Книга: Славянское колесо года. Похороны мух, весенние заклички и золовкины посиделки
Назад: Летние праздники
Дальше: Троица
Семик
В четверг, за три дня до Троицы отмечали Семик, а вся неделя до Троицы нередко называлась Семицкой. Этот праздник был связан с поминальными обрядами.
В среду, накануне Семика, в России поминали усопших «на убогих домах, божедомках или скудельницах».
В четверг, когда наступал Семик, люди шли на могилы родителей, чтобы помянуть их. После поминовения там же, у могил, ели принесенные с собой драчены — обрядовое блюдо Семика. Сначала драченой называли жаренный на сковороде пирог, круглый и плоский, похожий на яичницу и блин. Позже в городской среде драченами называли круглое печенье, которое также пекли в Семик, например в Москве. Обязательно ели яичницу.
Смоленское кладбище, поминки. Картина неизвестного автора. 1881 г.
Wikimedia Commons
Однако чтобы начать обстоятельный разговор о том, что из себя представлял Семик, надо разобраться, кто такие «заложные» покойники, или «мертвяки».
«Заложные» покойники и гноища
Восточные славяне в своих поверьях различали два типа усопших. Первый тип — «родители», то есть это предки, которые скончались от старости. Их уважали и поминали несколько раз в году. Предки после смерти пребывают где-то далеко, а к своим потомкам являются только по приглашению в отведенное для этого время и никому не вредят.
Но те, кто скончался скоропостижно, в молодости, те, кого убили, — в общем, все, кто не дожил свой срок на земле, становились «мертвяками», или «заложными» покойниками. К таким покойникам относили самоубийц, пропавших без вести и умерших от переизбытка алкоголя. Также «мертвяками» считали колдунов и ведьм. Все они были недостойны почитания и регулярного поминовения, кроме того, они могли навредить людям, например забрать их срок жизни себе. Считалось, что «заложные» покойники доживают свой век за гробом и обитают они либо на месте своей смерти, либо на своей могиле, то есть не так далеко от людей, и даже показываются им время от времени. Согласно поверьям, «заложные» покойники поступали в распоряжение нечисти и работали на нее. Как правило, «родители» и «мертвяки» не пересекались во время обрядов, но бывали и исключения. Хоронили «заложных» покойников не на кладбищах вместе со всеми, а за церковной оградой, на обочинах дорог, в болотах и оврагах.
В Пермской губернии во время поминок родственников хозяева оставляли угощение для «чистых» покойников на столе, а для «заложных» — под столом. То есть неправильно умерших не лишали поминальной трапезы, но и за общим столом им сидеть не полагалось.
Много примет и страшных историй связаны с самоубийцами. В ряде местностей верили, что самоубийцу нельзя переносить куда-либо с места смерти, иначе он будет все время туда возвращаться. Но если перенести труп самоубийцы через перекресток, то его дух собьется с дороги и дальше не пойдет. А пойти он может запросто, потому что «утопленники и повесившиеся необычайно шибко бегают».
В Ярославской губернии место, где удавился повешенный, считалось нечистым, мимо него ходили только с молитвой.
Но хоронить неправильно умерших все равно надо было, а в городе, например, не зароешь повешенного прямо под деревом. Поэтому в городах и деревнях появились «убогие дома», они же жальники, гноища, скудельницы. Сторожили такие места божедомы (божатые, богорадные).
Убогий дом (большая часовня) в городе Арзамасе. Негатив неизвестного автора. 1928 г.
© Государственное бюджетное учреждение культуры Нижегородской области «Нижегородский государственный историко-архитектурный музей-заповедник»
В «Холмско-Варшавском епархиальном вестнике» перечисляют тех, чьи тела отправляли в гноища: «На убогих домах устраивались сараи с одной большой могилой. Сюда свозились тела всех умерших насильственной или внезапной смертью и потому не воспользовавшихся перед кончиной молитвами и таинствами церкви. Здесь же полагались тела казненных, утонувших, сгоревших, замерзших, погибших от убийц, странников, нищих…»
В 1619 году патриарх Филарет добавил в этот невеселый список тех, «кто вина обопьются, или зарежутся, или с качелей убьются».
Патриарх Адриан еще больше ужесточил правила и постановил самоубийц и убитых преступников хоронить только в лесу или в поле и не поминать их на Семик.
