Книга: Шаманы северных народов России
Назад: Глава 2. Категории шаманов
Дальше: Глава 4. Помощники шаманов — люди и духи
Глава 3. Как становятся шаманами?
Шаманская болезнь и обряд посвящения
Первые признаки того, что человека избрали духи, могут появиться еще в младенчестве или даже до рождения — об этом говорили необычные обстоятельства, связанные с беременностью, особенные сновидения, необычная удача его родных в промысле, редкие погодные явления в момент рождения (например, сильная пурга, гроза, радуга). Само рождение тоже имеет значение: если младенец родился «в сорочке» (на голове или плечах осталась пленка от плодного пузыря), то говорили, что она как кожа обечайки бубна и это метка духов. Нанайцы считали: если ребенок полностью закрыт «сорочкой» — будет сильным (касаты-шаманом), если наполовину — средним по силе. Из «сорочки» вырезали небольшой овал (10–15 см), натягивали его на маленький обруч — получался «бубен», который подвешивали среди прочих подвесок на люльку ребенка: так показывали духам, что их «сообщение» принято, и одновременно моделировали отношение окружающих к ребенку, а по мере его взросления — и его самого.
Рассказ нганасанского шамана Дюхадие Нгамтусуо
Я стал шаманом еще до своего появления на свет; во чреве моей матери, на пятом месяце ее беременности, нашла меня Оспа. Моя мать, будучи беременной, стала во сне женою Оспы. Она проснулась и рассказала своим, что ее будущий ребенок должен стать шаманом от Оспы и что она, после появления на свет своего ребенка, умрет, так как об этом сказал ей Оспа. И действительно, я, говорят, родился «в сорочке» и этим самым подтвердил правдивость слов моей матери. Однако же моя мать не умерла, осталась жива. После моего рождения Оспа сказал ей: «Я не перережу твое дыханье».Когда мне исполнилось три года, моя мать вместе со мной (я был в колыбели) поехала в гости. Это было зимою, в полярную ночь. Вдруг она где-то далеко услышала плач ребенка. Оглянулась назад, в зыбке меня не оказалось. Тогда она решила, что я где-то по дороге вывалился на снег и плачу, сильно испугалась и побежала туда, откуда слышался детский крик. Долго она бежала, и чем больше бежала, детский плач все больше и больше отдалялся. Наконец моя мать догадалась вернуться к оленям и, только переехав на них большое озеро, нашла меня голого лежащим на снегу совершенно в стороне от дороги. Взяла, укутала меня потеплее и, думая, что я совсем обмерз, быстро поехала домой. Однако со мной ничего не случилось. Это Оспа вытащил меня через дугу колыбели и унес так далеко.
Дюхадие происходил из нганасанского рода Нгамтусуо, известного своими шаманами. К детям из таких семей относились наиболее внимательно: считалось, что шаманский дар передается по наследству. Чаще — от дедов к внукам, но бывает, что и от родителей к детям, — так, у самого Дюхадие два сына и дочь стали шаманами, а еще один сын — дючилы, помощником шамана и толкователем снов. Если ребенок с младенчества интересовался шаманскими атрибутами, был задумчив и молчалив, разговаривал с кем-то невидимым, смеялся без повода, у него были острый взгляд, завиток на макушке, родимые пятна или еще какие-то особые знаки на теле, если его родители стали удачливы с его рождением — все это тоже свидетельствовало об избранности.
Семья кетского шамана. 1905–1907.
ГАУК НСО «НГКМ»
Передача дара внутри шаманских династий (или, говоря на языке самих сибирских традиций, внимание духов к потомкам шаманов, избрание именно их) — обычная история для всех коренных народов Северной Азии. Глядя со стороны, мы можем предположить, что дело здесь в двух моментах. Во-первых, в семьях шаманов более пристально следят за детьми, особенностями их поведения и развития, ищут в них знаки, — а кто ищет, тот ведь всегда найдет. Во-вторых, в таких семьях дети часто наблюдают за камланиями и другими ритуалами («кормлением» духа огня и духов-помощников шамана, чьи изображения есть на бубне и облачении), видят шаманские атрибуты и даже могут с ними взаимодействовать. Так, правнук Демниме, Нучамаку Нгамтусуо, росший у своего деда в 1970-х годах, начал немного камлать уже в возрасте четырех-пяти лет, у него были маленький бубен и шаманская шапка. Его дед одобрял такую преемственность и учил внука навыкам своего ремесла. Так что неудивительно, что дар наследуется внутри шаманских династий.
Однако жители тайги и тундры с нами бы не согласились — с их точки зрения, шаманский дар целиком зависит от воли божеств. Просто божества и духи предпочитают выбирать тех, кто принадлежит к известному им роду, тех, чьих предков они знают. С этими предками, начиная с фигуры первого шамана-предка, у духов были договоренности, и эту линию отношений должны продолжить потомки из этого рода.
Так, кеты полагали, что шаманский дар существует как вечная идея, а его носители — отдельные шаманы — являлись лишь временными звеньями в бесконечной цепи его воплощений. Шаманский дар — это особая шаманская душа кут и духи-помощники шамана есьденг, и все они в каждом новом шамане получали продолжение своей вечной жизни. Обычно это происходило по мужской линии наследования, но с учетом и женщин-наследниц. Кеты так говорили о наследовании дара: шаман — его дочь — сын дочери — дочь сына дочери. Впрочем, речь часто шла не об основной линии кровного родства, а о принадлежности к родовой группе в целом, и, если в семью приходили представители других родов и даже этнических групп, с ними могли приходить и их духи. Этим объясняли, почему шаман во время камлания может говорить на другом языке. Так, по данным А. А. Попова, нганасанский шаман Черие, не зная эвенкийского языка, во время камлания начинал говорить по-эвенкийски: это значило, что приходили его эвенкийские духи-помощники. Он говорил: «Мои предки по материнской линии происходят от тунгусов с “шитыми” (татуированными) лицами. Они имели шаманов. Их духи приходят, находят меня и делают меня шаманом». У якутов тоже встречались шаманы, покровителями которых были духи эвенкийских шаманов-предков.
