Солнце уже клонилось к закату, когда Рэйт постучался в дверь Кайпа. На сей раз он был не один: рядом с ним стояли Мойя и Малькольм. Оконце открылось. Часовой недовольно оглядел незваных гостей.

– Порик, отворяй, – приказала Мойя.

Стражник перевел взгляд на Рэйта.

– Э-э… я…

– Живо открой ворота, или я вгоню стрелу тебе в череп.

Часовой моргнул. Оконце захлопнулось; огромные бронзовые створки медленно открылись.

Порик оказался на удивление низкорослым фрэем с белесыми волосами. Он обитал в сторожке, заваленной грязными мисками, пустыми кружками и опилками. На столе аккуратными рядами стояли деревянные фигурки животных. Часовой со страхом и негодованием глазел на Рэйта.

– Да ты не бойся, – успокоил его Малькольм. – У Рэйта сломана рука. Ему не так-то просто будет тебя придушить.

– Непросто, – подтвердил дьюриец. – Но вполне возможно.

Порик вытаращил глаза и невольно поднес руку к горлу. В другое время Рэйт бы улыбнулся, но сейчас у него было слишком мрачное настроение. Он ничего не имел против стражника: фрэй всего лишь делал свое дело. Видимо, кто-то приказал ему впускать Рэйта только на официальные собрания. Чтобы наконец увидеться с Персефоной, Рэйт решил прибегнуть к помощи Мойи. Сури, недолюбливавшая Нифрона, с радостью ухватилась бы за возможность «повеселиться», однако Рэйт не хотел поднимать шум, пока точно не узнает, что происходит. Мойя – Щит Персефоны, никто не запретит ей проводить его к кинигу. А если Нифрон все-таки попытается чинить препоны, вот тогда можно будет обратиться к Сури.

– Осторожно, вон та ступенька разваливается. Обычно я просто ее перепрыгиваю, – предупредила его воительница.

Мойя не поверила, что Нифрон специально не пускает Рэйта к Персефоне, однако не смогла найти убедительную причину, почему киниг отказывается с ним встречаться. При обычных обстоятельствах она спросила бы разрешения у Персефоны, прежде чем приводить к ней Рэйта, но нынешние обстоятельства были далеки от обычных. Началась война, Рэйт ранен, Персефона прошлой ночью едва не погибла. Времени становилось все меньше и меньше, и когда Рэйт спросил Мойю: «А что бы ты почувствовала, если бы Тэкчин лежал при смерти, а тебя бы к нему не пустили?» – она тут же согласилась помочь.

Миновав семь лестничных пролетов, они оказались на самом верху Кайпа. Здесь было промозгло и пусто. Алон-Рист мог по праву считаться олицетворением красоты и удобства, однако в Кайпе оказалось еще неуютнее, чем в Дьюрии. Несмотря на холод, голод и пронизывающий ветер, соплеменники Рэйта пели песни и танцевали, всюду разносился детский смех. В Кайпе же стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь эхом шагов.

– Мы перенесли Персефону в Обитель, – пояснила Мойя. – Когда-то там жил Алон-Рист – тот самый, в честь которого назван город. Он был единственным фэйном из племени инстарья, поэтому здешние фрэи его боготворят. Алон-Рист правил всего пять лет, пока не погиб в битве. Его покои так и оставили в неприкосновенности. – Она оглянулась. – Ты лучше ничего не трогай. Фрэи здесь над каждой пылинкой трясутся.

Перед дверями стояли знакомые охранники: Григор, Эрес и Тэкчин. Они играли в камни, и Тэкчин явно выигрывал.

– Я только тебя попросила постоять на страже, – возмущенно воскликнула Мойя, обращаясь к Тэкчину.

– Мне стало скучно, – ответил тот. – Я же не умею вырезать фигурки из дерева, как Порик, так что мне оставалось только грызть ногти от скуки.

– Мы не могли этого допустить, – добавил Григор.

– Вот уж спасибо, – съязвила Мойя, но потом, смягчившись, поцеловала Тэкчина. – Ты очень меня выручил.