В убогие дома тела, как правило, попадали так: «Тела убитых и замерзших… привозятся в Земский приказ, где выставляются на три или четыре дня. Если не найдется родственников и знакомых, то отвозятся в большое подземелье со сводами, называемое божьим домом. Там складываются по сто и по двести трупов, которых священники весной отпевают, засыпав землей».
В Москве таких убогих домов было несколько: при церкви Святого Иоанна воина, на Божедомке, в Звонарях, при церкви Успения Божьей Матери на Могильцах, при Покровском монастыре и др.
В Семик патриарх посылал священнослужителей отпевать всех неправильно умерших. Это был настоящий крестный ход, за которым следовали богомольцы и нищие. Тела хоронили за счет пожертвований, после погребения начиналась панихида, а заканчивалось все раздачей милостыни бедным. В итоге в подобных могилах накапливалось немало непогребенных тел, и лежали они там до четверга седьмой недели после Пасхи, то есть до Семика, или до Покрова Богоматери. Так продолжалось, пока Екатерина II не отменила убогие дома, и панихиду стали служить по всем безымянным погребенным и умершим «несчастною смертью»: «Может быть, вы знали, но я не знал, что до 1770 года существовал в разных местах России, в том числе и в Угличе, такой обычай: всех “несчастно умерших” (т. е. насильственною или случайною смертью) в течение целого года не хоронили, но складывали в убогий дом, где трупы и оставались до Семика. В этот день их погребали. Мне рассказывали это те, которым передавали это очевидцы; говорят — есть еще в городе и такие, которые это помнят. Екатерина уничтожила этот вредный обычай».
Но когда скудельницы запретили, обычай поминать на них усопших исчез и сменился традицией поминать всех умерших. Но березку продолжали наряжать, и современники автора по-прежнему иногда носили ее в Марьиной роще с песнями. Первая песня, которая открывала шествие, звучала так:
Ах, во поле липинка стоит,
Во поле кудрявая стоит,
Под липинкой бел шатер.
В том шатре стоит стол,
За тем столом девица,
За тем столом сидит красная —
Шьет ширинку золотом,
Нижет узду жемчугом.
Ехал мимо молодец:
— Бог на помощь девица!
Бог на помощь красная!
Шить ширинку золотом,
Низать узду жемчугом.
Не мне ли ширинка?
Не мне ли уздечка?
— Не по молодцу ширинка,
Не по твоему коню уздечка!
Сохранился подробный рассказ о праздновании Семика в городе Дедюхине Пермской губернии, опубликованный в выпуске «Пермских епархиальных ведомостей». В Дедюхине Семик начинался в полдень, когда колокольный звон созывал всех жителей в храм. Затем все собравшиеся и священнослужители отправлялись на кладбище, где сначала молились за всех погребенных в безымянных могилах. В часовне на кладбище хранился стол 1770 года. В Семик его выносили на общую могилу и устраивали скромную поминальную трапезу на пожертвования собравшихся. После поминали похороненных в собственных могилах.
«…Два или три священника с 12 до 5 часов безостановочно служат над могилами… и не остается на кладбище ни одной могилы, над которой бы не возглашено было: “Со святыми упокой и вечная память”».
Жители Вятского края считали, что в Семик следует поминать утопленников, и устраивали на кладбище поминки, которые переходили в буйства. На Смоленщине в Семик запрещалось мыться, нельзя было стирать или полоскать белье — иначе в семье кто-нибудь утонет. В некоторых районах России совершали обрядовые обходы полей. В Нижегородской и Владимирской губерниях делали Семика и Семичиху — парные чучела из соломы и тряпок, которые символизировали мужское и женское начала. Где-то вместо чучел были ряженые, а где-то люди просто украшали деревце, ходили с ним по деревне, пели песни и просили одарить их чем-нибудь.
Семик, береза и Зеленые Святки
В Семик не только поминали умерших — Семик начинал троицко-семицкий обрядовый цикл, который в народе называли Зелеными Святками. Во время Зеленых Святок люди украшали дворы и жилища зеленью и цветами. В этой традиции просматриваются остатки языческих обрядов, связанных с культом растительности. То, что Семик был одним из трех главных летних праздников, подтверждают слова старинной костромской песни:
Как у нас в году три праздника:
Первый праздник — Семик честной,
Другой праздник — Троицын день,
А третий праздник — Купальница.
