Часть III
Глава 9
Безвыходное положение
Битва в Харвудском лесу началась с поражения. Затем последовали годы медленного, мучительного продвижения вперед, стоившего многих тысяч жизней. Наконец наши войска достигли реки Нидвальден и Авемпарты. Переход, задуманный как трехдневная прогулка, затянулся на пять долгих лет.«Книга Брин»
– Тебя как звать? – спросил Нифрон, снимая шлем.
Седобородый гном поднял глаза и в смятении попятился.
– Ты что, оглох? Отвечай!
– Лорд Нифрон…
– Это я лорд Нифрон, а тебя как звать?
– Э-э-э… я Потоп, господин. – Гном заморгал и принялся нервно теребить бороду, словно амулет, способный защитить от фрэев.
– Ясно. Я пришел проверить мост, точнее, его отсутствие.
– Мнэ-э-э… – На лице Потопа отразился ужас. – Конечно-конечно, мой брат все вам покажет.
– И где же он?
– Вон там. – Гном указал по направлению к реке.
– А его как зовут?
– Мороз, господин.
– Мороз и Потоп, – повторил Нифрон. – Похоже, родители вас не очень-то любили.
Потоп не смог подобрать подходящий ответ и лишь пожал плечами.
Фрэй покачал головой и двинулся в сторону реки, провожаемый удивленными взглядами: златовласый бог, облаченный в ярко-синий плащ, пробирался сквозь толпу потных работяг. Приблизившись к берегу, Нифрон вошел в облако водяного тумана, поднимающегося от водопада. Ему открылся незабываемый вид на реку Нидвальден, низвергающуюся с высоты нескольких сотен футов: далеко внизу тонкая голубая линия петляла среди густых лесов и исчезала в Зеленом море.
Нифрон видел и мост – череду четырехъярусных арок, ведущих к Авемпарте. Такое произведение искусства могло быть создано только дхергами. Вокруг каменных опор бурлила вода, омывая их белой пеной.
Мост был прекрасен, однако заканчивался на полпути к башне.
Мороз стоял на деревянной платформе на краю обрыва и махал зеленым флагом группе рабочих, а те, управляя рычагом с противовесом, устанавливали гранитный блок на место.
– Мороз! – позвал Нифрон, перекрикивая шум воды.
Гном бросил на командующего раздраженный взгляд и тут же, как и его брат, преисполнился ужаса.
– Ваша милость! Что привело вас сюда?
– Хочу лично выяснить, почему вы так копаетесь.
– Уверяю, мы работаем на пределе сил.
– Прошло пять лет, а мост не окончен. Я велел проложить дорогу, чтобы подвозить камень, выделил лучших мастеров, предоставил все, о чем ты просил, – так почему до сих пор не готово? Донесения не блещут подробностями.
– Ну, мы… Дром меня сохрани! – Мороз опустил зеленый флаг и поднял черный. Камень болтало из стороны в сторону. – Тяните за канаты! – заорал он, но безуспешно. Тогда гном принялся яростно махать руками. – Снасти недостаточно натянуты!
Мороз схватил в правую руку голубой флаг, в левую – белый и принялся подавать знаки: вверх-вниз, вправо-влево.
– Нет! Налево, идиоты! Нале…
Сквозь шум воды донесся хлопок: один из канатов, удерживающих камень, лопнул, ударив свободным концом человека, стоящего на балюстраде. Тот с криком рухнул в реку, и его мгновенно унесло водопадом. Каменный блок перекосило; канаты туго натянулись, перетираясь об острые углы.
Мороз принялся лихорадочно размахивать красным флагом.
Люди опрометью побежали к берегу. Канаты лопнули; камень упал, ударился об опору моста и отколол от нее кусок, за ним рухнули леса и лебедка. Подъемная стрела размером со ствол большого дерева, развернувшись при падении, смела все, что находилось на мосту, включая полдюжины рабочих.
Гном швырнул красный флаг на землю, в ярости затопал ногами и вырвал клок из седой бороды.
– Вот! Вот почему так долго! – прорычал он. – Рхуны вообще не соображают, что делают! Ваши хваленые мастера… – Мороз выплюнул это слово будто ругательство, – хуже подмастерьев. Большинство из этих недоумков раньше пахали землю или размахивали мечами. Они не строители, у них нет ни малейшего понятия, как обращаться с камнем, а мы с Потопом не можем приглядывать за каждым! – Гном глубоко вздохнул, осматривая разрушения. – И это еще хороший день. По крайней мере, пока никого не подстрелили. Обычно фрэи убивают пару-тройку рабочих в сутки. Некоторые уходят отлить в кусты и не возвращаются.
Нифрон не мог отвести взгляда от места катастрофы: в воздухе болтались обломки лебедки, запутавшиеся в канатах.
– Вас по-прежнему атакуют на этом берегу? Ты говорил с Тэшем? Я назначил его командующим Северным легионом. Он отвечает за вашу безопасность.
– Да говорил я уже со старшиной, – прервал его Мороз. После несчастного случая страх перед фрэем улетучился. – Он как раз ушел на охоту, но даже ему не под силу находиться во всех местах одновременно. Тэш выслеживает и убивает эльфов, им на смену приходят новые. Да еще башня. – Гном указал обеими руками на Авемпарту, будто Нифрон мог ее не заметить.
– При чем тут башня?
– Мало мне тупых рабочих, еще и башня мешает.
– Каким образом? Разве вы не используете Оринфар?
– Конечно, используем. Блоки со всех сторон исписаны рунами, леса и лебедки тоже. Но нарисовать их на канатах и выгравировать на цепях куда сложнее. Чтобы ускорить дело, приходится пренебрегать безопасностью.
– То есть, камень рухнул из-за башни?
– Ну да, а отчего, вы думаете, его так раскачало? – Мороз плюнул в водопад. – Миралииты нарочно поднимают ветер, а если рабочим не удается вовремя поставить блок на место, перерезают канаты, чтобы при падении он причинил как можно больше вреда. Впрочем, сегодня дела идут лучше, чем обычно.
– В каком смысле?
– Без защиты Оринфар к воде подходить запрещено, но когда жарко, рхуны снимают рубахи. Они рисуют знаки на коже, а они смазываются от пота. Трудно убедить рабочих заниматься делом, если их товарищи лопаются, словно мыльные пузыри, прямо у них на глазах. Иногда те, в башне, выжидают, потом наносят координированный удар. После чего мы несколько дней не работаем. Однако сегодня у нас неплохой результат, да еще и уровень воды сильно упал.
Взглянув вниз, Нифрон увидел пучки зеленых водорослей. Действительно, река заметно обмелела.
– Обычно вода доходит до третьего уровня блоков, – пояснил Мороз. – Нам удалось установить последнюю опору без жертв – невиданное достижение. Полагаю, мы должны вас за это благодарить?
– Что ты имеешь в виду? – удивленно поинтересовался фрэй.
– Я так понимаю, вы запрудили реку где-то выше по течению?
Нифрон покачал головой.
– Для этого требуется целое войско великанов. Грэнморы скорее убьют нас, чем придут на помощь. Было бы тактически неверно ввязываться в еще одну войну.
– Ну, я имел в виду… может, вы уговорили Сури применить магию?
Фрэй нахмурился. Сама мысль о мистике внушала ему смутную тревогу.
– От девчонки никакого проку.
– Она уже взрослая девушка.
– Девочка, девушка – толку все равно ноль. Наотрез отказывается помогать. Война могла закончиться несколько лет назад, если бы ваша Сури подожгла лес, запрудила реку, создала новых драконов… только она даже пальцем не пошевелила. Понятия не имею, почему она все еще с нами.
Мороз перегнулся через перила.
– Я-то думал, это ваших рук дело. Уровень воды как никогда низок. Засухи вроде не было… Наоборот, всю прошлую неделю лил дождь, тогда-то вода и начала падать. Странно, очень странно…
Из-за реки донеслось пение. На балконе Авемпарты стояли десять фрэев, все в белых ассиках и совершенно лысые. Один указал на Нифрона.
– Тэт меня подери! – Только сейчас Нифрон понял, что оставил шлем в хижине Потопа.
Он спрыгнул с платформы и побежал к городку строителей.
– Что происходит? – Мороз припустил за ним.
Фрэй не ответил, ожидая удара молнии. Только ворвавшись в дом Потопа и надев шлем, он понял – что-то не так. Во-первых, небо ясное. Обычно миралииты собирают тучи и вызывают грозу. Во-вторых, чересчур тихо. Шум падающей воды стих. Река не просто обмелела, а совсем пересохла.
Гном оглянулся.
– Не к добру это.
В наступившей тишине раздавалось лишь пение миралиитов. Нифрона пробрала дрожь. Они меня ждали! Хотя нет, откуда им было знать, что я приеду? Ну хорошо, пусть не ждали, но все равно решили этим воспользоваться.
С севера донесся грохот.
– Что происходит? – спросил Потоп.
– За мной, если жизнь дорога! – Нифрон выскочил из хижины и бросился к своей колеснице. – Абрилл! Разворачивайся, мы уезжаем!
– Что это? – повторил Потоп, когда все трое забрались в повозку.
Абрилл щелкнул поводьями, и лошадь помчалась по лесной дороге. Рабочие провожали их недоуменными взглядами. Некоторые высматривали грозу, самые умные поспешили укрыться в хижинах.
«Эти деревянные будки станут их гробами», – подумал Нифрон и приказал вознице прибавить скорость.
Гномы крепко держались за борт повозки. Малый рост не позволял им выглянуть наружу.
– Что за шум? – спросил Потоп.
– Покрыть канаты рунами сложно, – пояснил Нифрон, – а нарисовать их на воде – вообще невозможно.
Раздался рокот, будто возвещающий конец света. Абрилл лихорадочно нахлестывал белого жеребца.
«Отличная дорога! – думал Нифрон, пока они мчались по гладким булыжникам. У них за спиной обезумевшая вода крушила деревья, выворачивала скалы, вздымала фонтаны грязи. – Река вернулась, а мой мост погиб».
Никто не знал, кому – Нифрону или Персефоне – принадлежала идея разделить лагерь на четыре квартала, в зависимости от рода занятий проживавших там людей: мастеровые, повара, целители и воины. Сури была уверена, это придумал Нифрон: он привык мыслить прямолинейно, ему ближе квадраты, чем круги. Мужчины вообще предпочитают острые углы, а женщины – плавные линии. Однако в природе не бывает острых углов; чтобы понять натуру Праматери Элан, достаточно взглянуть на каплю воды.
Купола шатров и близость Харвудского леса напоминали Далль-Рэн, только без мрачного чертога и тесных стен. По клеткам из мертвых деревьев я горевать не стану, но лес здесь совсем другой.
Сури побывала в Харвудском лесу лишь однажды и больше туда не ходила. Оказывается, леса – как люди – очень разные. Серповидный напоминал веселую приветливую тетушку, что пахнет свежим хлебом и встречает с распростертыми объятиями, а Харвуд – вечно брюзжащего старого деда, провонявшего кислым молоком. Впрочем, неприятный родственник лучше, чем никакого. Ничто не сравнится с бесплодной Дьюрией.