Если шаману предстояло быть сильным, признаки его избранничества проявлялись в младенчестве. В таком случае шаманская болезнь могла выражаться слабо или вообще не быть заметной. Чем позже она начиналась, тем сильнее были ее проявления — впрочем, так было не у всех народов, где-то сильные мучения переживали будущие великие шаманы, отмеченные с рождения.
Металлическое изображение есьденг, орнитоморфного духа-помощника кетского шамана.
Этнографическая коллекция М. А. Прудченко, с. Туруханск / Фото О. Б. Христофоровой, 2023
У мужчин заметная шаманская болезнь начиналась чаще в подростковом возрасте, у женщин — обычно уже в пострепродуктивном периоде: для духов все, что связано с деторождением, было нечистым. Интересна история Нобоптие, старшей дочери Дюхадие Нгамтусуо: к ней духи пришли в детстве (это говорит о ее шаманской силе), но когда она вышла замуж, то лишилась шаманского дара. Она сама рассказывала А. А. Попову, что «как только стала рожать детей, стала нечистой, все шаманские духи ушли от нее, и поэтому она перестала быть шаманкой». Впрочем, по воспоминаниям ее дочери, духи продолжали приходить к Нобоптие, мучили ее, и она иногда совершала камлания по просьбе сородичей — помогала роженицам, предсказывала будущее.
У нанайцев и ульчей, по данным А. В. Смоляк, духи чаще призывали будущего шамана или шаманку во взрослом, иногда пожилом возрасте, хотя были и те, у кого шаманская болезнь началась в юности.
У кетов человек, ощутивший шаманское призвание и подчинившийся зову духов есьденг, назывался дарий, «блаженный», «одержимый», а его состояние — дарийвет, «быть дарий». В этот период необходимо было найти свою шаманскую дорогу, иначе избранника духов ждали смерть или безумие. Если старый шаман, почуяв приближение смерти, сам начинает искать себе преемника и передает ему своих духов, то это происходит без мучения для новичка.
Шаманская болезнь — это сложный культурный феномен. У него есть две стороны: внешние проявления, видимые окружающими, и внутренние переживания, о которых можно узнать лишь со слов самих шаманов.
Обычные люди видели, как будущий шаман будто сходил с ума: периодически падал без сознания и лежал целыми днями как мертвый, пел и разговаривал во сне, убегал в тайгу или тундру и пропадал там надолго, прыгал в огонь и в воду, забирался на деревья, глотал горячие угли или иголки, резал себя ножом и совершал другие странные поступки. Он заговаривался, путал день и ночь, чего-то внезапно пугался, мог вдруг отказаться от промысла, объявив, что ему жалко зверей или рыбу. Такое состояние могло продолжаться несколько месяцев или даже лет.
Рассказ внучки нганасанской шаманки Нобоптие
Бабушка Нобоптие родилась необычным, странным, больным ребенком, но не опасной для окружающих. Ее называли в семье Баруси (злой дух; так же говорят о неловком и глупом человеке). В младшем возрасте она всегда любила убегать в лес и пропадала там на несколько дней или недель. Искали ее, находили и даже садили на цепь. Когда ее приводили домой, на ней была всегда изорвана верхняя одежда, видимо, цеплялась за ветки и камни. Шить одежду ей не давали, так как игла, нож — предметы колючие и она могла что-нибудь с собой сделать плохое. Поэтому она никогда не шила. <…> [И во взрослом возрасте] иглы и ножи у нее были без остриев, чтоб не проткнуть себя и не порезаться.
Что происходило с ребенком, что она чувствовала и видела — никто, увы, не выяснял и ее рассказов не записал. Несмотря на то что Нобоптие была первой дочерью шамана, эти ее особенности не вызвали соответствующего отношения (видимо, потому что она была девочкой, а шаманки редки у нганасан). Родная мать ее не любила, ругала, била, обзывала, кормила ее костями, которые она «грызла, как собака». Лишь вторая жена Дюхадие стала с ней ласково обращаться, «мыла ее, волосы ей расчесывала, косички заплетала, шила одежду, одевала». К подростковому возрасту странности в поведении Нобоптие уменьшились, она уже не убегала из дому. Она помогала отцу в камланиях и уже сама начала лечить людей. Потом вышла замуж и переехала в поселок. Проходила ли она шаманское посвящение — неизвестно, об этом нет данных. Судя по всему, нет, и, видимо, поэтому духи мучили ее всю жизнь.