В это время заканчивалась весна, наступало лето, в природе все зеленело и расцветало, земля наполнялась силами, чтобы принести урожай. Поэтому, с одной стороны, Семик связан с культом растительности, с другой — с женским началом, но не потому, что только женщина способна принести в мир новую жизнь. Как вы помните, жизненный цикл природы сравнивали с человеческой жизнью. Семик, предваряющий пик жизненных сил природы, был еще и праздником молодых девушек, которые тоже еще не вступили в свою зрелую пору, не стали женщинами. Многие семицкие обряды восходили к языческому обычаю инициации, когда повзрослевших девушек принимали в род как будущих матерей, поэтому мужчины в них не участвовали.
Особая роль в обрядах отводилась березе — дереву, олицетворяющему девичью чистоту и весеннее обновление. Ее ветви использовались для украшения домов, церквей, дворов, а в некоторых регионах березу «завивали» — наряжали венками, лентами, сплетали ее ветки, водили вокруг нее хороводы, пели особые песни:
Завью венок на березке
Да пойду по улице,
Кому венок подарю —
Того милым назову.
Во многих фольклорных текстах и ритуалах береза становится символом женского начала. Часто она противопоставляется дубу — мужскому символу. В белорусских свадебных песнях срубленная береза означала замужество или смерть девушки; а в причитаниях «белыми березами» называли умерших сестер.
Березу связывали и с нечистой силой: на березах сидят русалки, с помощью срубленных березок можно было вызвать лешего, в сказках восточных славян невинная погубленная девушка превращается в березку. Березу ассоциировали с миром смерти. В Калужской области про умирающего говорили, что он в «березки собирается». В Беларуси верили, что под кривой березой похоронен невинный человек.
Иллюстрация к песне «Ай во поле! Ай во поле…». Литография В. Васильева. 1887–1889 гг.
New York Public Library Digital Collections
В Костромской губернии считали, что девушка, которая первой села в тени украшенной на Троицу березки, выйдет замуж в этом году.
На Русском Севере березу использовали, когда готовили баню для невесты: березовые ветки втыкали в щели внутри бани, а вдоль ведущей к бане дорожки ставили шесты с украшенными березовыми вениками. По возможности баню для невесты растапливали березовыми дровами.
Береза участвовала и в восточнославянских похоронных обрядах: гроб выстилали берестой или листьями и прутьями березового веника, ими же наполняли подушку для умершего.
При этом березу часто использовали как оберег. Березовые прутья, венки, веники охраняли от нечистой силы и болезней. Если положить на чердак березовые ветки, то они защитят от молнии и града. Чтобы продукты не тронули грызуны и насекомые, березовые ветки втыкали в огороде и оставляли в амбарах.
Венок
Для наших предков венок был не просто украшением из цветов, трав или листьев, а важным ритуальным предметом. Как и другие обрядовые вещи (например, чучело), его после церемонии либо уничтожали, либо сохраняли в качестве оберега.
Венки часто использовались в народной медицине: из их зелени готовили настои, окропляли больных, а высушенные венки применяли для окуривания. В русских семицко-троицких обрядах существовало два вида венков: обычные травяные и сплетенные из ветвей живой березы.
Обряд завивания венков или березки чаще всего проводился в Семик. Девушки отправлялись в лес, скручивали ветки березы кольцами, связывали их и через такие венки обменивались крестиками. На Троицу ветки развязывали и гадали: если венок увядал — это предвещало несчастье; если оставался свежим — сулил удачу или замужество.
В этот же день плели венки из трав, носили их на голове, гуляли в них весь праздник, а вечером бросали в реку, закидывали на деревья или относили на кладбище. Перед тем как отпустить венок на воду, его использовали для умывания. На Украине и в Беларуси венки плели во время сбора троицкой зелени, добавляя в них полынь как защиту от русалок. Их носили взрослые и дети, иногда вешали на ворота или стены хлева.
Венок из полевых цветов.
Vetre / Shutterstock
В южнорусских регионах особой ценностью обладали венки, сделанные из зелени, которой украшали церковь. В Орловской губернии их называли «святыми венками» и носили все — и мужчины, и женщины, и дети, — так как считалось, что без венка в Троицын день лучше не выходить на улицу.
