться в наших рядах. В броне тебя никто не узнает.

— Это… большая честь, — снова произнёс я, обдумывая сказанное. — Конечно, я жажду мести. Но мои силы ничтожны по сравнению с чарами, которыми владеют воины рода.

— Не прибедняйся, — сказал Арсентий Филиппович. — Я знаю, на что ты способен. Ты в поединке убил витязя четвёртой ступени. Это что-то да значит. Будешь сражаться на левом крыле — там обычно дерутся самые слабые бойцы третьей-четвёртой ступени. Естественно, мы не отправим тебя с пустыми руками. Борис Вениаминович обучит тебя владению некоторыми артефактами: броня, оружие — всё это будет. Битва назначена на начало сентября, у тебя есть почти три недели, чтобы совершенствоваться в своих навыках.

— Счастлив служить роду, — произнёс я с лёгким поклоном. — Сделаю всё, что требуется.

— Иного ответа я и не ожидал, — улыбнулся Арсентий Филиппович. — Значит, решено: ты выйдешь на битву. Но есть у меня к тебе ещё вопрос. Во время вашей стычки с Барятинским одну из моих дружинниц ранили. Десятник Гаврила утверждает, что рана была очень серьёзная, и шансов выжить дружинница почти не имела. Но та медсестра, которая находилась в доме во время перестрелки, к утру излечила её. Ты знаешь эту девушку? Как у неё это получилось?

Вот этого-то я и боялся. Я надеялся, что про Таню давно забыли, но оказалось, нет. Вспомнили. А мне теперь надо её отмазывать:

— Я её знаю. Она была медсестрой в арзамасской больнице. Она очень талантлива, и я не удивлён, что она помогла Катрин. Вероятнее всего, ранение оказалось не столь опасно, как утверждает десятник. Он не сведущ в медицине, и вряд ли мог поставить точный диагноз. Если бы рана действительно была серьёзная, Катрин не выжила бы.

— Видишь ли, дело в том, что мой врач, который лечил Катрин, в медицине разбирается хорошо, и он согласен с десятником: рана была не совместима с жизнью, но не смотря на это, зажила очень быстро, что невозможно, если не допустить, что к ней приложил руку врачеватель. Не знаешь, как такое могло получиться?

— Мне это неведомо, — покачал я головой. — Девушка та — очень хорошая медсестра, но не более.

«Отмаза» не прокатила. Тут были свои спецы, которые слишком хорошо понимали, что к чему.

— Что ж, жаль. В любом случае, придётся пригласить ту медсестру на разговор.

— Позвольте попросить вас, Арсентий Филиппович, — произнёс я.

— Ну.

— Только одну вещь. Позвольте мне поехать за ней. Если я объясню ей, что к чему, вести не столь сильно напугают её.

— Напугают? — усмехнулся боярин. — Её приглашает великий род. Это — честь!

— Это так, и всё же я прошу позволения лично сообщить ей вести.

— Вы близко знакомы?

— Мы — хорошие друзья.

Арснентий Филиппович подумал немного.

— И ты точно ничего не знаешь о её способностях?

— К сожалению, об них мне ничего неизвестно.

— Что ж, позволяю. Ты должен уверить её, что бояться нечего. Если у неё действительно имеются способности, им нельзя пропадать в безвестности. В моём доме им найдётся применение.

— Я передам. Но не могут ли эти способности относиться к тёмным чарам? — осторожно спросил я.

— О, нет! Конечно же нет! Тёмные чары — совсем другое. Воскрешать мертвецов из могил и духов вызывать — это тёмные чары. Дар же, служащий помощи ближним, не может быть порождением Диавола, хоть многие, к сожалению, до сих пор этого не понимают. Завтра утром поедете вместе с Андреем. Ты с ним уже знаком. К обеду жду обратно, — затем глава рода обратился к моему наставнику. — Борис Вениаминович, освободи парня от всех занятий. Эти недели он должен посвятить развитию своего искусства и обучению работе с артефактами.