Смущенный фрэй повернулся к Рэйту.

– Я смотрю, ты заработал пару царапин? – спросил он, указав на его руку.

– Не смог найти общий язык с великаном, – ответил дьюриец, бросив косой взгляд на Григора, подпирающего макушкой потолок.

– Да эти грэнморы просто скоты, – заявил Григор. – Только и умеют, что отрывать рхунам головы.

Эрес и Тэкчин изо всех сил закивали, и Рэйт – в который уже раз – так и не понял, шутят они или нет.

Мойя отворила дверь, и он вошел внутрь.

В Обители оказалось несколько комнат. На стенах висели гобелены с изображениями битв, по углам стояли статуи полуобнаженных фрэев с копьями или дротиками. Резные кресла с парчовыми сиденьями, золотые вазы и подсвечники добавляли обстановке роскоши. Рэйт впервые видел такое богатство. Уму непостижимо: все это великолепие – всего через реку от его родной хижины, слепленной из навоза. Интересно, кто-нибудь из дьюрийцев знал об этом? Вряд ли кому-то могло прийти в голову, что такое вообще возможно.

Несмотря на пышность, покои казались нежилыми. Все здесь было слишком уж чистым и аккуратным. Не дом, а гробница. Рэйту не понравилось, что Персефона находилась в столь неуютном месте.

Он двинулся вперед, осторожно ступая по коврам. Дверь в дальней части зала отворилась, оттуда вышла Брин. Девушка с улыбкой махнула ему, чтобы он подошел ближе.

– Тебе повезло, она только что проснулась. Я буду снаружи.

Рэйт дождался, когда Брин уйдет, а потом оглянулся на дверь, ведущую в спальню Персефоны.

Он взялся за дверную ручку, и на мгновение его охватило желание все бросить и сбежать.

Рэйт прекрасно понимал, что Нифрон не удерживает Персефону насильно. Он давно уже это понял, просто боялся взглянуть правде в глаза. Тяжело вздохнув, он повернулся, чтобы уйти.

– Рэйт, – раздался голос Персефоны. – Рэйт, ты здесь?

Он медленно открыл дверь и заглянул внутрь.

Персефона лежала на огромной кровати с балдахином, укрытая толстыми расшитыми одеялами и окруженная шелковыми подушками. В спальне не было окон; три масляные лампы наполняли воздух чадом и копотью. Пахло чем-то неприятным.

– Мне показалось, Брин с кем-то разговаривает.

– Брин… э-э… она вышла.

– Заходи.

Персефона была прекрасна. Рэйт боялся, что рэйо изуродовал ей лицо. Если не считать бледности, киниг выглядела хорошо.

Рэйт медленно приблизился к кровати. На небольшом столике стояли чашки и склянки, пестик и ступка, а также плошки с какими-то порошками – они-то и издавали незнакомый запах.

– Я слышал про рэйо. Ты цела?

– Не вполне. – Персефона провела рукой по животу. – Порезы очень глубокие, так что я почти не могу двигаться, поэтому валяюсь здесь, пока остальные сражаются. Чувствую себя бесполезной. Я же киниг. Конечно, я не ожидала, что поведу воинов в атаку, как Рэглан, но все же надеялась хотя бы посмотреть на сражение.

– Ты выполнила свою задачу: привела нас сюда, дала нам шанс выжить. Мы просто обязаны победить.

Персефона взглянула на руку Рэйта и сочувственно поморщилась.

– Это было ужасно?

– Смотря кого спрашивать. Те, кто наблюдал со стен, считают, что все прошло прекрасно. – Он помрачнел. – Вэдон убит. А еще Курт, младший сын Тоупа, и Хэнсон Киллиан.

Рэйт заметил, как Персефона опечалилась, и не стал продолжать.

– Ну и еще кое-кто, не знаю их по имени, – солгал он и, чувствуя свою вину за то, что ложно обвинил Нифрона, добавил: – Неприятно признавать, но Нифрон здорово придумал нанести руны на доспехи и отправить лучников Мойи против миралиитов. Превосходное решение.