Шатер Персефоны стоял в центре лагеря, на перекрестке двух троп, разделяющих пространство на квадраты. Роан называла его «ступицей колеса»: звучит красиво, только непонятно. Персефона величала свое жилище чертогом: понятно, но звучит некрасиво. Шатер кинига был достаточно велик, чтобы вместить десятерых, и так высок, что никому не приходилось пригибаться. Над входом висел тент, обозначая крыльцо. Пол устилали ковры с цветочным орнаментом, на них располагались столики, подушки, горшки и ларцы. На верхнем венце висели деревянные и железные щиты. Перед шатром горел огонь.
Сури удивлялась неразумности людей: для них огонь был инструментом, а для нее – диким зверем. Однажды она принесла в дом Туры белку и на собственной шкуре прочувствовала нрав неприрученного животного. Пламя – гораздо менее ручной и намного более опасный зверь.
У очага сидел Хэбет, отрешенно глядя на тлеющие угли. Заметив Сури, он улыбнулся. Славная у него улыбка. Одни умеют только усмехаться, другие – самодовольно ухмыляться, Хэбет же улыбался безмятежно, от всего сердца. Казалось, запас его улыбок неисчерпаем.
– У тебя огонь погас, – заметила Сури, указав на угли.
Хэбет сосредоточенно наморщил лоб, покачал головой и поднес палец к губам.
– Спит, – прошептал он.
Девушка вновь взглянула на очаг, кивнула и прошептала в ответ:
– Значит, я ошиблась.
Хранитель Огня улыбнулся еще шире, встал и крепко ее обнял. Простак не умел вести длинные разговоры, зато обожал обниматься. Он молча вернулся на свое место и вновь уставился на угли.
Скоро будет дождь. Сури решила не говорить об этом Хэбету. Плохие новости подождут.
По обеим сторонам от входа в шатер стояли воины-фрэи, вооруженные длинными копьями. Эти точно обниматься не станут. Все фрэи, в особенности инстарья, – гордый и замкнутый народ. Самое разнузданное проявление чувств у них – дружеский хлопок по спине. Даже Арион, горячо любившая Сури, всегда держалась отстраненно.
Над головой клубились тяжелые облака. В другое время года такие принесли бы снег, эти сулили только сильный дождь. Тем не менее, девушка чувствовала предвестие зимы. Некоторые вещи легко предсказывать.
Охранники предпочли не обращать на Сури внимания. Рхунка, владеющая Искусством, – невиданное диво вроде говорящего барсука. Фрэи не знали, как себя вести в ее присутствии, да и люди толком не понимали, что с ней делать. Когда Сури была четырнадцатилетним мистиком, они улыбались и качали головами. Некоторые посмеивались. После того как пронесся слух, что девочка сровняла гору с землей, смеяться перестали. Пока она была ребенком, ее терпели, однако старались держаться подальше. Теперь ей двадцать, она удержала стены Алон-Риста и сотворила дракона. Не нужно владеть Искусством, чтобы почувствовать – люди боятся. При ее появлении дети разбегались, а мужчины закрывали собой женщин. Рхуны не знали, как ее называть. «Ведьма» – слишком мелко, «миралиит» – непривычно, так что они по-прежнему величали ее мистиком, однако в их устах это слово приобрело иное значение.
Девушку ожидали в шатре, поэтому она беспрепятственно прошла мимо стражников. Те сохраняли невозмутимость, а Искусство кричало: «страх». Сури оглянулась на Хэбета; Хранитель Огня радостно улыбнулся и помахал ей. Искусство шепнуло: «покой».
«В этом разница между разумом и мудростью», – подумала девушка, заходя в шатер. На миг ей почудилось прикосновение шерсти к голой ноге. Она взглянула вниз, но никого не обнаружила.
– Здравствуй, – приветствовала ее Персефона.
Сури ожидала, что Нифрон, весь багровый от гнева, вновь станет требовать от нее помощи в войне. После разрушения моста она предвидела особо яростный спор. К счастью, в шатре оказались лишь Персефона, Брин, Джастина и Нолин.
Киниг изменилась – под глазами темнели круги, в волосах появилась седина, а на лице морщины. Она не только постарела, еще и высохла, словно дерево, перенесшее множество бурь, растерявшее почти все листья и уже не способное напитаться солнечным светом. У нее на коленях сидел Нолин. Мальчик был одет в традиционную рхунскую одежду – рубаху из некрашеного полотна – и ли-мору. На его щеках играл здоровый румянец.
– Сури! – С тех пор как девушка в последний раз видела Нолина, он подрос – шумный, резвый карапуз с золотистыми волосами, ярко-зелеными глазами и круглыми рхунскими ушами. – Сури пришла! – Он спрыгнул на пол и подбежал к ней.
Мистик от души обняла его, точь-в-точь как Хэбет, присела на корточки и подняла указательный палец, на кончике которого заиграл язычок пламени. Мальчик попытался схватить его; пламя погасло и тут же появилось снова.
– Джастина, забери его, пожалуйста, – попросила Персефона. – Мне нужно поговорить с Сури.
Молодая женщина подошла ближе, однако даже не попыталась взять малыша за руку.
– Дуй, – сказала Сури.
Нолин набрал воздуха в грудь и сильно дунул. Пламя погасло. Мальчик взвизгнул от удовольствия.
Сури улыбнулась Джастине. Та поспешно увела ребенка, словно спасая его от медведя.
Персефона и Брин выглядели встревоженными. Искусство не помогло мистику определить причину их беспокойства. Она слышала только шум, будто пробиралась сквозь взволнованную разгоряченную толпу. Ей не удавалось разобрать слова, хотя было ясно – вот-вот случится нечто значимое. Искусство подсказывало: в шатре Персефоны скрещиваются невидимые пути, делая его центром принятия решений, не только для нее, а возможно, и для всего мира.
Сури медленно выпрямилась и пристально взглянула на кинига и Хранительницу Уклада. Что происходит? В последний раз она ощущала столь же сильную значимость происходящего, когда Малькольм попросил ее сотворить второго Гиларэбривна. Бывший раб оказался не тем, за кого себя выдавал; девушке так и не удалось выяснить, кто он на самом деле. Кажется, никому не удалось. Решив, что стечение предзнаменований может означать возвращение Малькольма, Сури огляделась, однако его в шатре не оказалось, лишь она, Персефона и Брин. Неужели мир вращается вокруг нас троих?
– Давно тебя не видела, – заговорила Персефона. – Хорошо выглядишь. Ты повзрослела.
Вежливая болтовня показалась Сури глупой и ненужной. Неужели они не чувствуют? Понятно, не так остро, как я, но должны же они что-то ощущать.
– Опять мы играем в эту игру, – произнесла она, подлаживаясь под обыденный тон Персефоны. – Ты утверждаешь очевидное, я должна ответить тем же. Хорошо. Ты выглядишь старой и усталой. Нолин подрос. У Брин пальцы в чернилах. Ну как?
Мистик видела, что киниг и Хранительница едва не лопаются от новостей, а еще тревожатся о том, как пройдет разговор. Они хотят поведать нечто важное – нет, попросить кое о чем важном, – и даже не подозревают, насколько значительно то, что собираются сообщить.
– М-м-м… – Персефона замялась, подбирая слова. – Как продвигаются занятия с Гиффордом?
– Неплохо. Значит, мы переходим к хорошей части?
– К хорошей части?
– Ты собираешься попросить меня о чем-то, способном изменить судьбу мира. Должна признать, это интереснее, чем обсуждать, что я ела на ужин. Вижу, Нифрона здесь нет и мне не придется в сто первый раз ему отказывать. Ты очень хочешь обратиться с просьбой. Говори.
Брин и Персефона с улыбкой переглянулись, однако киниг тут же приняла серьезный вид.
– После Грэндфордской битвы я отправила фэйну послание с предложением заключить мир.
– Как хотела Арион?
– Именно.
– И что же?
– Мы ждали ответа целый год. Наконец фэйн написал, что хочет вступить в переговоры. Это случилось пять лет назад, после битвы на Высокой равнине; тогда мы одержали крупную победу. Нифрон решил не отвечать, и я жалею, что не настояла на своем. Во время первой битвы в Харвудском лесу мы потерпели сокрушительное поражение. Война длится уже пять лет, обе стороны понесли большие потери. Нифрон не может перевести войска через Нидвальден. Мы теряем людей в лесах, хотя наша армия по-прежнему крепка. Фрэи бессильны против нашей численности, мы бессильны против реки, поэтому борьба продолжается. – Персефона глубоко вздохнула. – Мы на долгие годы забыли о мирных переговорах. До сегодняшнего дня. – Киниг кивнула Брин, предлагая ей продолжить.
– Наше общение с фэйном происходит с помощью голубей. Фрэйская письменность – набор символов, каждый из которых означает слово. Она придумана для запросов и докладов о происшествиях. Чтобы вести долгие сложные переговоры, нужно много голубей, обученных летать в Эстрамнадон, а их у нас мало. Таким способом невозможно обсуждать заключение мира. – Хранительница достала тонкую полоску пергамента. – Вот что сегодня мы получили от фэйна. – Она развернула свиток и прочла:
«Хотеть остановить войну.
Встреча Авемпарта.
Прислать одного.
Не присылать предателя фрэя.
Не присылать предводителя рхунов.
Прислать рхуна-миралиита».
– Как я сказала, набор символов ограничен, – извиняющимся тоном произнесла Брин. – Выглядит не очень-то понятно.
Сури все отлично поняла. Не сложнее, чем читать послания богов по куриным костям.
– Мы перевели так… – продолжила Хранительница Уклада. – Фэйн не хочет разговаривать с Нифроном и другими инстарья, поскольку считает их преступниками. Он не доверяет Персефоне – наверное, думает, что она развязала войну, захватив Алон-Рист. К тому же она человек, а фэйн до сих пор считает людей животными. Однако нам кажется, в тебе он видит некий промежуточный вариант – рхуна, которому можно доверять.
– Они хотят, чтобы ты явилась в Авемпарту, причем одна, – добавила Персефона. – В каком-то смысле, это хорошо: чем больше народу участвует в переговорах, тем труднее достичь согласия. Если беседовать один на один, есть шанс добиться успеха.
Она приблизилась к Сури и положила руки ей на плечи.
– Ты спасла мне жизнь в Серповидном лесу, уберегла от гибели весь наш отряд в Нэйте. Без тебя Алон-Рист не выстоял бы. Ничто не сравнится с тем, что тебе пришлось пережить, когда ты создала… принесла в жертву… – Киниг сглотнула. – Ты очень много для нас сделала, и у меня нет права просить тебя…
– Я согласна, – объявила Сури.
– Но это опасно! Ты останешься совсем одна.
Мистик кивнула.
– В башне десятки, сотни миралиитов. Фэйн знает, на что ты способна. Возможно, он подстроил ловушку, чтобы тебя уничтожить. Не торопись, подумай хорошенько.