Западные традиции были похожи на восточные, но венки там больше использовались как обереги для скота. Например, в Польше хозяйки надевали коровам на рога венки из полевых трав или дубовых веток, чтобы «укрепить рога». Если венок оставался на коровьих рогах до вечера, пастухи использовали его для гаданий, забрасывая на крышу хлева.
У восточных славян венок был важной частью купальских игрищ. В завершение обряда венки сжигали в костре, бросали в воду, в колодец, закидывали на деревья или относили на кладбище. Некоторые венки сохраняли для защиты полей от града, лечения болезней и борьбы с вредителями в огороде.
С венками также проводили гадания: их бросали в реку и по их движению пытались предсказать судьбу; оставляли во дворе на ночь. Если венок за ночь на дворе успевал завянуть, то хозяйке венка грозит несчастье. Венок подкладывали под подушку, чтобы увидеть вещий сон, или забрасывали на деревья: если венок зацепился с первого броска, девушку ожидало скорое замужество.
В весенне-летних обрядах венки служили не только украшением, но и важным атрибутом молодежных игр и хороводов. С ними проводились различные ритуальные действия: обмен венками, их отбирание и выкуп, бросание и ловля.
Кумление и веселье
В Семик в городе Покрове Владимирской губернии девушки рано утром брали пирог и отправлялись по домам собирать у соседей деньги, а вечером они водили хороводы, пели, плясали, а затем ели пироги и яичницу. Сначала собранные средства шли на похороны «заложных» покойников, позже их стали тратить на гулянья и угощения.
В степных поселениях девочки собирали муку, крупу, хлеб и блины, которые раздавали нищим.
В Нерехтском уезде Костромской губернии девушки пекли на Семик козули — в этой местности это были круглые лепешки в виде венков.
Когда девушки украшали березу, они обвивали деревце поясом или лентой и пели:
Береза моя, березонька,
Береза моя белая,
Береза моя кудреватая!
Стоишь ты, березонька,
Осередь долинушки.
На тебе, березонька,
Листья бумажные,
Под тобою, березонька,
Трава шелковая.
Близ тебя, березонька,
Красны девушки
В Семик поют,
Под тобой, березонька,
Красны девушки венок плетут.
Что не белая березонька
К земле клонится,
Не шелкова травонька
Под ней расстилается,
Не бумажны листочки
От ветру раздуваются,
Под этой березонькой
С красной девицей
Молодец разговаривает.
Пироги и яичница, о которых говорилось выше, упоминаются даже в песнях:
Ты не радуйся,
Дуб с горькой осиной!
Ты радуйся, белая береза!
К тебе девки идут,
К тебе красные идут,
С пирогами, со яичницей,
Со драченами.
Ходит колос по Ярилу;
Что по белой по пшенице,
Из зерна-то — коврига,
Из полузерна — пирог.
Где девушки шли,
Тут рожь густа;
Где бабы шли,
Там вымокла;
Где мужчины шли,
Там повыросла;
Где ребята шли,
Там повылегло.
Семицкая хороводная песня волжских жителей зовет девушек плясать и принять участие в праздновании:
Не дождик березу обмывает,
Здесь в роще девок прибывает.
Скачите, пляшите, красны девки!
А вы, холостые, поглядите!
С гулянья вам девушек не взяти,
А взять ли, не взять ли с доброй воли,
По батюшкину повелению,
По матушкину благословению,
По невестину рукоделию…
На лубочных картинках Семик приглашал в гости Масленицу:
Душа моя, Масленица.
Перепелиные твои косточки,
Бумажное твое тело,
Сахарные твои уста,
Сладкая твоя речь,
Русая твоя коса,
Тридцати братьев сестрица,
Сорока бабушкам внучка,
Трех матерей дочка.
Семик у чувашей всегда начинался перед Троицей в четверг и продолжался до следующего четверга. Первый четверг назывался главным Семиком, а второй — малым. В это время устраивались свадьбы. «Семик начинается дня за три до Троицы. Он празднуется молодежью, а старые и пожилые пируют, т. е. пьют вино и пиво. Молодые люди в Семик ходят по ночам в лес, где и пируют: пьют вино и пиво, пляшут, вообще сильно резвятся».