– Почему тебе неприятно это признавать?

Рэйт подошел ближе и коснулся покрывала тремя пальцами, выглядывающими из-под повязки.

– Потому что он мой соперник.

– Соперник?

– Разве нет?

Персефона растерянно смотрела на него.

– Я решил, он нарочно не пускает меня к тебе. Но это ведь не так?

– Нет, не так.

Она попыталась приподняться на подушках и тут же скривилась от боли.

– Осторожнее, – забеспокоился Рэйт.

– Ничего, ничего, – прошептала Персефона, с трудом восстанавливая дыхание.

– Точно?

– Да. – Боль отступила. Персефона выглядела скорее огорченной, чем рассерженной. – Значит, ты пытался увидеться со мной?

– Сперва я приходил почти каждый день, потом, когда наступила зима, все реже и реже. В конце концов я понял намек. Мне говорили, что ты занята, и я верил, потому что мне нужно было во что-то верить.

Персефона молча отвела взгляд.

– Ты любишь его?

– Сложно сказать. Он… – Слова застряли у нее в горле. Она взволнованно разгладила покрывало. – Он попросил меня стать его женой.

Рэйт от ужаса лишился дара речи. Когда он был маленьким, старший брат Дидан однажды подкрался к нему сзади, приставил кинжал к горлу и прошептал: «Не двигайся». Сейчас он чувствовал себя точно так же. Слова Персефоны повисли в воздухе, воздвигнув между ними невидимую преграду. Рэйт ждал, что она расскажет ему, как дала Нифрону от ворот поворот, и рассмеется от одной мысли об этом. Но Персефона молчала. Молчание длилось так долго, что он не выдержал:

– Ты спала с ним?

– Нет! – вскинулась она. – Дело не в этом.

– А в чем тогда?

– Моя личная жизнь тебя не касается.

Удар пришелся в цель. Год назад, когда Коннигер пытался убить Персефону, она бы так не сказала. Год назад она умоляла Рэйта остаться; ей хотелось, чтобы он был частью ее личной жизни. Когда он попросил ее руки, она ответила, что до сих пор скорбит по мужу и пока не готова к новому браку.

Должно быть, Персефона прочитала его мысли по лицу.

– Послушай, Рэйт, я ведь теперь киниг. Мне нужно думать о благе кланов. Ты совершенно прав: Нифрон – превосходное решение.

– Он дал нам возможность выжить. Мы с ним объединили рхунов и инстарья. Вместе мы можем…

– Я опоздал, да?

Слова «мы с ним» решили дело. Теперь они пара.

Рэйт отвел взгляд, рассматривая шелковые покрывала и большую кровать, достаточно просторную для двоих. Он пробирается сюда тайком или живет с ней открыто? Он спит здесь каждую ночь? На какой стороне кровати?

– Я просто хотела сказать, что без Нифрона мы обречены. Он знает, как воевать с фэйном, и удерживает инстарья от…

– Ты уже все решила. Ты собралась за него замуж.

Персефона не ответила.

– Ты ведь выйдешь за него, да?

Она опустила глаза.

– Так будет лучше для всех.

Рэйт замер, чувствуя, как боль распирает грудь, просачивается между ребрами. Словно копьем в сердце. Отличный удар.

Я опоздал. Я просто думал, что она… Он судорожно вздохнул.

– Персефона, ты когда-нибудь меня любила?

Она вся напряглась, лежа в подушках. Брин привела ее в порядок и причесала, чтобы она выглядела как можно лучше, вынося ему приговор. У Персефоны по-настоящему верные подруги: Мойя привела его сюда, а Брин открыла дверь.

– Рэйт, дело не в любви. Ты и сам должен понимать, – серьезно произнесла она. – Если я откажу Нифрону, мы потеряем его поддержку…

– Ты отказала мне. Разве я ушел? Разве я повернул против тебя?

– Он – не ты.

– И в чем же разница?