– Я сказала, я согласна.
– Боюсь, ты не вполне понимаешь…
– Я говорю Нифрону «нет, нет, нет» – он не слышит. Теперь я говорю тебе «да, да, да» – ты тоже не слышишь.
Персефона нервно провела рукой по волосам.
– Я просто опасаюсь, что ты приняла поспешное решение.
– Ничего подобного. – Сури взяла кинига за руку. – Поверь, я многое знаю о чувстве вины. Не надо себя винить. Я иду не ради тебя и не по указке фэйна, а потому что таков мой путь. Так хотела Арион. К тому же я рискую всего одной жизнью – своей. – Девушка улыбнулась. – Я ждала этого момента. Когда Малькольм просил меня остаться, он сказал – придет время, и я пойму. Время пришло.
– Малькольм? При чем тут…
– Скажем так: я ждала среди листьев, а теперь настал мой черед летать. Арион дала мне крылья. Пора ими воспользоваться.
Глава 10
От Трессы одни неприятности
Зачастую проявить доброту очень просто – достаточно обратить внимание на то, чего остальные замечать не желают.«Книга Брин»
Пока Брин и Персефона разговаривали с мистиком, пошел дождь, однако к моменту окончания беседы ливень приутих. Приблизившись к своей палатке, Брин услышала чей-то плач, огляделась, увидела только Трессу и решила пройти мимо.
Девушка старалась держаться от вдовы Коннигера подальше. Та никогда не отличалась добрым нравом, а после смерти мужа стала и вовсе невыносимой: много пила, поминутно проклинала богов и огрызалась на прохожих. По слухам, даже швыряла камнями во взрослых и плевала в детей.
Окружающие относились к Трессе как к призраку – не то чтобы вовсе не замечали, просто притворялись, будто ее не существует. Никому не было до нее дела. Брин жалела несчастную озлобленную женщину, однако помогать не рвалась, поскольку понимала – та заслужила свою судьбу. Доказательств участия Трессы в заговоре против Персефоны не имелось, но все сходились во мнении, что ее следует казнить или хотя бы изгнать. В отличие от других членов клана, Персефона проявила милосердие. Вот так люди и становятся призраками.
Тресса стояла на четвереньках в грязи и отчаянно рыдала. Старая брекон-мора сползла с плеч, поддетая под нее мужская рубаха намокла. Концы спутанных волос касались земли, руки были испачканы травой, с губ свисали нити слюны.
Наверное, опять напилась. Не мое это дело. И все же Брин не могла пройти мимо. Никогда раньше она не видела такого безутешного горя.
– За что?! – Тресса стукнула по луже кулаком, еще сильнее забрызгавшись грязью, и подняла глаза к унылому серому небу. – Разве я многого прошу? Зачем вы забрали… – Она с завыванием повалилась на землю.
Брин стояла, точно громом пораженная.
– Тресса… – произнесла она запретное имя. Всеми отвергнутая женщина заозиралась. – Что случилось?
Глупый вопрос. Наверняка оплакивает мужа или свое одиночество. Впрочем, спрашивать, все ли в порядке, – еще глупее.
Вдова Коннигера молча смотрела на девушку. При других обстоятельствах Брин решила бы, что Тресса, известная непредсказуемым нравом, попытается наброситься, однако сейчас она не увидела в красных опухших глазах ни гнева, ни ненависти, только беспомощность и усталость, а еще собственное отражение.
– Что тебе нужно? – наконец произнесла Тресса.
Брин подошла ближе.
– Может, помочь?
Тяжело дыша, женщина покачала головой.
– Чем тут поможешь? Он умер.
– Коннигер?
Тресса издала громкий вопль. Брин показалось, она снова плачет, но, присмотревшись, поняла, что ошиблась: та истерически хохотала.
Бедняжка не в своем уме.
– Да нет же, клянусь задницей Элан! – Безумный смех вновь перешел в рыдания.
– Тогда кто?
– Гэлстон. – Женщина судорожно вздохнула. – Этот полудурок пережил удар молнии и Грэндфордскую битву, а сегодня… сегодня… – Она икнула и шмыгнула носом. – …взял да и помер. Я пришла, а он лежит на постели и таращится в потолок, будто меня поджидает. А ведь он едва ли помнил мое имя.
Снова заморосило, Брин даже не заметила.
Старый пастух приходился ей дядей, братом отца. В день, когда погибли ее родители, в него попала молния и с тех пор он так и не оправился. Больной и беспамятный, Гэлстон не узнавал племянницу: в последний раз назвал ее «медовой пампушкой» и схватил за руку так сильно, что чуть не поставил синяк. После этого Брин под любым предлогом его избегала. Она знала, за ним кто-то присматривает, но даже предположить не могла, что это Тресса.
– Наверное, я радоваться должна. – Вдова Коннигера грязной рукой утерла рот. – За семь лет ни одного «спасибо» от него не услышала, хотя стирала его шмотье, готовила еду, кормила и подтирала задницу. Только вот… – Ее плечи вновь затряслись от рыданий, – однажды он меня обнял… столько времени прошло, а я до сих пор помню, каково это – когда хоть кто-то тебя не презирает.
Брин тоже заплакала.
– Твоя мама осталась бы недовольна, – заявила Падера.
Дождь лил стеной. Палатки в квартале целителей отсырели и местами протекали. Капли громко барабанили по натянутой ткани. Промокшая Брин дрожала как осиновый лист.
– Давай-ка раздевайся и выкладывай, что случилось. – Старуха протянула девушке одеяло. – Где ты шляешься по такой погоде?
Брин принялась стягивать с себя насквозь мокрую одежду, – это оказалось не так легко.
– Гэлстон умер.
– Его убили?
– Нет, Тресса говорит, он умер во сне.
– Тресса? – с подозрением переспросила Падера.
– Гэлстон – мой родственник, тем не менее о нем заботилась не я, а она.
– Небось, меняла его пожитки на эль и медовуху.
– Не похоже. – Внезапно Брин вспомнила, что видела на Трессе рубаху Гэлстона.
– Да неужели? – Старуха закутала девушку в одеяло и промокнула ей волосы куском ткани. – И чем же она объяснила свою самоотверженность, заливая горе пивом?
– Тресса сидела в грязи и рыдала, как… в общем, я ни разу не видела, чтобы кто-то так убивался. Мне кажется… она его любила.
Падера скорчила рожу, от которой молоку впору скиснуть.
– Даже после удара молнии Гэлстон не позарился бы… – Знахарка шлепнула Брин пониже спины, чтобы донести свою мысль.
– Да нет, я не об этом. – Хранительница потрясла волосами. – Ты бы ее видела; печальное зрелище. Не могу представить, что бы я делала, если бы меня все так ненавидели.
– Ее ненавидят не без причины.
– Гэлстон – единственный, кто у нее оставался во всем белом свете, и то не помнил ее имени. Ужасно, правда?
– А что если бы ей удалось убить Персефону? С Рэгланом-то у нее все получилось.
– Его убил Коннигер. При чем тут Тресса?
– Она его жена.
– Это не означает, что она причастна к гибели Рэглана. Ее вина лишь в неудачном выборе мужа. Персефона могла приговорить ее к смерти, но не приговорила. Если уж киниг не считает ее виновной, кто мы такие, чтобы судить?
Падера обняла Брин за плечи и усадила на постель. Зашуршал соломенный тюфяк. По тканевой крыше оглушительно барабанил дождь, полог хлопал от ветра.
– Персефона чересчур добра.
– Возможно. Только представь, вдруг Тресса действительно ни в чем не виновата? Может, она и не догадывалась о заговоре Коннигера. Тогда получается, мы осудили невиновную. – Падера собралась возразить, но Брин продолжила: – И даже если Тресса помогла ему спланировать злодеяние, вода не испаряется, когда она пьет, а солнце не обделяет ее своим светом. Кто дал нам право судить и наказывать Трессу? Это жестоко.
– Вчера тебе так не казалось.
– Я об этом не задумывалась, пока не увидела, как она плачет в грязи. Раньше я считала ее спесивой стервой, недостойной сидеть на троне Персефоны. Она ругалась с моей мамой и хотела выдать Мойю за Обрубка.
– А теперь?
– Мне ее жаль. – Брин задумчиво взглянула на Падеру. – Ты, наверное, считаешь меня молодой, глупой и наивной.
Знахарка положила ее ноги себе на колени и принялась вытирать.
– Я считаю, ты очень похожа на Персефону. Если бы в мире было больше молодых, глупых и наивных женщин вроде вас, он стал бы гораздо лучше.
– Завтра утром пойду к Трессе.
– Зачем?
– Чтобы подружиться.
– Она не заслуживает дружбы, тем более твоей.
– Мне все равно.
– Не хочу разрушать твои иллюзии, однако Тресса упряма как мул и плохо ладит с людьми.
– Может, ей просто не давали проявить себя. К тому же ей не придется прилагать особых усилий: у нее уже есть друг, только она об этом пока не знает. Я собираюсь ей помочь.
– Каким же образом?
– После смерти Гэлстона у бедняжки ничего не осталось. Ей нужно почувствовать себя значимой, заняться тем, что у нее хорошо получается.
– Единственное, что у нее хорошо получается, – напиваться в стельку.
– Я дам ей новое занятие, – объявила Брин, – научу читать.
Тресса недоверчиво разглядывала аккуратную стопку листов пергамента. На каждом ровными рядами теснились мелкие значки. Она приподняла одну, другую страницу – выглядело очень красиво.
– Это все ты сделала?
Хранительница Уклада гордо кивнула, словно выпила залпом целую кружку пива и умудрилась не срыгнуть и не подавиться.
Они сидели на покрывале на берегу ручья. Вчерашний дождь наполнил русло водой, и теперь она весело журчала вокруг камней. Брин уговорила Трессу прийти, посулив новое платье. Тресса понимала – просто так ничего не достается, и все-таки решила сходить на всякий случай.
– Зачем?
– Чтобы вести записи. Пусть наши потомки знают, как все было на самом деле.
– Тебе что, заняться нечем?
– В этом и заключается мое занятие, и ты можешь мне помочь. Я хочу научить тебя читать, то есть понимать мои значки.
– Погоди, ты что, собираешься сделать меня Хранительницей?
– Не совсем. Я просто хочу…
– Сколько времени потребуется? – Тресса с опаской взглянула на стопку. Что-то тут нечисто. Мне нужно платье, но какой ценой оно достанется?
– Разве у тебя полно дел? – усмехнулась Брин.
Трессе замечание не понравилось.
– Может, да, а может, и нет. Я хочу знать, во что ввязываюсь. – Она осторожно коснулась листков. – Ты так же хорошо шьешь, как твоя мать?
– Да, мама всему меня научила, – кивнула Брин. – Я уже приготовила ткань и нитки.
Тресса оглядела традиционное рэнское платье девушки – красивое, удобное, чистое.
– А ты покрасишь нитки в цвет ткани?
– Конечно.
Вдова Коннигера с тоской взглянула на ткань. Ночная рубашка Гэлстона запачкалась и истрепалась, дыры на локтях с каждым днем становились все больше. Когда она окончательно развалится, носить будет нечего.