Рассказ якутского шамана Спиридона Герасимова
Зимою, в один из теплых дней, я верхом на олене поехал разыскивать своих оленей. Время близилось к ночи; вдруг я почувствовал сильный удар в спину неизвестно от чьей руки; все тело пронизалось холодом, словно кто-то облил ледяной водой. Подняв голову вверх, я увидел трех воронов: один был с белой головою, другой — пестрый, а третий — обыкновенный черный. Заинтересовавшись необычайностью этого явления, я до того загляделся, что закружилась голова, отчего, теряя сознание, упал на землю. Падая, услышал чей-то голос: «Оказывается, здесь тот, которого искали». Не знаю, сколько времени пролежал на снегу, с большим трудом вернулся домой, где слег и сильно заболел. <…> Я очнулся и целых три месяца не находил себе покоя, часто сходил с ума. Весною для окружающих я совершенно сошел с ума, и домашние целых семь дней должны были держать меня привязанным к столбу. К концу шестого дня моего сумасшествия мне опять стали мерещиться видения. <…> Я потерял сознание (в ином мире) и очнулся привязанным к одному из столбов юрты. Велел домашним освободить от веревок и стал очень долго истерично распевать. <…> Когда я просыпался, вздувало живот, ломило кости, и я целыми днями не находил себе покоя от невыносимых страданий. В такие дни я, можно сказать, и не вставал с постели. Если пытался встать на ноги, в глазах рябило и кружилась голова. Несмотря на это, я иногда, пересиливая всю тяжесть страданий, захватив нож или ружье, отправлялся сам не зная куда, с мыслью покончить с собой. Но каждый раз я возвращался живым, не решаясь наложить на себя руки, и от страданий рвал зубами свое тело. Так промучился я целый год. <…> Начал без всякой цели уходить в разные стороны. Домашние разыскивали и находили меня дня через три или четыре лежащим без памяти. Приходя в себя, я вспоминал, что ходил на четвереньках, подражая волкам и медведям, выкапывал из земли червей, ловил гадов: ящериц, мышей — и съедал их. В одно из таких скитаний я опять лишился чувств, и, когда очнулся, была уже глубокая ночь. Оказалось, что я лежу совершенно голым, из-под мышки и паха вылетели целые тучи мух; руки и ноги были искусаны муравьями; с большим трудом я добрался до дому. <…> Временами в зимние ночи я незаметно от своих родных выходил голый и сидел на дереве. С рассветом осторожно, не желая, чтобы узнали родные, ложился в свою постель. В таких мучениях я провел весь второй год.
Описание мучений — обязательный элемент шаманских рассказов о себе, их автобиографий. «Шаман без мучений — шаман не бывает», — говорил нганасанский шаман Тубяку Нгамтусуо. Похожие рассказы есть в культурах всех народов Сибири и Дальнего Востока. Например, вот что записала А. В. Смоляк у нанайцев и ульчей в 1950–1980-х годах.
Рассказы нанайского и ульского шаманов
А. Онинка из Найхина почувствовал «призыв», будучи уже пожилым человеком, имевшим взрослых детей. Он старался скрывать свою «беду» от окружающих, сопротивлялся духам, однако утаить от родных болезнь было невозможно: он кричал по ночам, «воюя» с врагами, от страшных кошмаров не мог спать. На охоте, на рыбалке, ночью во сне он пел как шаман. Днем на вопросы окружающих отмалчивался или все отрицал. <…>Несколько лет страдал, боролся с духами А. Коткин. По его словам, некоторые больные в это время убегали в тайгу на несколько дней или суток, пытаясь хоть где-нибудь спастись, иные ели сырое собачье мясо, припадки у них длились очень долго. Духи приходили днем и ночью, грозя смертью. <…> У шамана А. Коткина большой шаманкой была его мать, умершая в глубокой старости. Сам Коткин в пятнадцати-двадцатилетнем возрасте долго болел и должен был шаманить, но устоял. Прошло лет двадцать, снова приходили мучившие его во сне духи, грозили: «Шамань, а то задавим тебя».
Интересно, что начинающие шаманы, переживающие подобные состояния, часто не осознавали их и узнавали о том, что с ними происходило в физическом мире, лишь позже — со слов окружающих. Их личность в эти моменты как бы отсутствовала в этом мире, находилась где-то в иных пространствах символической вселенной.
Рассказ нганасанского шамана Дюхадие Нгамтусуо
Когда я немного подрос, говорят, прохворал три года. Во время этой болезни водили меня по различным темным местам, где бросали то в воду, то в огонь. К концу третьего года я, говорят, для окружающих умер, три дня пролежал неподвижно. И только тогда очнулся, когда на третий день собрались уже хоронить меня. Во время этой болезни у меня испортились глаза, и с тех пор я очень плохо вижу. На следующую ночь, говорят, я опять потерял сознание. Ночью Оспа унес меня и бросил ничком в собачьи извержения. Утром в таком положении нашли меня родные и привели в должный вид. <…> После этого я стал полусумасшедшим, часто распевал различные заклинания и уезжал сам не зная куда, без всякой цели, один. Часто впадал в обморок, ночью во сне мучили меня духи.
Что же чувствовали и переживали начинающие шаманы? Что с ними происходило, по их собственному мнению, пока родные беспокоились, глядя на то, что с ними творится что-то странное?
Вот как рассказывает об этом эвенкийская шаманка Матрена Петровна Кульбертинова. Она унаследовала дар от своей бабушки по имени Чохотуй, предсказавшей появление новой шаманки в их роду. Матрена Петровна родилась в 1887 году в Олекминском районе Якутии. До пятидесяти лет она была обычной женщиной, а потом заболела.