***

Когда Борис Вениаминович и Михаил ушли, Арсентий Филиппович снова остался наедине со своим братом, Дмитрием Филипповичем, который служил воеводой при покойном отце их, Филиппе Андреевиче, а теперь — при старшем брате.

По обычаю воеводой назначался один из сыновей главы рода, но сыновья Арсентия Филипповича не могли принять на себя такие обязанности: один ещё не достиг совершеннолетия, а другому лишь недавно исполнилось семнадцать, он учился в столице и не мог участвовать в делах рода. Так что до поры до времени должность воеводы оставалась за Дмитрием.

— Скажу честно, Сеня, — произнёс Дмитрий, как только дверь кабинета захлопнулась. — Рискованное предприятие затеял. Ты знаешь, что думаю я и другие старшие члены рода по поводу парня: его надо отправить в услужение, а ты хочешь его за месяц в дружинники возвести. Где такое видано? Этот молодой человек ненадёжен. И нет, я не считаю, что его понесёт обратно к своим, но он заносчив, безответственен, и никогда ни о чём не думал в жизни, кроме как о гулянках, да о бабах. И ты полагаешь, что за два месяца он изменился?

— Вот и посмотрим, — пожал плечами Арсентий Филиппович. — Пока он показывает себя с лучшей стороны.

— Пусть так, но участвовать простолюдину в битве — это слишком.

— Я придерживаюсь иного мнения. В парне течёт кровь знатных людей, и хоть он изгнанный, он, как и все мы, имеет право участвовать в битве. И самое главное, у него есть сила! Понимаешь? Он убил Барятинского! А мы в таком положении, когда каждый человек на счету. Нас слишком мало. И почему бы в данных обстоятельствах не пойти на… скажем так, небольшую хитрость?

— Ты вольнодумец, Сеня, — укоризненно произнёс Дмитрий. — Вольнодумие не доведёт до добра. Сколько раз тебе повторял, чтобы выбросил из головы эту чушь, которой нахватался в своих европах? У государя и церкви однозначная позиция: любая сила у простолюдина — есть порождение Диавола. Если узнают, что ты покровительствуешь подобному бесчинству, жди беды. На нас, по меньшей мере, будут косо смотреть. Да и откуда ты знаешь, что из парня получится в будущем? Он уже сейчас раскидывает одной левой дружинников в латах. Эти игры до добра не доведут.

— А ты в плену устаревших догматов, братец. В Европе передовые умы уже говорят о том, что сила у простолюдинов — не всегда есть зло, что её можно использовать. А мы всё никак не справимся с закостенелостью и невежеством. Я держу ситуацию под контролем. Пойми же, это прямая выгода! Михаил окажет нам большую помощь, а если и его девка, медсестра эта, обладает навыками врачевания, ты представляешь, сколько сэкономим? Врачеватели совсем зажрались в последнее время. Знаешь, сколько я плачу им? Цены, что они заламывают, просто не лезут ни в какие ворота. Скажу тебе так: долой предрассудки. Поменьше оглядывайся на заветы старины и побольше смотри вперёд.

— С огнём играешь, — Дмитрий поджал губы. — Будь по-твоему. Ты же у нас — глава рода. Но если из-за твоих экспериментов мы окажемся в опале, я сам избавлюсь от проблемы.

— Дима, не забывайся!

— Слушай, Сеня. Ты не маленький, должен понимать, что опасно, а что нет. Я забочусь о репутации семьи. Для меня это превыше всего. Сейчас нам остаётся только молиться, чтобы твои нововведения не имели тяжёлых последствий для всех нас. А за мальчишкой я пригляжу. Если что пойдёт не так, ему тут не бывать.

***

Просьба, а точнее, приказ Арсентия Филипповича стал для меня полнейшей неожиданностью. Я мало что слышал про битвы родов. Насколько я понимал, это была разновидность судебного поединка — древний варварский способ решения споров между враждующими сторонами. Так же было ясно, что участвовать в битве разрешалось только членам рода. Но то ли Птахины находились в тяжёлом положении и испытывали нехватку персонала, то ли имелась ещё какая менее явная причина — так или иначе, они решили слегка нарушить правила, и заставить меня — простолюдина, который даже младшим дружинником не являлся — сражаться на их стороне.