Какая разница? Все равно на меня никто не смотрит.
Тем не менее разница была.
Тресса пала так низко и так быстро, что сама удивлялась, как выжила. Бывшая жена вождя теперь отнимала объедки у собак. После разговора с Малькольмом ей показалось, что жизнь наконец-то наладится, однако с тех пор миновало шесть лет, а его прощальный подарок так и не пригодился. «Величайшая драгоценность» не оправдала свое громкое название. Малькольм исчез, а клетка, которую он упоминал, до сих пор не появилась. Наверное, именно об этом он говорил Рэйту, – будущее пошло по другому пути, потому что кто-то подставил ногу падающему камню. Для Трессы ничего не изменилось.
Хотя нет, изменилось. Стало еще хуже.
Умер Гэлстон.
Тресса осталась одна с бесполезным ключом, грязной рубахой и гордостью, столь же потасканной и истлевшей, как ее одежда. Тем не менее она по-прежнему пыталась залатать дыры и скрепить расползающиеся швы.
И тут до нее дошло: Брин не собирается шить платье. Никто ей ничего не даст.
– Зачем ты меня сюда притащила? Это что, розыгрыш? Унизить хочешь?
Теперь все ясно.
– Что, других позвала посмотреть? Наверняка они прячутся в кустах! Пытаешься внушить мне, будто закорючки могут говорить, чтобы посмеяться над моей глупостью? Думаешь, я на все соглашусь ради платья, потому что у меня ничего нет, кроме рванья? – Она указала на свою грязную рубаху.
У Трессы сдавило горло. Она вспомнила, как Гэлстон подарил ей эту рубашку – спрятал за спиной, а потом вдруг протянул. Старик, потерявший разум после удара молнии, проявил больше сострадания, чем эта… эта…
– Ты такая же подлая тварь, как твоя мамаша! Засунь куда подальше свое платье и свою… – Тресса взглянула на закорючки, аккуратно нацарапанные на листках, – …убогую книгу!
Прежде чем Брин успела ее остановить, она схватила половину стопки и швырнула в ручей. Листки разлетелись в разные стороны.
Трессе казалось, Брин должна расстроиться из-за того, что она разгадала ее злой умысел, однако Хранительница в ужасе вскрикнула, подбежала к берегу и бросилась в воду, пытаясь спасти свое творение. Из сотни листков ей удалось вытащить не более двадцати; остальные унесло течением.
Девушка кое-как выбралась на берег. Увидев Трессу, сжимающую остатки книги, она с плачем взмолилась:
– Не бросай, прошу тебя! Я так долго писала… на этих страницах мои родители, моя семья…
Тресса в недоумении таращилась на нее.
Брин вытерла слезы, молча забрала у женщины уцелевшие листки и завернула в покрывало.
– Падера была права, – тихо произнесла она, прижала к груди мокрый сверток и, ссутулившись, побрела прочь.
– Это не конец света, – в восьмой раз объявила Падера. Миновал полдень, а Хранительница так и не встала с постели. – Ты ведь знаешь, могло быть и хуже.
Жалкие остатки «Книги Брин» по-прежнему валялись на полу, завернутые в покрывало.
– Тебе не понять, – глухо произнесла девушка. – Это уже второй раз. Первая книга погибла в Алон-Ристе.
– Значит, тебе известно, как все исправить. Вставай и займись делом. Хватит себя жалеть. Иди к Роан, возьми у нее чернил и начни заново. От того, что ты здесь валяешься, ничего не изменится.
– Дело не в утраченных страницах, разве не ясно?
Брин села. На ней по-прежнему было вчерашнее платье – она не стала его снимать, забралась в постель, надеясь больше никогда не проснуться. Ей хотелось увидеть Тэша, заключить его в объятия, но он ушел. Старшина Северного легиона все время проводил в лесу.
После разговора с Малькольмом Брин в течение нескольких лет искала желающих научиться читать, – безуспешно: все были заняты. Она пыталась обучить Роан: изобретательница с легкостью освоила систему знаков, только у нее постоянно не хватало времени. Тресса оказалась единственной, кому нечем было заняться, потому что никто не хотел с ней связываться.
– Дело не в страницах, – повторила Брин, – а в том, что, кроме меня никто не может прочесть написанное.
– Фрэи могут.
– Не могут. Их письменность предназначена для списков и команд. Один символ – одно слово. В ней нет гибкости. А мои значки обозначают звуки, поэтому я могу написать все, что говорю. Малькольм сказал, моя письменность получит широкое распространение и каждый сможет прочесть мою книгу. Видимо, он ошибался.
Падера села рядом.
– Понятно. Тресса не просто уничтожила книгу, а разрушила твою мечту.
По щеке Брин стекла слезинка.
– Нет, все гораздо хуже: она разрушила возможность создать полную и точную историю. Пройдут века, и никто не узнает, как все было на самом деле. Я не стану переписывать книгу и вообще больше не буду писать. Не могу.
– Тогда ты полная идиотка, – подала голос Тресса.
– А ты сейчас у меня в кусок мяса превратишься, если не уберешься отсюда, – злобно прорычала Падера.
– Охолони, старая карга. Я не драться явилась.
– С самого рождения от тебя одни неприятности, – огрызнулась знахарка.
– Возможно, но не сегодня. Я пришла… в общем, потому что пришла.
Что-то шлепнулось на пол. Выглянув из-под одеяла, Брин увидела пачку мокрых листков.
– Больше найти не удалось, хотя я весь берег прочесала. – Тресса сделала шаг назад. Только сейчас Брин заметила – она буквально с ног до головы облеплена грязью. Старая рубаха Гэлстона порвалась в нескольких местах, щеки, лоб и руки до крови исцарапаны. – В общем, держи. – Тресса повернулась, чтобы уйти.
– Погоди! – позвала девушка.
– Чего тебе? Хочешь извинений?
– Самое меньшее, что ты можешь сделать, пьянчуга, – рявкнула Падера.
– Нет, – ответила Брин. – Просто… – Она достала из корзины рулон ткани. – Хотела узнать, подойдет ли такой узор для твоего платья.
Тресса замерла у выхода.
– Если научишься читать, конечно.
Падера хмыкнула. Вдова Коннигера покачала головой.
– Старуха права. Вряд ли у меня получится. Зря только время потратим.
– Я все равно сошью тебе платье, просто попробуй.
– Не будь дурой.
– На себя посмотри, – заявила Падера. – Ходишь в краденой рубашке, хотя зима на носу, а когда предлагают хорошую одежду, кобенишься. Если Брин дура, то для тебя и слова подходящего не подобрать. Впрочем, ладно. По крайней мере, она не будет тратить время на такое отребье. Возвращайся в палатку Гэлстона и ложись рядом с его трупом, как рэйо.
Тресса скрестила руки на груди и смерила Падеру презрительным взглядом.
– Ладно, Брин, договорились. Раз эта старая ведьма против, я согласна. Сделай у платья подол покороче, а вырез поглубже. Я достаточно молода, чтобы привлечь мужчину.
Брин с улыбкой смотрела ей вслед. Дождавшись, когда Тресса скроется из виду, Падера хлопнула Хранительницу по плечу.
– С такими, как Тресса, надо пожестче. Если хочешь чего-то от нее добиться, скажи, что ей это запрещено. – Старуха подмигнула. – А теперь убери мокрые листки с пола.
Глава 11
Тэчлиоры
Они падали наземь, словно листья. Не могу представить, каково приходилось Тэшу в лесу. Я оставалась в лагере, писала книгу, занималась с Трессой и ужасно, ужасно за него волновалась.«Книга Брин»
Стрела пролетела мимо. Раз не ранен, значит буду жить. Тэш лежал на земле; под локтями потрескивала сухая листва, в живот упирался корень дерева, ноздри щекотал запах влажной почвы. Юноша вгляделся сквозь заросли желтеющего папоротника: из замшелой коры каштана торчала предназначенная для него стрела – флюгер, указывающий расположение врага. Он обполз вокруг ствола, перебрался на безопасную сторону и прислушался.
Тэш не знал, сколько товарищей погибло; его люди были обучены не кричать. Жертвы точно есть: нельзя попасть под залп и не понести потерь. Как выяснилось, эльфы – прирожденные лучники, а после первой битвы в Харвудском лесу рхуны перестали надевать металлические доспехи. Еще один шаг – и Тэш был бы мертв. Иногда удача творит чудеса, не подвластные даже рунам Оринфар.
– Эй, старшина! – раздался тихий голос из зарослей папоротника.
– Что, Мик?
– Что мне делать?
Мик – новичок, до настоящего Тэчлиора ему далеко. Воины из легиона Тэша обучались семи дисциплинам, которые тот позаимствовал у галантов. Многим такая наука казалась нелепой – слишком долго, слишком сложно, слишком опасно. За пять лет только Бригам Киллиан освоил все дисциплины. Те, кто добился успеха хотя бы в одной, вступали в элитное подразделение Харвудских Тэчлиоров. Поскольку отряду не хватало боевой мощи, Тэшу приходилось привлекать не до конца обученных воинов. Мик из таких: семнадцатилетний юнец, впервые попавший в Харвуд.
Трудно поверить, в его возрасте я уже сражался в этом проклятом лесу. Правда, на тот момент я был совсем взрослым: зверства галантов в Дьюрии заставили меня повзрослеть.
Первый рейд в Харвуд – самый трудный. Даже годы тренировок не могли подготовить к неописуемому ужасу, который испытываешь, ожидая нападения невидимого врага.
– Оставайся на… – Тэш взглянул наверх, – южной стороне дерева. Ты ведь за деревом?
Послышался шорох.
– Теперь – да.
Тэш подивился, как фрэи упустили Мика. Чудо, что его не подстрелили.
– Затаись и не высовывайся.
– Мы прорвемся?
– Мы пока живы, Мик, а эльфы любят пострелять. Не бойся, все будет хорошо.
С шуршанием, напоминающим шорох ливня, густую листву рассекли стрелы. Тэш, целый и невредимый, три раза громко свистнул, перекатился влево и вскочил, обнажив мечи. Два шага, прыжок, еще три шага. Он побежал прямиком к большим деревьям, но в последний момент вильнул в сторону. Рядом со щекой что-то прожужжало – то ли стрела, то ли шершень. Через миг в плечо ударился кусочек коры. Точно не шершень.
Фрэи, устроившие засаду, прятались на деревьях. «Нападай и беги» – вот их тактика, и весьма успешная. Единственный ее недостаток – прежде чем сбежать, приходилось сперва спуститься на землю.
Клен.
Тэш сосредоточился на дереве с красными листьями и раскидистыми ветвями, на которые легко забраться. После долгих лет, проведенных в стычках с фрэями, ему не было нужды видеть врага, чтобы понимать, где тот находится. В него полетело несколько стрел, а в Мика – ни одной, значит, эльфов меньше, чем Тэчлиоров. Четверо или пятеро; меньшим отрядом они не нападают. На стрелах – белоснежное оперение. В Харвуде нет белых птиц, светлые перья остаются такими недолго, значит, лучник – из новобранцев. Фэйн отправляет на войну все более молодых бойцов. Тэш предположил, ему предстоит схватиться с неопытными юнцами, если, конечно, это слово можно применить к тем, кто прожил на свете пару сотен лет.