Рассказ эвенкийской шаманки Матрены Кульбертиновой
Моя бабушка была удаганкой. Она одноглазая была. Чохотуй ее звали. Она говорила: «Я передам свой дар внучке, дочери младшего сына Петра. Когда ей исполнится пятьдесят лет, она проявит мой дар», — предсказывала она. И предсказания ее сбылись. Во сне я стала камлать, а наяву я стала перебегать реку пешком, такую большую реку, как Тимптон. Родные гнались за мной на лодке — что еще им оставалось делать? Переезжая на лодке, они ловили меня на том берегу. Когда я так мучилась, они спрашивали меня: «Что происходит? Мы устали от тебя. Что у тебя болит?» Я говорю: «Ничего у меня не болит». Иногда, забравшись на дерево, перепрыгивала с дерева на дерево, как белка. Мои родные стелили под дерево оленьи шкуры и просили: «Иди сюда, иди сюда». Иногда я становилась толстой-претолстой, рот большой-пребольшой, могучая лиственница с ветвями и корнями целиком входит в мой рот. И незаметно все это в меня вмещается. Когда дерево входило в меня, я никакой боли не чувствовала. Родные старались привести меня в чувство. «Как трудно с ней! Что же происходит?» — недоумевали они. «Старого шамана надо попросить. Пусть сделает для нее бубен», — говорили они. Вот сделали мне головной убор, надели. Затем, стуча в бубен, они вручили мне его. Может быть, пели шаманские песни, кто его знает. Старый шаман благословил меня, и наконец мне дали в руки бубен. С тех пор я начала камлать.Документальный фильм «Предсказание Чохотуй». Режиссер Вячеслав Семенов. Россия, 1996
Нанайский шаман Моло Онинка из селения Дада рассказал о себе А. В. Смоляк. Он был в армии во время войны, замерз, чуть не потерял ноги, полтора года лежал в госпитале. В конце 1940-х годов, уже дома, тяжело болел, мучился от нашествия духов: они заставляли его шаманить, грозили смертью. Он видел во сне умерших мать, брата, сестру, сына, дочь, какую-то «хорошую женщину» — это была его аями, дух-помощник, которая везде его водила, показывала шаманские дороги, он все узнавал от нее.
Рассказ нанайского шамана Моло Онинка
Каждую ночь они ко мне собирались, помогали мне петь, я пел, кричал по-шамански во сне, звал папу, маму. Все они на самом деле были моими шаманскими предками: деды, тетки, дяди, отец (не реальными: его отец и мать не были шаманами) — и приходили из гора (шаманская территория). Наблюдавшие мое состояние опытные старики, слышавшие песни (не только шаманы), заранее знали, какой из меня будет шаман (большой или маленький), в зависимости от того, большая ли у меня гора.
Получается, что в то время, когда родные будущего шамана видели приступы «сумасшествия», сам шаман, точнее его психика (то, что мы назвали бы словом «душа», хотя это будет не совсем точно), переживал различные события. Эти события были инициированы духами, избравшими человека на роль посредника между мирами, и заключались в подготовке человека на эту роль.
Подготовку будущего шамана (его инициацию, говоря научным языком) можно свести к четырем основным направлениям:
• испытание силы и ума;
• воспитание, научение новым умениям и навыкам;
• переделка тела;
• знакомство шамана с божествами и духами, установление отношений дарообмена с ними.
Посмотрим, как это происходило, на основе шаманских автобиографий, записанных Андреем Александровичем Поповым в 1930-х годах на Таймыре. Этнограф много общался с нганасанскими шаманами нгэда и от троих из них записал истории их становления. Это довольно большие по объему тексты (12–15 страниц убористого шрифта каждый), содержащие описания видений во время шаманской болезни, а также сведения генеалогического характера, объяснение смысла некоторых обрядов и ритуальных атрибутов, экскурсы в космогонию и другое. Истории эти были опубликованы в книгах и статье А. А. Попова — автобиографии Дюхадие Нгамтусуо (далее — ДН), Серептие Яроскина (СЯ) и Семюена Нгомджа (Нгомде / Момде) (СН).
Описания видений во время шаманской болезни занимают центральное место в автобиографиях. В них может быть разным количество эпизодов и состав персонажей, среди которых мы встречаем и божеств общего нганасанского пантеона (Матери природы, хозяин-персонификация мирового древа Хора, хозяйка-прародительница диких оленей и другие), и существ, порожденных индивидуальной фантазией шаманов (разнообразные духи-помощники, духи болезней). Наиболее устойчивым в описаниях видений является набор мотивов — они повторяются во всех рассмотренных текстах и заметно отличаются от мотивов в описаниях камланий практикующих шаманов. Это позволяет выделить шаманские сны-становления в особую группу текстов. Рассмотрим их основные мотивы.
Путь / путешествие. Будущий шаман первоначально в сопровождении одного-трех зоо- или орнитоморфных духов-спутников отправляется в путь по «земле, создающей шаманов». Герой уподобляется сироте, и цель его пути — узнать свое происхождение: «Дай мне разум… расскажи мне про мое происхождение», — обращается шаман к хозяину грома (СЯ, с. 96); «Мы привели откуда-то сироту, все же мы его заставили походить и разузнать про свое происхождение», — говорят его спутники (СН, с. 103). Очевидно, шаман уподобляется здесь Дяйба-нгуо — Сироте-богу, культурному герою и первому шаману, одному из основных персонажей нганасанской мифологии, а путешествует он по мифической земле времен первотворения. Молодой шаман видит, как хозяйка воды, Быды-нгуо, распределяет рыбу между разными народами (ДН, с. 85); на птичьих островах спутники показывают ему утку-каменушку, доставшую землю со дна Мирового океана (СН, с. 100).