Не скажу, что меня обрадовало это поручение. Цели мои были просты: развивать способности и устроиться в жизни. На службе у Птахиных открывались неплохие перспективы по обоим направлениям. Но вот помереть в неравной схватке в планы мои не входило. Однако избежать участия я теперь никак не мог, а значит, предстояло использовать эти две недели по максимуму, чтобы подготовиться и по возможности овладеть нужными навыками.

К этому добавлялось беспокойство за Таню. Что ждёт её в поместье? Если боярин не соврал, если он действительно хочет найти применение её способностям, это откроет для девушки путь к лучшей жизни. По крайней мере, лучшей, чем в Арзамасе. И всё же тревожно было на душе от осознания того, что род дотянул до неё свои скользкие пальцы, и теперь Таня находится у Птахиных на крючке. Хотелось, конечно, надеяться на лучшее, но кто знает, как всё сложится?

В крепость я поспел как раз к ужину.

Как всегда, «курсанты» собрались за длинным столом в трапезной — просторном помещении в отдельном доме. Во главе стола восседал один из наставников, что курировал нашу группу — мужчина лет сорока с механическим протезом вместо левой руки. Звали его Матвей Александрович, он был членом младшей дружины, жил в крепости со своей семьёй и уже лет пять, с тех пор, как получил увечье, тренировал подрастающее поколение.

На улице было тихо, ветер шелестел в кронах берёз, которые уже проредились первыми жёлтыми листьями, предвещая скорое наступление осени. Редкие выстрелы доносились со стороны стрельбища в дальнем конце крепости.

Матвей Александрович, как полагается, произнёс молитву перед едой, и мы принялись трапезничать. Ели молча, только стук ложек наполнял помещение. Пара крепостных служек суетились вокруг стола, принося и относя тарелки. Болтовня за трапезой не приветствовалась.

Рядом со мной сидел Сашка — круглолицый крепкий парень, на год моложе меня. Он, как и большинство «курсантов», являлся сыном одного из младших дружинников. Мы с ним жили в одной комнате и практически с первого дня нашли общий язык. Сашка — один из немногих, кто относился ко мне без предупреждений. Он был прост, как валенок, и крайне болтлив.

— Чего такой хмурый? — шепнул он, толкнув меня в бок.

— Ерунда, — так же шёпотом ответил я. — День не задался.

— Сильно муштруют?

— Есть немного.

— Здорово! Тебя, наверное, в дружину скоро примут.

— Посмотрим, — я налёг на щи, давая понять, что болтать желания не имею. Мне, и правда, было не до разговоров. Да и отругать могли.

После ужина у отроков имелось часа полтора свободного времени перед отбоем. Чаще всего я проводил их за чтением книг из местной библиотеки — пополнял запас знаний об этом мире, чем удивлял всех трёх соседей по комнате. Обычно парни либо играли в карты и кости (как правило, на деньги), либо занимались какими-нибудь бытовыми делами. Имелось у ребят и ещё одно развлечение: бегать к флигелю у озера, где жили несколько девушек-служанок. Некоторые даже ночью туда хаживали. Конечно, такое не приветствовалось, но, как я понял, наставники на подобные «шалости» смотрели сквозь пальцы. Чем бы дитя не тешилось, что называется.

С другими двумя соседями по комнате, да и прочими "курсантами" у меня сложились не столь тёплые отношения. Все знали, что я — из Барятинских, и что я — изгнанный. Вот только принадлежность к боярскому роду не добавляло мне веса в их глазах, скорее наоборот, я ощущал злорадство по отношению к себе и презрение.