Семик в Малороссии. Картина неизвестного художника. XIX в.
Муниципальное учреждение культуры «Егорьевский историко-художественный музей»
Сохранилось описание празднования Семика в селе Степановка Пензенской губернии в XIX веке. Праздничным утром все, кто хочет участвовать в праздновании Семика, несли в заранее назначенную избу продукты: яйца, творог, масло и т. д. Затем из принесенной снеди готовили яичницу, которую брали с собой в рощу, где и съедали. Потом наступало время плетения венков. Молодежь наряжалась в венки и шла домой с песнями вроде этой:
Ой, веночки-зеленочки!
Хожу ль я, хожу ль я
Вокруг городочка.
Ищу ль я, ищу ль я
Ласкова свата!
Когда парни и девушки переходили через реку, они бросали венки в воду: если венок не тонул и кружился на месте, то не за горами встреча с возлюбленным/возлюбленной, если венок тонул — это был дурной знак, а если венок сначала покружился, а потом уплыл, следовательно, бросивший пока останется один. В деревню тоже возвращались с песнями, например:
А что, братцы, в поле-то
За пыль пылит?
Это царь-государь
Во поход пошел…
А за ним гонцы гнали
Двое, трое, четверо.
«Царь-государь!
Воротись назад:
Тебе царица
Дочь родила».
«Я для дочери
Не ворочусь назад:
Моя дочь —
Не домашний гость.
Я для сына
Ворочусь назад:
Мой сын —
Дорогой гость!»
У волжских жителей Семик был веселым праздником с представлениями и обрядовыми песнями. Крестьянские девушки пекли козули — там это были круглые лепешки с яйцами в виде венка. Девушки с козулями уходили в лес, пели и завивали ленточки, бумажки и нитки на березе, а на ее ветки вешали венки. Потом плели из березовых веток один большой венок и кумились, приговаривая: «Здравствуй, кум и кума, березку завивши!»
В романе П. И. Мельникова-Печерского есть описание семицких гуляний старообрядцев Заволжья: «В тот день под вечер, одни, без молодцев, собираются девушки. Надев зеленые венки на головы, уходят они с песнями на всполье и там под ракитовым кустом стряпают “сборну яичницу”, припевая семицкие песни. Завив венки, целуются через них и “кумятся” при звонких веселых песнях:
Покумимся, кума, покумимся,
Мы семицкою березкой покумимся.
Ой, Дид Ладо! Честному Семику.
Ой, Дид Ладо! Березке моей,
Еще кумушке да голубушке!
Покумимся,
Покумимся,
Не сваряся, не браняся!
Ой, Дид Ладо! Березка моя!»
В этом же отрывке упоминается «крещение кукушки»:
«Тут же и “кукушку крестят”. Для того, нагнув две молодые березки, связывают верхушки их платками, полотенцами или лентами и вешают на них два креста-тельника. Под березками расстилают платки, кладут на них сделанную из кукушкиных слезок птичку, и, надев на нее крест, попарно девушка с девушкой ходят друг другу навстречу вокруг березок, припевая:
Ты, кукушка ряба,
Ты кому же кума?
Покумимся, кумушка,
Покумимся, голубушка,
Чтоб жить нам не браниться,
Чтоб друг с дружкою не свариться.
С тех пор семицкие кумушки живут душа в душу целых три дня, вплоть до Троицы».
Семицкий обряд кумления не связан с христианскими представлениями о кумовстве, когда кумовьями считаются крестные. Это наследие дохристианских времен, когда все девушки одного рода считались сестрами. Давайте разберемся, при чем тут кукушка.
Крещение и похороны «кукушки»
В Калужской, Орловской, Тульской, Курской, Брянской и Белгородской областях на Троицу хоронили или крестили «кукушку». В этом обряде участвовали только незамужние девушки и женщины, прожившие в браке не больше года. Если в селе таковых не было, обряд не проводили. Молодые люди могли присутствовать только на заключительном этапе, когда организовывали трапезу, также они участвовали в общих играх. Обычно обряд проводили тайно, его тщательно скрывали от парней.
В славянской мифологии кукушка обычно теряет кого-либо из своих близких, это одинокая, несчастная птица. Обряд кумления словно восполняет ее неполноценность.