Сзади раздался короткий вскрик: либо один из эльфов сорвался с ветки при неудачной попытке слезть (что маловероятно), либо один из Тэчлиоров опередил своего командира. Впрочем, вскоре настроение Тэша улучшилось: он заметил в прогалине двух фрэев, точнее, их заостренные уши, поворачивающиеся туда-сюда, как у оленей. Враги закутались в серо-зеленые плащи, помогающие сливаться с листвой. Эльфы украли секрет рхунов по изготовлению луков, поэтому Тэш счел справедливым позаимствовать их идею о маскировке. В результате было сложно определить, кто перед тобой – враг или друг, – пока фрэи не зашевелились. Двигались они совсем как олени.
В промежутке между ударами сердца в Тэша полетели две стрелы. Он услышал гудение тетивы и среагировал по наитию: взмахнув обоими мечами, перерубил тонкие древки. Одна стрела чуть не попала ему в сердце.
Два эльфа в широких зеленых капюшонах смотрели на него, открыв рты.
– Теперь ваша очередь, – произнес Тэш по-рхунски, понимая, что враги его не поймут.
Ему нужно было привлечь их внимание. Главное – вывести эльфов из равновесия, тогда они становятся беспомощными, как котята. Новички, недавно попавшие в Харвудский лес, вздрогнули и не заметили приближения Эдгера и Аткинса. Стрелы полетели почти бесшумно; эльфы упали, не успев даже вскрикнуть.
– Ну вот и все, – удовлетворенно произнес Эдгер, обыскивая труп врага.
В тридцать восемь герой Грэндфордской битвы считался стариком, отчасти из-за седины в бороде и намечающейся лысины. «Фрэи мне плешь проели», – говаривал он.
– Думаешь, все? – разочарованно протянул Тэш и огляделся, надеясь, что боевой товарищ ошибся.
– Похоже на то. – Эдгер передал стрелы Аткинсу, осмотрел эльфийский лук и отшвырнул в сторону. – Снова пацаны, им и века не исполнилось.
Оставив мертвые тела на земле, три воина повернули к тропе.
– Что за ерунда, – возмущенно произнес Тэш. – Сколько всего их было?
– Пятеро.
– И все? Пару лет назад Серые Стрелы сидели на каждом дереве!
– Что ж, так бывает, когда дичь в лесу заканчивается, – заметил Аткинс. – Сперва Харвуд принадлежал им, а теперь – нам.
– Здесь по-прежнему опасно, – произнес Эдгер, указывая на заросли папоротника. Там лежал Мик со стрелой в глазу.
– Все-таки высунулся, – вздохнул Тэш. – Еще потери есть?
– Не-а, – доложил Эдгер. – Бригам ранен в руку, не серьезно.
– Как его угораздило? Он что, махал фрэям?
– Пойди разбери. Парень такой же чокнутый, как ты.
– Да ладно!
– Это не комплимент.
– Не могу с тобой согласиться.
К ним подошел еще один новобранец, Варгус из клана Мэлен.
– Что с Энвиром? – спросил Тэш.
Эдгер кивнул на Аткинса. Коротышка-южанин, отрастивший раздвоенную бороду, к которой Тэш никак не мог привыкнуть, запихивал эльфийские стрелы в переполненный колчан.
– Все с ним нормально.
– Он вообще ничего не делал, – заявил Варгус. – Я держался рядом. Говорят, галанты – великие воины, а этот просто смотрел, и все.
– Они никогда ничего не делают. – Из-за деревьев появился Бригам с окровавленной рукой. – Не могут защититься от своих, потому что их бог им, видите ли, запрещает. На месте Энвира я бы выбрал другого бога.
– Да уж, как-то глупо, – согласился Эдгер.
– Вот поэтому из галантов остались только Энвир, Тэкчин и Нифрон.
– А сколько всего их было? – полюбопытствовал Варгус.
Бригам задумался.
– Сэбек, Ворат и Григор погибли в Грэндфордской битве, верно?
Тэш кивнул.
– Эреса убили здесь, в лесу. Выходит, семеро.
– Нет, восемь, – поправил Тэш. – Мэдак, брат Эреса, погиб в Рэне еще до Грэндфорда. – Он огляделся. – А где Энвир?
– Выслеживает сбежавших белоперых, – ответил Варгус. – Сказал, хочет выяснить, в каком месте они переправляются через реку.
Вскоре подтянулись и остальные, за исключением погибшего Мика, а также Хораса и Плайна, стоявших в дозоре. Энвир подошел последним. Он не входил в отряд Тэчлиоров; Тэш попросил его помочь выследить эльфов.
Энвир был самым тихим и задумчивым из галантов. Вытянутое лицо, заплетенные волосы и пристрастие к веревкам и узлам отличали его от шумных, ищущих славы фрэйских воинов. Он не пил хмельного, не горланил песни и часто молился. Тэш понятия не имел, о чем эльф может просить своего бога; вряд ли о долгой жизни, они и так живут долго. В свободное время Энвир завязывал и развязывал узлы или придумывал новые, делал кожаные ожерелья и браслеты, хитроумными способами заплетал косы. Тэш считал, это оттого, что Энвир был единственным галантом не из инстарья: он принадлежал к асендвэйр, племени охотников и следопытов.
– Ну что? – спросил юноша у фрэя.
Тот вздохнул и отрицательно покачал головой.
– Плохо. Тогда давайте похороним Мика.
– А разве нам не нужно возвращаться? – поинтересовался Бригам, бинтуя руку. – У нас встреча, помнишь?
Тэш забыл.
– Сегодня должна прийти мистик.
– Тэтлинская задница, точно! – Тэш провел рукой по влажным от пота волосам. – Мы уже опоздали!
Бригам кивнул.
– Проклятье! Ладно, возвращаемся.
– А как же Мик? – спросил Аткинс. – Мы не можем оставить его здесь.
– Он умер и никуда не спешит, а мы торопимся. Если Сури убьют в моем лесу, одним ушатом дерьма от Нифрона не обойдусь. Мойя с Персефоной меня повесят.
– Надо его похоронить. Нельзя оставлять человека гнить без погребения. Хочешь, чтобы к тебе явился его призрак?
– Мик точно заявится. – Эдгер взглянул на мертвеца, удивленно смотрящего в небо. – Обозлится и выследит.
– Нет времени, потом похороним, – ответил Тэш. – Если опоздаем, пусть лучше за мной гонится мертвый Мик, чем живая Мойя.
Рядом с шатром стояла женщина.
Лагерь Тэчлиоров представлял собой горстку убогих палаток. На веревках сушилась грязная одежда, вонь которой не мог перебить даже запах дыма от костра. Пока воины находились в лагере, Тэш не настаивал на железной дисциплине. Куда ни кинь взгляд, всюду ели, пили и спали полуголые мужчины, валялись яблочные огрызки и прочие объедки. Мистик, казалось, ничего этого не замечала: она сосредоточенно смотрела на восток.
Тэш много лет не видел Сури. В последний раз они встречались на похоронах Рэйта, а впервые он заметил ее в Тирре. Ему было четырнадцать, ей примерно столько же. Тогда она ходила в странной одежде, разговаривала с животными и играла с морскими волнами. Прошли годы; Сури стала женщиной, но одевалась по-прежнему странно – кожаный жилет и пояс из звериных зубов сменились на фрэйскую ассику.
– Извини, что опоздал, – произнес Тэш.
На лице девушки отразилось удивление. Она его не узнала.
– Я – Тэш, старшина Северного легиона и командир Харвудского авангарда. – Юноша снял с плеч вещевой мешок и бросил на землю рядом с флягами для воды. – Добро пожаловать в наш скромный приют.
Сури оглядела палатки, словно впервые их увидела.
– Меня предупредили о твоем приходе. Я постараюсь, чтобы тебе здесь было удобно, хотя у нас тут не так хорошо, как в Драконьем лагере.
– Далеко до башни?
– До башни? – Тэш взглянул на Эдгера и Бригама, снимавших обмундирование.
– До Авемпарты, – пояснила Сури.
– Не волнуйся, она досюда не достанет.
– Я успею добраться до темноты?
– Погоди-ка. – Тэш застыл на месте. – Ты ведь не собираешься идти туда?
– Тебе нельзя, – вставил Бригам. – Даже если тебя с ног до головы разрисовать рунами Оринфар, это слишком опасно.
– Миралииты день и ночь стоят на страже, – пояснил Энвир, наливая воду в кружку.
– Точно, – подтвердил Тэш. – Заклинатели патрулируют тот берег. Это такая игра.
– Игра? – переспросила Сури.
– Ну да. – Тэш сбросил последнее снаряжение и улегся на землю, подложив под голову мешок с яблоками. Неподалеку росли дикие яблони, и осенью воинам удалось собрать неплохой урожай. Бринкс и Плайн попытались сделать сидр – безуспешно. – Для них это вроде рыбалки. Они разрушили мост и теперь ловят нас будто на удочку. Подкарауливают в подходящем месте, а потом то дерево упадет, то берег обвалится, то волной кого-нибудь смоет. Персефоне не понравится, что ты собираешься к реке.
– Она меня и послала.
– Зачем?
– Чтобы поговорить с фрэями и закончить войну.
– Шутишь? – воскликнул Тэш. – Если сунешься к башне, тебя тут же убьют.
– Не волнуйся, – улыбнулась Сури и снова взглянула на восток. – Меня пригласили.
Глава 12
Авемпарта
Каждый из нас крепок задним умом, но когда впервые пробираешься сквозь чащу страха и сомнений, все кажется запутанным и сложным.«Книга Брин»
Над извилистым шрамом дороги висели звезды. Тропа из белого гравия, испещренная пятнами лунного света, в темноте казалась волшебным проходом в мир неизведанного. Сури видела в ней знак от Вогана, говорящий, что она следует в правильном направлении, однако мысль, куда может привести этот путь, ее пугала. Девушка не питала иллюзий относительно своего будущего, ей было точно известно – она должна идти до конца. Чтобы стать бабочкой, придется дорого заплатить. Сури и не предполагала, что платежей окажется так много.
Тэш и его товарищи остались в лагере. Они вызвались сопровождать ее, но мистик даже без Искусства почувствовала их облегчение, когда сказала, что пойдет одна.
Выйдя на открытое место, девушка замедлила шаг. Она ожидала увидеть мрачный силуэт на фоне звездного неба, однако при виде Авемпарты у нее захватило дух. Посреди реки вздымалась сияющая остроконечная башня, похожая на прекрасную даму в серебряно-голубом платье, стоящую на краю мира, торжествующе воздев руки к небу.