Встреча / гостины. Неофит в сопровождении спутников посещает жилища разнообразных обитателей мифической земли: матерей (нямы) и божеств (нгуо) земли, воды, подземного льда; духов-хозяев промысловых животных (барба); духов болезней (баруси). Гостить в их чумах и получать подарки-гостинцы необходимо — таким образом устанавливаются отношения, подобные нганасанскому обычаю матадуо (букв. «пошел в гости» — взаимоотношения дарообмена, когда хозяин одаривает гостя, и каждый из даров должен быть впоследствии возмещен). В дальнейшем шаман будет, в свою очередь, приносить дары духам, а те — выполнять его просьбы (давать души детей и оленей, рыбу и песцов, лечить те или иные болезни). Как рассказывали шаманы, именно знакомство с баруси позволяет им лечить болезни: «Если его сделают шаманом, сирота пусть по этой дороге сюда приходит, я укажу начало болезни» (СН, с. 103); «Если душа умершего много будет думать об оставшихся, оставшиеся после него умирают. Я — начало такого рода болезней. <…> Вот ты ко мне пришел, в будущем ты будешь приходить ко мне за советом» (СН, с. 104).
Соответственно, тот шаман является ненастоящим, лживым, кто не вступил в отношения матадуо с духами болезней. «В какое бы время я ни пришел, будете ли верить мне?» — спрашивает шаман. «Как тебе не поверить, раз к нам заходил? <…> Мы в чуме слышали звуки, некоторые шаманы мимо нас проходят. Я им не верю, вот ты зашел, будь же созданным для всяких целей», — отвечает дух-хозяин кровотечения (СН, с. 103). «Мы хотим дать вместо себя глаза. Ты не хотел брать, но возьми», — говорят неофиту «духи начала сумасшествия». «Ну, ладно уж, дайте, я не хотел быть лживым шаманом. Ладно, ставши шаманом, я иногда буду ваш чум находить», — отвечает тот (СН, с. 99). Эти слова означают, что в будущем шаман сможет лечить шаманскую болезнь и посвящать новых шаманов: «Когда человек станет сходить с ума, чтобы стать шаманом, я буду лечить его этими глазами» (СН, с. 99).
Получение даров. Духи, у которых гостит молодой шаман, наделяют его дарами в знак установившихся отношений. Эти предметы представляют собой, во-первых, элементы облачения и ритуальные атрибуты шамана: бубен и колотушка, подстилка для камлания, наголовник и обувь; во-вторых, волшебные средства — знаки будущей удачи камланий: семь трав от семи болезней (ДН, с. 87), очки, похожие по описанию на бинокль (СН, с. 98), оленьи шерстинки: «Ты будешь удачным шаманом для оленей, вот поэтому я отдаю тебе это», — говорит дух-хозяйка оленей (ДН, с. 89). Наконец, дарами оказываются чудесные существа — духи-помощники в будущей практике: мышь и горностай (ДН, с. 86), гуси и лебеди, гагара (ДН, с. 86; СН, с. 100–102), олень Быдынгка (СН, с. 106). Волшебное средство и чудесный помощник могут соединяться в одном образе: «Вот ты ко мне и пришел, в будущем ты будешь приходить ко мне за советом. Вот, видишь на моем костюме железное изображение дикого оленя? Возьми ты это в подарок. Всегда ты должен употреблять его, когда увидишь, что мало людей и мало оленей. Если станешь камлать доброму божеству человека или оленя, за этим оленем следуй. Если придешь ко мне и я тебя не узнаю — покажи этого оленя. <…> Если будешь употреблять его, то и семья прибавится, и скот прибавится. Всегда употребляй его. Этот олень людей счастливыми сделает» (СН, с. 104).
Встречается в рассказах о шаманском становлении и тема ложного дара: его предлагают персонажи, в отношения с которыми шаману лучше не вступать, — души умерших лживых шаманов, несильные и обманные духи: хозяин запутывания Намтари, хозяин глупости Хехирие и другие, например: «“Э, друг, возьми повязку”, — предлагает дар шаману женщина с оловянной повязкой на лбу, сидящая в оловянном чуме. “Нет, ты слабая, ковкая, как олово, божество, буду несильным”» (СН, с. 99). Будущий шаман должен уметь отличать ложные дары и не принимать их.
Разгадывание загадок. Это и есть основное испытание будущего шамана. «Мы только и будем идти, вопрошая: шаманские духи всегда с загадками бывают», — объявляют ему сопровождающие его духи (СН, с. 101). Загадки касаются определения символического значения элементов ландшафта и происшествий на пути, имен-функций хозяев локусов Верхнего и Нижнего миров, например: «Река оказалась с семью руслами. Вот они трое (духи-спутники) стали спрашивать меня: “Что это такое?” Я не знал. Сказали: “Каждый большой шаман имеет семь начал. По этим началам спускаясь, найдешь начало болезни”» (СН, с. 99). «“Что это за олени (по сторонам двери), разгадай”. “Дайте палку, — сказал я и ударил ею по жерди чума. — Важенка — это дух-хозяйка размножения оленей, бык — это дух-хозяин размножения диких оленей”. — “Угадал”» (СН, с. 104). «Увидели весь обледенелый чум. Вошли туда, там сидели один мужчина и одна женщина и ходил один голый ребенок. <…> Они заставили разгадывать меня. <…> Ребенок спросил: “Кто я такой?” Я ответил: “Ты, наверное, головная боль?” “Когда ты камлать станешь над болезнью, по этой дороге болезни иди”. Старик со старухой спросили меня: “Кто мы такие, угадай”. “Старик — начало чахотки, старуха — начало кашля”. “Верно, — сказали, — после, если такая болезнь будет к вам приходить, придешь и скажешь, тогда поможем”» (СН, с. 102).