Жители Полесья и Украины считали, что 12 июля, в Петров день, — День святых апостолов Петра и Павла — кукушка давится вареником, сыром или лепешкой, поэтому после Петровского поста, который предшествовал этому дню, разговлялись сыром или чем-то содержащим сыр. В центральном Полесье иногда нарочно готовили вареники, чтобы «удавить» кукушку. Считалось, что после Петрова дня кукушка не кукует и старается спрятаться в капусте или в крапиве: так кукушка скрывается от других птиц, которые бьют ее, потому что она подкидывает свои яйца в чужие гнезда. Согласно поверьям, кукушка осталась без собственного гнезда в наказание. Также у всех славян распространено поверье, что кукушка осенью превращается в ястреба, коршуна, сокола и нападает на кур. Поэтому для обряда, символизирующего смену сезона, выбрали именно эту птицу. Кукушка — персонаж противоречивый, и относятся к ней по-разному: в некоторых районах ничего не сажают в день, когда кукушка впервые кукует, в других, наоборот, в этот день сеют лен и овес.
Образ кукушки часто связан со смертью. Это видно не только по известному всем гаданию с вопросом «Кукушка-кукушка, сколько мне жить осталось?». Целый ряд примет свидетельствует о том, что кукушка и ее кукование были недобрым знаком. «Кукушка кукует, горе вещует», — отмечается в словаре Даля. Поэтому люди старались отвести несчастье и, услышав кукование, произносили: «Хорошо кукуешь, да на свою б голову!» Если кукушка куковала около жилья, это считалось предвестием беды, смерти, несчастья, мора скота или пожара. Кукование кукушки на заходе солнца — тоже.
Кукование кукушки часто воспринималось как горький плач, причитание или жалобный зов. На Смоленщине душу умершего представляли в виде кукушки, она могла прилетать на землю побеседовать с родными. А в Тамбовской области в похоронных причитаниях к покойнику обращались с приговором: «Прилетай же ко мне кукушечкой, прокукуй мне свою волюшку». В районах на границе России и Беларуси существовал обычай оплакивать умерших с кукушкой: женщины, которые потеряли близких или которые разлучены с теми, кто им дорог, уходили в лес, ждали, когда кукушка станет куковать, и начинали выплакивать ей свое горе. То есть кукушку представляли своеобразным посредником между нашим миром и миром иным: она приносила новости с «того света», через ее умершие передавали наказы и просьбы в мир живых. Верили, что кукушка зимует в земле и появляется одновременно с гадами.
Чтобы сделать «кукушку», девушки ранним утром отправлялись рвать траву, которая в народе называлась «кукушкины слезки», то есть трясунку, смолевку или ятрышник. Траву вытаскивали с корнем, верхушку выбрасывали, а корень со стеблем наряжали так, чтобы получилась женская фигурка. При этом наряд был очень похож на наряд покойницы, одетой как невеста, — это хорошо видно на фото ниже: саван, венок или фата на голове, отсутствие фартука. Иногда изготовление «кукушки» сопровождали похоронными причитаниями.
Готовую фигурку относили на окраину села, выбирали место, где росли березы, потом либо сажали ее на дерево, либо укладывали на разостланный на земле платок. Затем над «кукушкой» сооружали что-то вроде небольшого шалаша из веток или сплетали над ней ветки двух соседних берез. После девушки «кумились»: надевали на «кукушку» маленький крестик, снимали свои кресты, вешали их на сплетенные ветки, менялись крестами или платками, приговаривая: «Ты кума, я кума!» — или пели специальные песни.
Две кукушки во гробиках.
Бернштам Т. А. Обряд «крещение и похороны кукушки». Материальная культура и мифология: [сб. ст.] / [отв. ред. Б. Н. Путилов]. Л., 1981; по лицензии CC BY-SA 3.0
Через два-три дня девушки раскумливались и хоронили «кукушку». Чтобы устроить «похороны кукушки», предмет, который представлял «кукушку», — самодельную куколку, ветку, деревце, букет — бросали в ржаном поле, оставляли под кустом или на кусте, привязывали к дереву, кидали с моста в реку. Если «кукушка» была антропоморфной, ее закапывали в землю или даже клали во что-то напоминающее гроб и зарывали. Эта часть ритуала была еще более секретной, чем «крещение кукушки», ее совершали только двое-трое девушек, а не все участницы «крещения». Девушки должна были потихоньку от всех уйти в лес или на реку и тайно похоронить «кукушку».