Завороженная видом, Сури запоздало заметила, что под ногами уже не гравий, а ровная поверхность скалы. Приблизившись к краю обрыва, она смогла подробнее рассмотреть Авемпарту, ее балконы, освещенные окна, галереи и лестницы. Девушке никогда не доводилось видеть подобного строения. Оно не было грубо вкопано в землю, вытесано из камня или сложено из мертвых деревьев. Башню не заставили существовать, ее пригласили в этот мир. Она казалась частью Элан, так же, как реки, горы и леса.
Внезапно Сури ощутила связь – она смотрела на Авемпарту, а та на нее.
По крайней мере, кто-то точно смотрел.
Ты – Мовиндьюле? Или кто-то другой?
Искусство не давало четких ответов. Обычно оно проявлялось в дурных предчувствиях, необъяснимом желании в определенный день остаться дома, ясном понимании, что нужно выбрать то, а не это. Голос Элан слышен всем, просто заклинатели умеют слушать.
Сури молча ждала. Ее охватил страх. На ней не было рун Оринфар: руны помешают пользоваться Искусством и тем самым повредят цели ее визита.
Слова Арион, обращенные к Персефоне, преследовали девушку, будто запах сирени теплым летним днем. Мой народ думает, что рхуны – животные, бездумные твари. Поэтому не испытывает вины, убивая вас. Точно так же вы спокойно убиваете оленей. Я знаю. До встречи с тобой я тоже так думала. Нам нужно доказать моему фэйну… всем фрэям, что вы заслуживаете жизни, достойны уважения и независимости. Если они увидят, что мы похожи, то осознают свою ошибку.
Сури не сомневалась, что сможет защититься от Искусства, – по крайней мере, один на один, – но не была уверена, что ей удастся противостоять силе Авемпарты, наполненной миралиитами. Девушка морально подготовилась к нападению, но решила не устанавливать щит. Я пришла сюда не сражаться. Крепко сжав посох Туры, она ждала, когда правитель башни нанесет удар.
Этого не случилось.
Сури порадовалась, что ее тело не взорвалось и в нее не ударила молния, но… Что дальше?
Девушка стукнула посохом в землю и набрала воздуха в грудь.
– Есть тут кто? – позвала она.
Рев водопада заглушил ее слабый голос. Миралииты знают, что я здесь. Сури чувствовала, как ее разглядывает огромный глаз. Шли минуты, но по-прежнему ничего не происходило.
Мистик уселась на край обрыва, свесив ноги, съела яблоко и бросила огрызок в сторону башни. Тот исчез в водяном тумане.
– Это просто невежливо. – Девушка встала, забралась на скалу повыше, раскинула руки и загудела. Гудение умиротворяло, уравновешивало силу, исходящую от водопада. Сури стукнула посохом о камень, и тот ответил. Она смяла его, вытянула, как делал Гиффорд при изготовлении горшков, и направила струю камня в сторону башни.
Не успел мост достичь противоположного берега, как Сури уже ступила на него. Пришлось его расширить, потому что от водяных брызг камень стал скользким, а порывы ветра грозили сбросить ее в водопад. Вот будет глупо свалиться отсюда. Всесильная рхунская заклинательница летит вверх тормашками!
Чувствуя, как мост прогибается под ногами, Сури подняла со дна реки каменную опору и взглянула на Авемпарту. Она надеялась, Искусство даст ей знать, если миралииты решат атаковать с помощью воды или ветра, однако ночь была тиха и безмятежна.
На половине пути Сури взглянула на реку, вслушалась в рев водопада и ощутила отчаянное сопротивление. Раньше она не задумывалась, что испытывают капли, срываясь с огромной высоты. Наверное, им страшно, ведь когда-то они были дождем. А может, они ничего не помнят, – кто же помнит момент своего рождения? Девушка посочувствовала каплям. В детстве она без тени сомнения перебиралась по скользким от росы упавшим стволам через глубокие овраги. Они с Минной ничего не боялись. По правде говоря, Минна – воистину мудрейшая из волчиц – обычно не хотела следовать за подругой и все равно подчинялась. Теперь же Сури растеряла безрассудную отвагу. Это стало особенно очевидно, пока девушка шла по узкому каменному мосту. Она не боялась, просто держалась настороже. Ноги не дрожали, но бежать не хотелось. Наверное, годы украли мою храбрость, зато подарили мудрость.
Сури направлялась к широкому балкону, по обеим сторонам огороженному перилами. В центре ограждение отсутствовало, словно балкон служил причалом. Вытянуть камень из башни оказалось проще, чем из скалы на берегу: он с легкостью двинулся навстречу мосту, будто привык к такому обращению.
Балкон и мост соединились. Сури помедлила и, поскольку молния не поразила ее на месте, двинулась вперед. Ступив на балкон, она неожиданно почувствовала облегчение. Удивительно, ведь теперь я прямо в логове врага. Рев водопада звучал более приглушенно, ветер улегся. Вокруг стало непривычно тихо.
Не успела Сури сделать и трех шагов, как на нее нахлынула столь мощная волна силы, что голова пошла кругом. Послышался громкий треск: камень башни вернулся на место, а мост развалился и рухнул в водопад.
– Добро пожаловать в Авемпарту, – произнес кто-то по-фрэйски.
Дверь отворилась, оттуда вышли четверо фрэев. Во главе процессии шел старик с длинной седой бородой и жидкими волосами. Борода, седина и морщины делали его похожим на рхуна.
– Я – Джерид. – Он оценивающе взглянул на девушку. – Ты говоришь по-фрэйски?
– Разумеется, – ответила Сури с эстрамнадонским акцентом.
Арион объясняла, что фрэи из разных частей Эриана говорят по-разному и обращают внимание на «диалектные различия». Эстрамнадонское произношение, гораздо более правильное, чем говор, на котором общаются инстарья, внушает большее уважение.
Джерид улыбнулся.
– Мы тебя ждали.
Сури оглянулась на разрушенный мост.
– Безопасность прежде всего, – извиняющимся тоном произнес старый фрэй. – Пойми меня правильно, идет война. – Он поднял руку, и двери отворились. – Прошу за мной.
На мгновение Сури почувствовала укол страха; обычно такой предупреждает о плохой погоде, но сейчас речь явно идет не о грозе или заморозках.
Я посреди озера. До другого берега столько же, сколько до нашего.
Отбросив сомнения, Сури решительно направилась к фрэям, облаченным в одинаковые темные балахоны с капюшонами. Никто из них не вымолвил ни слова. При мысли о том, что ей предстоит проникнуть внутрь, девушке стало дурно: ее угнетало, что придется ограничить свою свободу стенами здания, даже столь красивого, как Авемпарта. Не следует проводить много времени в помещении, говорила Тура. Наша крыша – небо, наш пол – земля. Если запираться между стен, ты защитишь себя от того, что снаружи, но в то же время убьешь то, что внутри. Жить в клетке – все равно как на дне озера. Там нет воздуха, нечем дышать… в общем, ты понимаешь.
Страх перерос в ужас.
Что если я не смогу выйти?
Сури безумно боялась замкнутых помещений или, еще хуже, быть погребенной заживо. Она унаследовала этот страх от Туры; та взяла со своей подопечной обещание не закапывать ее тело, а сжечь. Превратиться в пепел и взлететь в небеса представлялось ей лучшим исходом, чем гнить под землей. Крепко сжав посох, мистик вошла в башню. Ее опасения тут же развеялись: внутри оказалось совсем не так, как она ожидала.
Сури не заметила ни ламп, ни факелов, тем не менее в Авемпарте было светло – от стен исходило мягкое голубоватое свечение. На высоком сводчатом потолке красовалась затейливая роспись из ветвей и листьев, гладкий пол напоминал поверхность озера, резные перила выполнены в виде вьющейся лозы. Каждая деталь дышала красотой и заботой. Башню наполняли звуки, наводящие на мысли о доме: приглушенное гудение водопада, веселое журчание фонтанов, шум ветра, похожий на шорох листьев. Под потолком порхали птицы, распевая о летней неге и цветущих полях. Они ели из кормушек, купались в фонтанах и спали в гнездах из ткани и веревок.
Джерид провел Сури вверх по лестнице, через роскошные залы и внутренние мосты, соединяющие башни. Все это время он наблюдал за ней: девушка чувствовала осторожное, разведывающее прикосновение Искусства. Наконец они вошли в маленькую комнату, менее пышно обставленную, чем остальные: всего два стула и стол, зато из окна открывался вид на звезды.
Старик снял плащ и сел. Сури последовала его примеру. Фрэи, шедшие за ними по пятам, зашептались. Резким взмахом руки Джерид велел им удалиться.
– Извини их, – огорченно произнес он. – Они впервые видят рхуна, да еще в ассике.
– Я не обижаюсь, но мне любопытно: почему вы не протянули для меня мост? Не очень-то вежливо с вашей стороны.
Джерид как будто удивился.
– Я ожидал опытного заклинателя, которому не нужно помогать перейти реку.
Сури осталась при своем мнении – с гостями так не поступают. Джерид не внушал ужас, как Гриндал, и больше походил на престарелого рхуна, чем на фрэя, поэтому она слегка расслабилась.
Миралиит налил из фарфорового чайника две чашки чая.
– Вы в Рхулине пьете чай?
Девушка кивнула, потом, решив, что одного кивка недостаточно, добавила:
– Да, конечно. Мы завариваем разные травы. Одни – для удовольствия, другие – в медицинских целях. – Ей наконец представилась возможность щегольнуть словом «медицинский», правда, она сомневалась, что правильно его употребила. Впрочем, лицо Джерида не выдало ни намека на ошибку. – Арион терпеть не могла чай из ивовой коры.
Старый фрэй оживился.
– Я слышал, ты ее ученица. Это правда?
Сури кивнула и снова отругала себя за невежливость. Следует больше разговаривать; нужно убедить его, что рхуны – цивилизованные, думающие люди.
– Арион помогала мне… – Она чуть не сказала «стать бабочкой», – изучать Искусство.
– И теперь ты считаешь себя миралиитом?
Даже без Искусства было ясно – это ловушка.
– Нет. Миралииты – сословие фрэев, а я человек. Я не могу быть миралиитом.
Девушка ожидала, что Джерид поразится ее разумным рассуждениям, однако тот оставался бесстрастным.
– Тогда кто ты?
Хороший вопрос. Ответ «бабочка» вряд ли придется миралииту по душе, хотя сама Сури видела себя именно так. Ее называли по-всякому: рхунская заклинательница, ведьма, колдунья, чародейка. Ни одно из этих названий не подходило, поскольку каждое имело оскорбительный оттенок. К тому же для фрэя рхунские слова ничего не значат. Нужно придумать что-то более понятное, фрэйское, например…
– Я – Цензлиор.
Джерид удивился и даже встревожился.
– Ты знаешь, что означает «Цензлиор»?
– Странно, если бы не знала. – Сури дружелюбно улыбнулась. – Стремительный ум. Фэйн Фенелия так называла Арион, а Арион – меня.
Фрэйский чай отличался от рхунского – более душистый, словно заваренный из цветов.
Джерид обеими руками прижал чашку к груди; левая слегка тряслась. Мистик не чувствовала его страха – скорее всего, слабость была вызвана возрастом.