Мы видим тут важное отличие функций персонажей шаманской мифологии: духи-спутники при помощи загадок обучают шамана верному истолкованию символов (если он поначалу не может ответить, они сообщают ему правильный ответ), а духи-хозяева испытывают силу и способности шамана, и в ряде случаев именно верный ответ влечет за собой установление отношений шамана и духов и получение им даров.
В двух случаях в шаманских историях соединяются мотивы получения даров и разгадывания загадок, это создает ситуацию выбора между истинным и ложным дарами, и шаман поступает правильно — выбирает старый, изношенный предмет: «Правой рукой вынула старый, без узора, худенький наголовник, левой — узорный, новенький. “Какой из них возьмешь?” — спросила. Я: “Худо шаману слишком украшать себя. Какой хороший человек буду я, если возьму красивый наголовник, возьму я старый, худой наголовник”. Она закричала: “Я подумала — возьмет он красивый наголовник. Это умный шаман, он взял старый наголовник. Другие шаманы брали узорные, они не бывали счастливыми”» (СН, с. 105). Выбор старого, изношенного предмета связан с тем, что иной мир, по которому путешествует шаман, противоположен миру людей, что и осознает умный шаман, а отсылка к нормам морали видится здесь скорее риторической фигурой. То, что в ином мире изношено, — в этом новое и красивое, и наоборот.
Умение разгадывать загадки приходит к шаману постепенно: если в начале пути он не в состоянии отвечать на вопросы спутников, так что они боятся оставить его одного («“Что будем делать? Оставим ли здесь человека или еще вперед поведем?” Один сказал на это: “Как мы его здесь оставим, пути его путаные будут”», СН, с. 101), то в конце путешествия он с легкостью угадывает все, что видит, даже если его и не просят («Про другую сторону не разгадывай, — сказали спутники, — это просто гора», СН, с. 102). Более того, он сам осмеливается загадывать загадки духам, у которых гостит («Услыхав, что я пришел, спросили: “Что взял?” Я сказал: “Ничего не дала”. На это хозяйка чума сказала: “Как вы думаете, что принес ваш спутник? Он принес ведь ресницы семи людей, это и скрывает от нас”. “Ну, угадала”, — сказал я», СН, с. 107).
Изношенная шапка шамана. Тофалары. Конец XIX — начало XX в.
ГАУК НСО «НГКМ»
Обучение. В этом мотиве можно выделить несколько составляющих: шаман получает новые знания и научается (1) основным принципам, (2) конкретным навыкам, (3) этике своего ремесла. В ходе путешествия спутники героя, знакомя его с элементами ландшафта и обитателями «земли, создающей шаманов», рассказывают связанные с ними космогонические сюжеты, на что герой заключает: «Я думаю: “Со старины, значит, такой порядок. <…> Когда по бубну человек, знающий начало мироздания, ударит, говоря про это, тогда глаза шамана проясняются и он видит дальше”» (СН, с. 100). Знание «начал болезней» и «дорог смерти» также оказывается средством успешной борьбы с ними (ДН, с. 86; СН, с. 99). Вторым важным принципом практики шамана является доверие к себе, что и пытаются развить в нем спутники, уча толковать символы: «Вот эти люди (духи-спутники) всё стараются создать из тебя шамана, а ты всё не веришь. Но как же иначе будет?»; «Человек, проживая обычным путем, не становится шаманом. Сам себе не верит, хотя и создают его шаманом» (СН, с. 101, 99).
В технику шаманской профессии, судя по автобиографиям, входят разнообразные умения. Духи наставляют молодого шамана, как использовать ритуальные атрибуты (ДН, с. 87), как проводить ритуалы (СН, с. 102, 107) и делать изображения духов («Если станут делать изображения лица, пусть обязательно сделают с глазами и ухом, ему молись», СН, с. 107), как лечить некоторые болезни («Если человек заболеет колотьем в боку, будешь лечить (железным) изображением гагары. Дуя, с противоположной стороны клюв гагары приставив», СН, с. 102). Одним из самых главных для начинающего шамана оказывается умение правильно призывать духов-помощников, которых во время путешествия показывают ему спутники или дарят хозяева, например: «Мои спутники сказали: “Мы должны расстаться. Давайте все трое говорить по-птичьи; один — как большие гуси, другой — как средние гуси, третий — как малые гуси, один — как лебеди, и так по-разному, чтобы впоследствии наш человек стал подражать им”. Стали по-разному гоготать. Кончив, сказали: “Когда станешь шаманом, камлать станешь, вот тех птиц, которых видел, ты будешь так призывать. Когда перед тем, как камлать, усядешься, по-птичьи гогоча, тогда они придут к тебе, голоса их в тебя войдут. Если ты станешь шаманом, так будешь ты голосить”» (СН, с. 100–101).
Наконец, шаман получает наставления морального свойства: не хвастаться (волшебными предметами, силой); не отказывать в помощи нуждающимся; камлать только тем, кому это действительно необходимо; не использовать дар в пользу себе или во вред другим, например: «Если тебе встретится женщина — сирота или вдова, ты постарайся помочь ей своим шаманством. <…> Не отказывайся, потрудись, может быть, и поможешь. Если ты не будешь поступать так, как я говорю, здесь же перережу твое дыханье», — сказал одному шаману дух Хора (ДН, с. 87). «Когда сам заболею, камлаю, ни до какого места не дохожу, больному камлаю — во все места дохожу», — подытожил свою автобиографию другой (СН, с. 108).