В селах Брянской области люди верили, что «кукушка» после символических похорон превращается в русалку. Поэтому нельзя было просто оставить ее сидеть под кустом, и девушки проводили палкой на земле черту. Так они преграждали путь русалке.
В некоторых районах на следующий день девушки приходили на то место, где они закопали или оставили «кукушку», — убедиться, что никто ее не нашел и не забрал с собой. Иногда участницы обряда сами выкапывали ее и перекладывали на дерево или бросали в рожь.
Если почитать тексты песен, которые девушки пели во время обряда, они понимали, что кумятся не только друг с другом, но и с «кукушкой»:
У меня новая кума,
У меня кукушка кума,
У меня рябая кума.
Кумушка, голубушка,
Серая кукушечка!
Давай с тобой, девица,
Давай покумимся.
Также из песен становится ясно, что символическое родство после кумления все-таки сохранялось весь год:
Кума с кумой покумимся,
Чтобы нам весь год не браниться,
Побранимся — грешны будем,
Кукушечке тошно станет.
Когда «кукушку» хоронили, тоже пели специальные песни. В них девушки прощались с «кукушкой» до следующего лета:
Прощай, прощай, кукушечка,
Прощай, прощай, рябушечка,
До новых до берез,
До красной до зари,
До новой до травы!
Ритуал «похорон кукушки» обозначал смену сезонов, календарную границу. Жители восточной части Брянской области верили, что лето наступает, когда кукушка перестает куковать. Если кукушка куковала слишком долго, то это расценивалось как предвестие беды. Часто «кукушку» хоронили, чтобы она не куковала дольше положенного срока. Кроме того, можно провести параллель между недолгим периодом, когда женщина могла рожать детей, выполняя свою «работу», и коротким сроком кукования кукушки.
Семицкие гулянья в Москве
В городах семицкие гулянья часто становились настоящим событием. Москвичи и москвички любили приезжать на семицкое гулянье в Марьиной роще. Это гулянье было официальным мероприятием, расписание движения экипажей в Марьину рощу даже печатали в «Ведомостях Московской городской полиции», а будочники украшали будки березками.
При въезде в Марьину рощу гостей встречал трактир с садом на открытом воздухе, где можно было попить чаю. Там же пел хор. Дальше было место для игр и забав: качелей, хороводов, театрализованных представлений. Наряжались на городские гулянья по-разному. Крестьянки и фабричные работницы надевали сарафаны или платья, покрывали головы красивыми платками, а горничные предпочитали более модный вариант — шляпки и чепцы. Мужчины — фабричные работники и мастеровые — сидели на траве небольшими компаниями, играли на гармошках, плясали и пели. Выступавшие артисты разыгрывали незамысловатые сценки и пели частушки:
Небылицу я скажу иль прямые враки:
Молотками на печи сено косят раки.
<…>
Подберезные грибы пустили такие толки:
Что стерегут в полях стада не собаки — волки.
Не обходилось и без излишнего употребления алкоголя: «…под каждым деревом пьют чай, закусывают и отчаянно курят, т. е. барышни и барыни. Многие выносят с собою бесчисленное количество выпивок, и класс этот не вполне счастлив, если не возвратится из Марьиной рощи пьяным до еле можахом. Побывав в этой роще, можно унести оттуда много удовольствий, потому что увидите там столько занимательных сцен, какие не приснятся иному и во сне».
Благородная публика каталась в открытых экипажах и каретах, чинно пила чай и слушала цыганский хор. Семицкие гулянья считались отличной возможностью похвастаться нарядами и продемонстрировать свой высокий статус.
«Гулянье в Семик бывало очень большое в Марьиной роще, за Крестовскою заставой, не доезжая Останкина, принадлежащего графу Шереметеву; в особенности же, если гулянье 1 мая от дурной погоды не бывало или не удалось, то в Семик в Марьиной роще народа бывало премножество и катались в каретах.