А вдруг он притворяется, как я?
Фрэи проиграли все битвы в Харвудском лесу, кроме первой, и находились на грани поражения. В начале войны Сури приняла заметное участие в ослаблении их позиций. Именно она сотворила Гиларэбривна, помогшего рхунам одержать победу при Грэндфорде. Джерид заставил ее создать мост не только ради того, чтобы подтвердить свою личность: то была проверка. Он не знал, что мистик наотрез отказалась строить переправу для Нифрона и его армии, и вполне обоснованно волновался. Для него ставки гораздо выше, чем для меня. Я рискую только собственной жизнью, но если нам не удастся договориться о мире, это может означать уничтожение его расы.
– Я здесь, чтобы обсудить окончание войны, – произнесла Сури, желая успокоить опасения Джерида.
– Нифрон уполномочил тебя вести переговоры?
– Меня уполномочила Персефона. Она – вождь моего народа.
– Разве вождь твоего народа не Нифрон?
– Он ее муж.
Фрэй вытаращил глаза. До этого силой Искусства девушка ощущала лишь мертвую тишину, теперь же – волну изумления с ноткой отвращения. Впрочем, все моментально стихло.
Не желая показаться неопытной или слишком доверчивой, Сури спросила:
– А вы уполномочены говорить от имени фэйна?
– Нет. Мне приказано убедиться, что ты действительно существуешь. Теперь, когда мы, так сказать, перешли мост, я доложу о ситуации и получу дополнительные инструкции. Однако… – Джерид поставил чашку и встал. – Уже поздно, ты проделала долгий путь. Было невежливо с моей стороны не предложить тебе поесть и отдохнуть. Ты – наша почетная гостья, мы сделаем все ради твоего комфорта. Я прикажу приготовить комнату и угощение, а завтра мы решим, как быть дальше. Желаешь принять ванну?
Сури не знала, что ответить. Она терпеть не могла купаться и никогда не понимала, почему Арион так любит плескаться в воде. Сама идея казалась нелепой: от грязи все равно никуда не деться, зачем ее избегать? Она не холодная, как снег, и не горячая, как… баня. Почему быть мокрым лучше, чем грязным? Тем не менее, Арион принимала ванну при каждом удобном случае. Опасаясь, что ее сочтут дикой и невежественной, Сури произнесла:
– С удовольствием. Дорога была чрезвычайно грязной.
Джерид понимающе улыбнулся.
– Разумеется. Я прослежу за приготовлениями. А теперь прошу меня извинить.
С этими словами он вышел, оставив Сури наедине с чашкой ароматного чая.
Сури не спалось. Она всегда плохо спала в четырех стенах: там было слишком тихо и – другого слово не подобрать – слишком мертво. Настоящая жизнь – под облаками и звездами, среди деревьев и травы. Мистик лежала без сна, наблюдая, как в свете первых утренних лучей башня меняет цвет с голубого на золотистый. Комната была очень красивая, в ней имелась дверь, закрытая, но, к счастью, не запертая снаружи: девушка убедилась в этом немедленно после ухода Джерида и проверяла еще несколько раз в течение ночи. Если бы ее заперли, Сури бы проделала дыру в стене, и наплевать, что об этом подумают фрэи. Она не сомневалась, что с помощью силы Авемпарты способна воздвигнуть целый город.
Отчасти поэтому она и не могла уснуть: ее прямо-таки трясло от избытка энергии. Искусство, многократно усиленное водопадом, искушало, призывало попробовать свои возможности. И все же… этот прилив сил был не самым мощным в жизни Сури. Бывало и мощнее.
Вскоре после восхода за ней пришли.
Раздался вежливый стук в дверь, и в комнату вошел широко улыбающийся Джерид со сворой бритоголовых миралиитов, с подозрением косящихся на Сури. Один из заклинателей нес небольшую деревянную шкатулку.
Это что, подарок?
– Надеюсь, ты хорошо спала? – поинтересовался Джерид.
Сури только улыбнулась в ответ.
– Я получил указания и сделал все необходимые приготовления для твоей транспортировки.
– Тран-спор-ти… что? – Девушка понятия не имела, о чем идет речь, и оттого чувствовала себя неловко.
Должно быть, я выгляжу полной дурой.
– Ах, да… – Джерид прикусил губу.
Он удивлен, что я не понимаю. До этого я неплохо справлялась, а теперь…
– Для такой важной персоны, как ты, я заказал карету.
Услышав еще одно незнакомое слово, Сури поморщилась. На сей раз миралиит, кажется, понял.
– Карета… у вас тоже есть такие. Коробка на колесах, которую тащат лошади.
– А, телега!
Джерид улыбнулся, хотя и не кивнул. Сури предположила, что слово «телега» ему незнакомо. Что, приятно чувствовать себя невеждой?
– В этом нет необходимости, – сказала она. – Я могу идти пешком, так даже удобнее.
– Ехать гораздо лучше. Путешествие будет долгим. – Фрэй снова улыбнулся.
– Куда я еду?
– В Эстрамнадон, нашу столицу. Мы хотим, чтобы тебе было комфортно.
– Я думала, мы обсудим все здесь.
Джерид опять улыбнулся. Сури не понравилось выражение его лица.
– Фэйн желает провести переговоры с тобой лично. Рхун, владеющий Искусством, – невиданное чудо. Для него важно, чтобы ты познакомилась с его народом. Большинство фрэев никогда не видели рхунов, и их представление о вас, уж прости, далеко от приятного. Фэйну будет легче, если все увидят, какая ты на самом деле, как хорошо разговариваешь на нашем языке. Мирные переговоры должны проходить между равными. Фрэям нужно убедиться, что ты равна им, иначе они сочтут фэйна слабым и не поймут, почему он пошел на уступки перед народом, который стоит намного ниже нас.
«Вряд ли я увижусь с фэйном», – вспомнила мистик собственные слова. Тогда она спорила с Арион по поводу ее плана, как остановить войну. В те времена заклинательница считалась преступницей, Сури только постигала Искусство и не представляла, как добиться аудиенции у правителя фрэев. С тех пор все изменилось.
Доводы Джерида казались убедительными, к тому же Арион всегда хотела, чтобы Сури встретилась с фэйном лицом к лицу.
– Хорошо, – сказала она. – Я поеду.
– Замечательно. Да, кстати… – Джерид перевел взгляд на деревянную коробку. – Есть одна небольшая формальность. – Миралиит, державший шкатулку, поднял крышку. Внутри лежал металлический обруч.
Сури узнала его – такой же носил Малькольм. На нем имелось маленькое, но отвратительное устройство, которое не позволяло снять обруч с шеи.
Прежде чем она успела заговорить, – а ей было что сказать, – Джерид произнес:
– Таково необходимое условие для личной аудиенции. К фэйну, как и к любому правителю, нельзя входить с оружием. Надеюсь, ты понимаешь – было бы безумием позволить могущественной вражеской заклинательнице приблизиться к фэйну. Даже фрэям не разрешается носить оружие в его присутствии, хотя нам запрещено убивать друг друга. Разумеется, мы не можем допустить, чтобы ты вошла в покои нашего вождя, вооруженная Искусством.
Тут Сури заметила, что на внутренней поверхности обруча выгравированы значки. Они были хорошо ей знакомы – она сама рисовала такие же на повязках для Арион.
– Оринфар.
Джерид кивнул.
– Ты должна сложить оружие, только тогда мы сможем продолжить.
Сури смотрела на ошейник. Персефона ни о чем подобном не упоминала. Интересно, она знала? Вряд ли.
– Понимаю, это неприятно, – произнес Джерид. – На твоем месте я бы отказался. Однако войди в наше положение: мы не знаем, вдруг ты замышляешь убить нашего правителя. Учитывая твое могущество, было бы безответственно позволить тебе пересечь реку, не то что приблизиться к фэйну.
Сури не сводила глаз с металлического обруча. Она помнила, с каким трудом Роан сняла такой же с Малькольма. А еще она сама видела, как страдала Арион, лишенная возможности использовать Искусство.
– Позволь спросить, – вкрадчиво поинтересовался Джерид. – Ты разрешила бы нашему лучшему воину принести на переговоры с вашим вождем свой самый острый меч? Разве ты рискнула бы жизнью… как ее имя?
– Персефона.
В таком свете предложение Джерида показалось девушке вполне разумным. И все же…
– Почему я не могу поговорить здесь, с вами, а потом вы поговорите с фэйном? Это займет больше времени, но…
– Тогда остальные фрэи в Эстрамнадоне тебя не увидят. Члены совета, главы племен просто не поймут, почему фэйн склоняется перед низшей расой. – Джерид покачал головой. – Нет-нет, боюсь, выход только один: ты отправишься в Эстрамнадон, а мы обеспечим, чтобы ты не стерла его с лица земли.
Сури вспомнила разрушенный Нэйт и предположила, что старому фрэю известно о ее причастности к его уничтожению. В любом случае, он прав.
Вероятно, на ее лице отразился страх, потому что Джерид закрыл крышку.
– Вижу, тебе неуютно. – Он махнул миралииту, державшему шкатулку. – Сотворите мост на западный берег. Прости, что ничего не вышло, – обратился он к Сури. – Все равно спасибо, что пришла и попыталась закончить войну.
«Война неизбежна, но однажды, когда обе стороны пресытятся кровопролитием, правда о тебе поможет им найти достойный предлог для ее прекращения. Ужасно, что многим придется погибнуть, чтобы вожди наконец поняли очевидное», – вспомнила Сури слова Арион.
– Подождите, – сказала она.
Миралииты застыли в дверях.
Если бы меня действительно хотели убить, мне не позволили бы пересечь реку.
– Допустим, я это надену. Вы предоставите мне безопасный проход к фэйну и обратно?
– Разумеется, – подтвердил Джерид. – Я лишь не хочу, чтобы ты делала то, в чем не уверена.
Сури попыталась прощупать заклинателя, но Искусство не помогло ей прояснить его намерения.
Если не соглашусь, тогда получится, что Минна, Рэйт и Арион погибли зря. Как я могу отказаться, если Малькольм предрек мне этот путь? Что хорошего в бабочке, которая боится летать?
– Ради заключения мира я согласна.
Услышав щелчок замка, Джерид облегченно вздохнул.
Получилось. Теперь она у нас в руках!
Еще мгновение назад он чувствовал исходившую от Сури силу, словно жар огромного костра. Рхунка обладала поразительной мощью – неудивительно, что она едва не убила Мовиндьюле и могла создавать драконов. Впрочем, стоило ей надеть ошейник, огонь погас. Женщина, величавшая себя Цензлиором, превратилась в обычную тупую тварь, а Джерид отлично знал, как с такими обращаться.
– Только посмотрите на нее, – глумливо объявил он. – Изменница одела ее в нашу одежду, обучила нашему языку и нашему Искусству, но она ничем не отличается от любого другого рхуна. Фэйн правильно сделал, что вывел ее из строя. Теперь мы точно закончим войну. Никаких мирных переговоров – мы сотрем с лица земли толпу дикарей, посмевших выступить против нас.