– Ты, как себялюбивый мальчишка, предложил мне сбежать в сказочную страну, где всегда светит солнце и нет забот. Ты хотел, чтобы я бросила своих близких, а Нифрон предлагает их спасти.

– Себялюбивый? Ты называешь меня себялюбивым? Я отказался от своей мечты и остался с тобой. Остался, хоть и понимал, что это глупо. Ты говоришь, Нифрон предлагает спасти твой народ. А кто вызвался на поединок за пост кинига? Кто дрался против претендента от гула-рхунов? Зачем было мне это делать? Думаешь, я ради себя старался? Нет! Зато Нифрон старается как раз для себя, уж поверь мне. Это он себялюбец, а не я. Что-то я не видел его сегодня на поле боя. – В словах Рэйта сквозили горечь и злорадство. Он хотел бы сказать по-другому, но уже не мог остановиться. – Я чуть не погиб, когда великан махнул молотом и убил сразу трех человек. Это я спасал твоих близких. А где был Нифрон?

– Он не мог…

– Еще как мог. Просто не захотел. – Рэйт возвысил голос. – Я предлагал тебе уйти со мной, потому что мне казалось, нам не выстоять против фрэев, а еще я знал, что такое война. Я рос среди людей, которые жили войной. Я видел, что она делает с теми, кто проводит жизнь в битвах, и с теми, кто остается дома. Может, я ошибался, и у нас есть надежда на победу. Но я не ошибся в том, что война делает с людьми… и все равно остался. И я хочу сказать еще кое-что. Я люблю тебя. Нифрон не любит, а я люблю. И мне казалось… ты тоже меня любила.

Персефона бесстрастно смотрела на него. Камень. Она как камень, холодная и неподвижная. Настоящий киниг.

– Ты меня любила? Ты меня любишь?

– Нет, – ответила она.

Наступила тишина.

На поле боя постепенно привыкаешь к грохоту сражения. В звоне металла о металл можно расслышать ритм. Поединок – это дуэт, в котором каждый из противников играет свою партию, пока один точный удар не достигает цели. Тогда музыка битвы замолкает и наступает тишина. Рэйт стоял, слушая такую тишину. Он раскрылся, и удар Персефоны пришелся точно в цель. В ее глазах было удивление, страх и сожаление – так смотрят новобранцы на учениях, если им случайно удается зацепить соперника.

– Неважно, – тихо проговорил Рэйт. – Это уже неважно. Мои чувства к тебе не изменить. Я почти ничего не знаю о любви, но одно мне известно точно – от нее так просто не избавишься.

Персефона стиснула покрывала. Она хотела что-то сказать, но Рэйт еще не закончил. Она должна выслушать его; по крайней мере, та Персефона, которую он знал, заслуживает того, чтобы дослушать до конца. Он чувствовал себя так, будто не отказ получил, а только что узнал, что женщина, которую он любил, умерла, скончалась некоторое время назад. Его не пригласили на похороны, тем не менее он решил произнести эпитафию.

– Я полюбил тебя с первого взгляда. Может, с того мгновения, как впервые увидел в лесу, а может, когда ты заговорила со мной, как с человеком, несмотря на то что я дьюриец. Знаю, ты не можешь полюбить меня – то ли из-за того, что по-прежнему любишь Рэглана, то ли из-за того, что хочешь выйти за Нифрона. Но это не имеет значения, потому что… – Его голос дрогнул. – Потому что даже сейчас… даже сейчас…

Его голос сломался, как в свое время отцовский меч, только теперь нет рядом верного Малькольма и спастись не удастся. Рэйт развернулся и направился к выходу. Он так долго мечтал хоть одним глазком взглянуть на Персефону, а теперь единственное, чего ему хотелось, – оказаться подальше отсюда.

– Рэйт! – позвала Персефона, но он не остановился.

Он молча прошел мимо ожидающих в коридоре. И почему, когда не надо, от зевак нет отбоя?

– Что с тобой? Что случилось? – окликнула его Брин.

Рэйт медленно побрел прочь, вытирая слезы.