В Духов день гулянье во дворцовом саду в Лефортове, больше для купечества и для Замоскворечья. В саду гулянье было для пеших, и щеголихи с Ордынки и бог весть откуда являлись пренарядные, в бархатах и атласах, с перьями, цветами, в жемчугах и бриллиантах».
Семик, или Гулянья в Марьиной роще. Рисунок Алексея Грачева. 1845 г.
Wikimedia Commons
По мотивам семицких гуляний композитор Степан Иванович Давыдов и танцовщик и балетмейстер Исаак Михайлович Аблец в 1815 году создали балет-дивертисмент «Семик». Поэт и литературный критик Петр Андреевич Вяземский так писал о нем: «Особенно памятен мне один дивертисмент, под названием, кажется, “Семик”. Тут на выбор подобрано было все что ни есть лучшего в московском театре по ведомству пляски и пения. Молодой Лобанов в роли цыгана, с черною бородою и в ярко-красном архалуке, приводил в восторг всю публику от кресел до райка своими эксцентрическими и неистовыми коленцами. Тогда канкан не был еще изобретен, и мы беспорочно довольствовались некоторою отвагою в движениях».
В дворянских усадьбах Семик тоже праздновали. Как правило, там обычаи были ближе к народным.
«На Троицу и Семик ходили в лес со всей дворней, и Михаил Юрьевич впереди всех. Поварам работы было страсть, — на всех закуску готовили, всем угощение было.
Бабушка в это время сидела у окна гостиной комнаты и глядела на дорогу в лес и длинную просеку, по которой шел ее баловень, окруженный девушками».
Словами очевидцев
Сейчас нам кажется, что устраивать гулянья в честь поминовения усопших немного странно, но до того, как медицина шагнула вперед и лечение стало более доступным, люди были намного ближе к смерти. Это для нас смерть не может быть одной из повседневных тем, а для ребенка XIX века, например, обычным делом было думать о том, как расстроятся наказавшие его родители, если он умрет, и в подробностях представлять собственные похороны. В Семик люди могли спокойно пить чай на могильных плитах и не видеть в этом ничего страшного или аморального: так они общались с предками.
«Лет за 40 в Семик вся Москва представляла разгульный праздник; почти на каждом дворе, у хозяина и хозяйки с семьею, в виде кущи обставливался березками стол с яичницей и драченой; везде раздавались семицкие песни, с коими носили по улицам изукрашенную лентами и лоскутками березку толпы народа в венках из ландышей, дойничков и незабудок или из березовых и липовых ветвей. До мора в Москве 1771 г., после погребения и поминовения убогих на старых убогих домах, или божедомке, ватаги народа, умыв руки себе в Самотёке, шли в Марьину рощу…»
«11 мая — сегодня Семик; было время, когда заранее рассчитываешь этот день, когда ожидаешь его с нетерпением, чтоб книги и тетради в сторону и идти смотреть на игры крестьянок, а теперь я и забыла, что существует на Руси праздник Семик. Елизавета Ивановна напомнила о нем, и я мысленно перелетела в Хотню и вообразила, как веселятся там теперь: по деревне раздаются песни, сбираются хороводы и как от души веселятся!»
«На днях был Семик. Это народный русский праздник. Им народ встречает весну, и по всей безбрежной русской земле завивают венки. Но в Петербурге погода была холодна и мертва. Шел снег, березки не распустились, к тому же град побил накануне древесные почки».
«Эта долинка была местом наших общественных увеселений; здесь мы, бывало, в Семик и Троицын день, с позволения тетушки собрав дворовых и горничных девушек, пригласив заранее ту же Машу Филиппову и дочерей Арины Степановны, завивали венки, затевали хороводы и горелки и завтракали в саду, что казалось нам верхом увеселения».
«Жандармский ключ бежал по дну глубокого оврага, спускаясь к Оке, овраг отрезал от города поле, названное именем древнего бога — Ярило. На этом поле, по Семикам, городское мещанство устраивало гулянье; бабушка говорила мне, что в годы ее молодости народ еще веровал Яриле и приносил ему жертву: брали колесо, обвертывали его смоленой паклей и, пустив под гору, с криками, с песнями, следили — докатится ли огненное колесо до Оки. Если докатится, бог Ярило принял жертву: лето будет солнечное и счастливое».
Назад: Летние праздники
Дальше: Троица