Рхунка вскочила на ноги и замахнулась своей длинной палкой. Осцилл попытался отобрать ее, девчонка огрела его по голове.
– Ты меня обманул! – завопила она.
Джерид щелкнул пальцами. Палка вырвалась из ее рук и отлетела в дальний угол. Однако это все, что ему удалось сделать. Ошейник мешал рхунке пользоваться Искусством, но также не позволял Джериду и другим миралиитам утихомирить ее или подчинить своей воле. Пришлось применить физическую силу. Рхунка двигалась быстро, зато фрэев было больше, и они с легкостью загнали дикую тварь в угол. Девчонка пыталась лягаться и царапаться, ее скрутили кожаными ремнями.
Четверо миралиитов подняли Сури и понесли прочь.
– Заприте ее хорошенько, – приказал Джерид.
Глава 13
Мой принц
Мне кажется, детей нельзя не любить, но таких негодяев, как Гронбах и Мовиндьюле, наверное, даже родная мать не любила.«Книга Брин»
Мовиндьюле с отвращением наблюдал, как Трейя строит башню из веточек, собирает бурые сосновые иглы, сухие листья и пучки пожелтевшей травы. Служанка вынула из мешка ошкуренную палочку толщиной с большой палец, а также маленький лук, потом достала доску длиной с фут и ножом вырезала в ней углубление. В доске имелось три таких углубления, все обгоревшие.
Она уже делала это раньше! Уму непостижимо.
Мовиндьюле растянулся на земле, подложив под голову мешок с одеждой. В темноте квакали лягушки и стрекотали сверчки. Светлячков не было видно, наверное, сезон уже прошел. Принцу стало прохладно; он поплотнее закутался в плащ и решил не отвлекать Трейю – пусть занимается своим делом. В дороге не так уж много развлечений.
Поместив конец палочки в углубление, Трейя намотала вокруг нее тетиву лука и принялась водить им туда-сюда. Верхний конец палки она прижала камнем, а нижний уперла в доску. Через несколько секунд показался дым. Трейя остановилась.
У нее что, руки устали?
Но нет, служанка не выглядела утомленной. Она сделала ножом в доске надрез от края до углубления. Рядом с другими углублениями имелись такие же надрезы. Закончив, Трейя вытащила из кучи веток сухой лист с загнутыми краями, положила его на большой кусок коры, установила сверху доску так, чтобы лист находился под надрезом, и продолжила тереть тетиву о палку. Когда дым появился во второй раз, она всем весом навалилась на конструкцию, так что Мовиндьюле слышал только скрип тетивы и треск дерева.
Принц внимательно наблюдал, огонь все не появлялся. Трейя снова остановилась.
Что-то не так. Может, дерево отсырело?
Нимало не смущаясь, служанка отодвинула доску. На листе остался комок дымящейся древесной пыли, вывалившейся из отверстия. Она осторожно перенесла его в гнездо из сухой травы и, низко склонившись, принялась дуть. Гнездо задымилось – сперва еле-еле, после нескольких энергичных выдохов дым повалил сильнее. Трейя поместила гнездо рядом с башней из веточек и продолжила раздувать, пока не появился язычок пламени.
Заметив взгляд Мовиндьюле, она самодовольно улыбнулась.
– Ты что, каждый раз проделываешь все это ради чашки чая? – поинтересовался принц.
– Конечно, господин. – Трейя осторожно подложила веточку в крошечный костерок, подкармливая его, точно птенца, и снова глупо улыбнулась.
Мовиндьюле больше не мог этого терпеть. Он вскочил на ноги, подошел к костру, затоптал его и расшвырял растопку по сторонам.
– Что за убожество!
Принц хлопнул в ладоши. Из-за деревьев сами собой выкатились три больших бревна и встали на то место, где только что стояла башня из веточек. Мовиндьюле потер ладони, промычал мелодию и сжал кулак. Бревна вспыхнули.
– Вот это, Трейя, настоящий огонь.
– Конечно, господин. – Служанка попятилась.
– Страшно представить, чем ты еще занимаешься. Носишь ведрами воду из реки? Чинишь одежду с помощью иголки и нитки? – Мовиндьюле приподнял плащ и внимательно оглядел свою ассику. – Феррол вседержитель, такое ощущение, будто я живу с рхункой. Может, ты воешь на луну и поклоняешься солнцу, как эти дикари?
– Разумеется, нет!
Оскорбив ее веру, Мовиндьюле разжег еще один огонь. Трейя гневно смотрела на своего принца, сжав кулаки.
– Феррол – единственный бог, кого я признаю. – Она…
– Она? – перебил Мовиндьюле.
Выбитая из колеи столь простым вопросом, Трейя кивнула.
– Да, господин. Она…
– Ты считаешь, Феррол – женщина???
Служанка снова кивнула.
Мовиндьюле не разбирался в религии. Он исправно посещал церемонии в середине зимы и в середине лета, но не особо вслушивался в проповеди Волхорика: от монотонного голоса священника его клонило в сон. Религиозное образование принц получил у Гриндала, считавшего миралиитов богами. Разумеется, подобные воззрения не могли не привести к кризису веры. Однако Гриндал всегда высказывался о Ферроле в мужском роде, да и Волхорик вещал «его заветы», «его благословение».
– Умалины говорят… – начал Мовиндьюле и осекся, заметив, что Трейя угрюмо отвернулась. – Ты не веришь священникам?
– Не пристало мне перечить высокородным фрэям. – Служанка принялась собирать свои инструменты для разведения огня.
– С чего ты взяла, будто Феррол – женщина? Или тебе хочется так думать, потому что ты сама женщина?
И вновь он удостоился злобного взгляда, одного из тех, что преследовали его почти всю жизнь и сопровождались словами «мой принц». Обычно Трейя величала его «господин» или «ваша милость», но стоило ему пройтись в грязных сапогах по ковру, опоздать на зов отца или по забывчивости уморить голодом золотую рыбку, она обращалась к нему именно так и награждала подобным взглядом. От слов «мой принц», произнесенных обвиняющим тоном, у Мовиндьюле с самого детства мороз шел по коже.
Трейя прислуживала ему чуть ли не с рождения, возможно, даже была его кормилицей, хотя он старался об этом не думать: такие мысли вызывали тошноту. Обычно Мовиндьюле не обращал на нее внимания, однако недавно вдруг осознал, что только с ней способен находиться подолгу. Она не доставляла неудобств, как разношенная обувь, и, кажется, по-настоящему его любила.
– Взгляд – не ответ, – с вызовом заявил он. – Я задал прямой вопрос.
– Меня так бабушка учила. – Трейя отвела глаза и принялась укладывать доску, лук и камень в мешок.
– Мне казалось, ты из сословия гвидрай.
Служанка затянула тесемки и усмехнулась.
– Разве гвидрай не могут знать о Ферроле чего-то, что не известно умалинам?
– Э-э… ну да, иначе зачем нужны умалины? Ты еще скажи, будто твое племя строит дома лучше эйливинов или… нет, разводить огонь лучше миралиитов вы точно не умеете.
– Почему вы в этом уверены, мой принц?
Мовиндьюле скривился. Как она умудряется так выговаривать эти два слова? Будто камнем по стеклу.
– Гордость – это… – Трейя замолчала. В ее взгляде вместо насмешки появилась жалость.
Служанка прикусила губу, отвернулась и принялась разбирать очередной мешок.
Мовиндьюле весь день слышал звяканье этого мешка о спину Трейи. Он не знал, что там внутри, но звук его ужасно раздражал.
Трейя достала оттуда котелок и сковородку.
– Нам нужна вода, господин. С вашего позволения, я…
Принц поднял руку, останавливая ее.
Рядом с дорогой протекал небольшой ручей. Мовиндьюле развел костер с помощью силы бегущей воды – шутка, понятная лишь миралииту.
Он поднял со дна три водяных шара – точно так же, как в Айрентеноне, когда впервые пришел туда в качестве младшего советника. Тогда Видар отругал его, Трейя же с благоговейным ужасом смотрела, как переливающиеся шары падают в котлы.
– Если вы нагреете воду, костер нам не нужен, разве что отпугивать медведей. Хотя вы и с этим справитесь, верно? – Служанка достала из мешка овощи и принялась нарезать их на кусочки. – Полагаю, вы и дом для нас можете построить, так ведь? – Ее тон нельзя было назвать одобрительным, но и сарказма в нем не ощущалось.
– Что ты хочешь сказать? – спросил Мовиндьюле.
Трейя бросила на него деланно невинный взгляд.
– Ты что-то там говорила про гордость.
– Правда? Не припомню.
«Худшая ложь, какую я слышал. Она даже не пытается притворяться, – подумал принц. – Наверное, она вообще лгать не умеет. Зачем ей?»
– Как думаете, трудно будет везти рхунку в Эстрамнадон? – поинтересовалась служанка, чтобы сменить тему.
Надо же, оказывается, ей известно, куда и зачем мы направляемся. Трейя не задавала вопросов, однако явно знала больше, чем положено. Челядь вечно подслушивает по углам. Интересно, чьи речи подслушала ее бабушка? Надо же, Феррол – женщина! И что она может знать о гордости? Впрочем, сейчас Трейя точно ничего не расскажет. Слуги – как мыши: если застать врасплох, можно разговорить, если вспугнуть – убегут, и не поймаешь.
– Нет, – ответил Мовиндьюле, снова укладываясь на землю. – Самое трудное – управляться с лошадью, которая везет клетку. Не люблю лошадей.
– Рхунка сидит в клетке?
– А как еще обращаться с опасным зверем?
– Разве она представляет опасность?
Мовиндьюле понимал ход ее мыслей: если он способен отпугнуть медведя, почему боится какой-то дикарки? Однако принц хорошо помнил, как удирал с высокой скалы неподалеку от Алон-Риста, спасая свою жизнь. Джерид тогда заметил: «Одним талантом тут не обойдешься. Удар был такой силы, что мне показалось, у Авемпарты есть башня-близнец».
Мовиндьюле до сих пор не понимал, как это возможно. Джерид тоже. Еще мгновение, и они бы оба погибли.
Погибли.
Тогда принцу едва исполнилось двадцать шесть. Как глупо – погибнуть в столь юном возрасте! По лику Элан бродят толпы выживших из ума тысячелетних старцев, а я бы умер, не успев прожить и четверти века!
Мысль внушала тревогу. Даже если на рхунке заколдованный ошейник и она заперта в клетке, Мовиндьюле все равно не горел желанием с ней встречаться. К сожалению, Джерид не мог снять ни одного миралиита с наблюдательного поста на реке, а принц как раз оказался свободен. Более того, он уже знал, на что эта тварь способна, и не склонен был ее недооценивать.
– Любой дикий зверь опасен, – криво улыбнулся Мовиндьюле. – Но пока я рядом, тебе не о чем беспокоиться. Я – миралиит, а она – всего лишь жалкая рхунка.
Назад: Часть II
Дальше: Глава 14 На берегу