Шаманы рефлексируют и над тем, что они могут и помогать, и вредить людям. Вот как размышляет об этом еще один шаман, Черие: «Наверху есть божество, создающее шаманских духов. Сверху пришлые духи доброжелательными бывают, снизу пришлые духи недоброжелательными бывают. Добрых духов, чтобы они присматривали за недоброжелательными и не допускали шамана совершать нехорошие поступки, посылают. От доброго верхнего божества шаман имеет веревку. Если шаману предстоит совершить недоброе, его притягивают за веревку, не допуская до этого». А вот как говорила о себе чукотская шаманка Тельпуне: «Старухи на ее пути, незримые для других, приходят с чарами и предлагают ей. Она в сновидениях видит качество этих чар. Иные она отвергает, говоря: “Эти злонамеренные”. Другие, которые благодетельны, она принимает к себе».
Переделка тела. Интеллектуальному становлению соответствует изменение физической природы шамана, реализуемое в нескольких последовательных операциях. Его тело варят на огне в медном котле (СН, с. 96–97; ДН, с. 90), и женщина, одна из трех «духов начала шаманства», так объясняет эту процедуру: «Зачем я тебя варю? Ты в Среднем мире жил настоящим человеком, и тело твое очень смрадное, варю, чтобы нечистота твоя испарилась. Когда станешь шаманом, будешь уметь разыскивать пути болезней. Варю тебя потому, что, если тебя попросят камлать, идя туда, не стыдился бы нечистоты своей. Чтобы очистить тебя от воды материнского рождения, варю тебя» (СН, с. 96–97).
Во время варки меняют свою природу внутренности шамана: «костный мозг стал рекой» (ДН, с. 92), кости в котле вдруг «стали голосить всяческими голосами птиц» (СН, с. 97). Появляются лишние части тела — кости и мускулы. Смысл этих нововведений Дюхадие истолковывает следующим образом: «Вот я сейчас, не камлая, находясь в обыкновенном состоянии, не могу сказать, сколько всего отдельных частей в моем теле. У нас, у шаманов, оказывается, бывает несколько лишних костей и мускулов. У меня таких лишних частей оказалось три: два мускула и одна кость. Кузнец сказал мне: “Ты имеешь три лишние части тела, поэтому ты будешь иметь три шаманских костюма”. Из-за того что я имею три лишние части тела, живу во сне одновременно в трех состояниях. Также одновременно бываю в трех местах и во время камлания, как бы имею три пары глаз, трое ушей… Хотя я еще и до сих пор спорю со своими духами, что это неверно, под конец все же должен бываю признать справедливость их слов, что я действительно существую одновременно в трех состояниях» (ДН, с. 91–92).
Дух-кузнец расчленяет сваренное тело шамана на части и выковывает его кости на наковальне, затем закаляет в ледяной воде. Кости складывает вместе, и они снова обрастают плотью. Шамана, получившего новое тело, дух-женщина выкармливает грудью и доращивает его в железной колыбели (ДН, с. 85; СН, с. 97).
Следующая операция — наделение молодого шамана новыми органами чувств. Он получает особое, двойное зрение: «Вот ныне ты будешь иметь глаза, видящие огонь, другие глаза, видящие духов. С этими глазами ты будешь камлать» (СН, с. 97). Дюхадие Нгамтусуо так комментирует тему двойного зрения: «Я и сам не знаю, где находятся эти вставленные глаза, думаю, под кожей. Когда камлаю, я ничего не вижу настоящими своими глазами, вижу теми, вставленными. Когда меня заставляют искать какую-либо потерянную вещь, завязывают мои настоящие глаза, и я вижу другими глазами гораздо лучше и острее, чем настоящими» (ДН, с. 92).
Горло шамана закаливают, ему даются новый, сильный голос и новый слух: «Затем кузнец железно-сверло-указательным пальцем просверлил мне уши, говоря: “Ты будешь понимать и слышать разговоры растений”. Просверлил мне затылок железно-сверло-указательным пальцем, говоря: “Ты будешь понимать и слышать разговоры растений, находящихся сзади тебя”. И я действительно получил способность понимать разговоры растений. И я сам удивляюсь, какая-нибудь маленькая кочка на болоте, на верхушке которой растут травы, как человек предупреждает меня, а когда я иду с завязанными глазами, чтобы я не сбился с пути, указывает путь заблудившегося человека, которого разыскиваю» (ДН, с. 92–93).
Духи выковывают шаману новую голову (ДН, с. 90–91) и новое сердце — «не боязливое», тройное, с одним основанием (СН, с. 97), или семь сердец, чтобы ими «пользоваться при путях семи болезней» (СН, с. 97). Очень любопытен рассказ Дюхадие на эту тему. Его сердце вырезали «духи начала сумасшествия» еще в начале пути, и все время своей болезни он жил без сердца. «И вот на седьмом году от начала моей болезни я поехал на оленях, сам не зная, куда и зачем. И вот наяву, не во сне, встретился со мной человек и вложил мне через рот когда-то вырезанное сердце. Вот поэтому, должно быть, из-за того что мое сердце варилось, закаливалось в течение нескольких лет, я могу распевать долго шаманские заклинания, не испытывая никакой усталости» (ДН, с. 93). Этот фрагмент автобиографии заставляет вспомнить библейского пророка Исаию, которому серафим вложил горящий угль именно в уста (Ис. 6), а не «в грудь отверстую», как в интерпретации А. С. Пушкина.
Пушкин А. С. «Пророк», 1826
Духовной жаждою томим,
В пустыне мрачной я влачился, —
И шестикрылый серафим
На перепутье мне явился.
Перстами легкими как сон
Моих зениц коснулся он.