Особенно не задались отношения с Фомой — здоровым малым, что был на год старше меня. Его со дня на день собирались принять в дружину. Он с большим презрением относился ко мне, и я опасался, что конфликт может перерасти в открытое противостояние. А враждовать с местными я не хотел.

Моя кровать находилась на нижнем ярусе этажерки. В единственное окно, выходящее во двор крепости, проникал тусклый вечерний свет. В полумраке горела электрическая лампа под потолком (в боярских домах с электрификацией был полный порядок). На столике рядом со мной лежала стопка книг — все по истории и военному делу. Но сейчас было не до чтения: я думал о предстоящей битве и завтрашнем дне, сулящем встречу с Таней. Но Сашка даже не собирался оставлять меня в покое.

— Так тебя скоро в дружину примут? — спросил он, забравшись на верхний ярус.

— С чего ты взял? — удивился я.

— А с чего тебя отдельно тренируют? Ты, конечно, хорошие результаты на стрельбах показал, но я ещё не видел, чтоб кого-то отдельно тренировали.

Мои индивидуальные тренировки для ребят были загадкой, ведь никто здесь не знал о способностях, коими я владел, а я не торопился раскрывать свою тайну.

— А чего это ему чести столько? — буркнул Фома. — Меня третий год обучают, и только в этом году в дружину примут. А этот что? Явился сюда неделю назад — и на тебе. Сразу в дружину. Какого хрена?

— Так ты видел, как Мишка стреляет? И в рукопашную уделывает любого, — встал на мою сторону Саша. — Впрочем, я тоже удивлён. Так расскажешь, что у тебя за тренировки? Чего всё секретничаешь? — опять обратился он ко мне.

— Ничего особенного. Тренировки, как тренировки, — ответил я. — И не знаю я, как скоро меня примут. Придумали вы всё.

— Ну да, ну да, — ухмыльнулся Сашка. — Конечно! Примут. А меня вот нескоро ещё возьмут. Через год, а может — два. Жаль.

— Чего жалеешь-то? — спросил я. — Какая разница? Годом раньше, годом позже. Не торопись. Время и так слишком быстро летит.

— Ну как же?! Так ведь скоро война будет с Фридрихом! А пока меня примут, она и закончится.

— Тебе-то зачем туда? — поинтересовался я.

— Как зачем? Каждый же мечтает сражаться вместе с воинами рода. Тут — такая возможность, а я в отроках сижу.

— Всё равно регулярная армия воевать будет, — со знанием дела проговорил Фома. — Боярам от войны проку мало. Наберёт царь мужичья из крестьян, да рабочих, и погонит. А бояре не станут впрягаться.

— Много ты понимаешь, — возразил Саша. — Если царь-батюшка прикажет, все роды пойдут воевать. А что мужик на поле боя делать будет? Соображаешь хоть?

— Уж соображаю поболее твоего, — парировал Фома.

Мне, как человеку, прошедшему горячую точку, были непонятны эти юношеские порывы, я уже миновал стадию, когда война казалась чем-то романтичным, и хорошо понимал, что ничего там прекрасного и благородного нет: только грязь, смерть и тяжёлый изнурительный труд денно и нощно. Но парни мало того, что не видели настоящих боевых действий, так ещё и воспитывались весьма специфическим образом. Им с детства внушали, что чем грандиознее война, на которой они погибнут за честь своего рода, тем круче. А смерть в бою — это сразу в рай без пропуска, где они будут служить великим предкам.

— Война войной, — вдруг сказал третий сосед по комнате, чернявый паренёк Богдан — а мы вообще-то в западный флигель собирались. Забыли что ли?

— Действительно, — согласился Сашка. — Э, Миха, погнали с нами девок помацаем. Нечего тут валяться, как покойник в могиле.

— Нет, — покачал я головой, — не пойду. У меня девушка есть.

— И кто она? Ты не рассказывал.

— А ты не спрашивал. Так, простолюдинка. Она не отсюда.

— Как хочешь, — махнул рукой Сашка, спрыгивая с верхнего яруса. — Ну и сиди тут один. А мы пошли.

Отправить