Отверзлись вещие зеницы,
Как у испуганной орлицы.
Моих ушей коснулся он, —
И их наполнил шум и звон:
И внял я неба содроганье,
И горний ангелов полет,
И гад морских подводный ход,
И дольней лозы прозябанье.
И он к устам моим приник,
И вырвал грешный мой язык,
И празднословный и лукавый,
И жало мудрыя змеи
В уста замершие мои
Вложил десницею кровавой.
И он мне грудь рассек мечом,
И сердце трепетное вынул,
И угль, пылающий огнем,
Во грудь отверстую водвинул.
Как труп в пустыне я лежал,
И бога глас ко мне воззвал:
«Восстань, пророк, и виждь, и внемли,
Исполнись волею моей,
И, обходя моря и земли,
Глаголом жги сердца людей».
Дюхадие Нгамтусуо не знал Пушкина, он не умел читать, совпадение мотивов мы можем объяснить только типологическим сходством: визионеры всех человеческих культур имеют схожие мотивы видений. Однако тема письменности в рассказах Дюхадие появляется, причем в очень интересном контексте: «Оставалась отдельно только голова. Она представляла собою голый череп. Кузнец сказал мне: “Перечитай письмена внутри своей головы”. И я перечитал. Действительно, внутри головы, оказывается, бывают письмена, и они читаются, должно быть, так же, как и у русских книги. Ежегодно один раз приходит ко мне во сне Оспа и заставляет перечитывать эти письмена. Причем он обещает, если я, не путаясь, правильно перечту, то никого не тронет из моего народа. Это чтение очень сложное, и, если иногда при счете я спутаюсь, в этом году мои люди болеют оспой» (ДН, с. 92). Тема оспы вновь возникает в связи с русскими, как и в якутской мифологии, о чем мы говорили выше.
Итак, стать шаманом — значит получить новые знания и умения, особые способности, другое тело с особыми органами чувств, дополнительными элементами. Иногда эти элементы понимаются как результат переделки тела, иногда — как предварительное условие призвания. Так, у якутов, бурят, народов Алтая есть представление, что у шамана должны быть лишние кость или сустав, дополнительные мышечные волокна (шестой палец, «хвост», лишнее ребро и т. п.). Хакасы считали, что шаманом может стать лишь тот, кто обладает артых сеок — «лишней костью»: «Тёси (духи) сами выбирают кандидатуру и проверяют его данные. В это время будущий шаман страшно болеет, так как духи “давят” его. Тёси якобы сначала отделяют мясо и расчленяют тело по суставам, затем тело мололи на каменной мельнице. Потом варили в бронзовом котле. В конце концов его просеивали через медное сито и находили лишнюю кость».
Якуты полагали, что шаманы в ходе становления получают особые телесные признаки, которых нет у обычных людей, — это ойбон и киэли. Ойбон, «прорубь», — это отверстие в теле, закрытое кожей, именно туда шаманы втыкают нож или копье во время камланий (показывая так называемые шаманские «фокусы»), поэтому самозакалывания не приносят им ущерба. Самые сильные шаманы имеют девять таких отверстий, а слабые шаманы их не имеют. Киэли — это особое помещение в животе, куда шаман втягивает ртом злого духа из больного, а также впускает своих духов-помощников в начале камлания. Бывали даже такие сильные по этой части шаманы, считали якуты, что «выращивали» себе во время камланий длинный «клюв», которым вытягивали из больного любого засевшего в нем духа болезни, а также могли показывать «фокусы» — проглатывать, помещать в киэли и выплевывать обратно монеты, иголки и другие мелкие предметы.
У якутов мы наблюдаем другие акценты становления шамана — не столько путешествие по символической вселенной, сколько пассивное воспитание его души в гнездах на мировом древе, а затем кромсание или рассечение (эттэтэр / эттэтии / эттении — у разных авторов отличается написание) его тела.
По якутской мифологии, шаманы призываются к служению духами либо Верхнего, либо Среднего, либо Нижнего мира. Когда рождается избранный, духи похищают все три его души: салгын-кут — «воздух-душу», буор-кут — «землю-душу» и ийэ-кут — «мать-душу», — при этом ребенок остается в живых и лишь немного болеет. Каждая из душ получает особое воспитание. Воздух-душа будущего шамана Верхнего мира уносится божеством шаманства к мировому древу, Аал-луук мас, оно же шаманское древо, — к лиственнице, где душе надлежит воспитываться в дупле или гнезде, которых всего девять. Нижние три выстланы мхом — там воспитываются души слабых шаманов; средние — хвоей, там посредственные шаманы, верхние дупла выстланы листьями, там находятся души тех, кому предназначено быть великими. Души имеют облик птенцов кукушки или кулика и воспитываются от года до девяти лет — чем дольше, тем сильнее будет шаман. Птенчика — душу шамана божества в виде птиц (орла или ворона) кормят орлиными или вороньими яйцами и обучают разным уловкам и хитростям шаманского ремесла. Если учеба идет плохо, птенца вынимают из дупла, дают обсохнуть крыльям и дополнительно откармливают «пестрыми зайцами, двухглавыми орлами и пестрыми рыбами — все это воспринимается душами в виде шаманских уловок и хитростей». Когда срок выйдет, божества уносят душу, одевают в лебединую шкуру, обучают шаманству и возвращают человеку.
Воздух-душа будущего шамана Среднего мира похищается тем божеством, которое избрало младенца, — духом воды, лесных зверей и так далее — и уносится к большой березе, где также помещается в дупло или гнездо в зависимости от будущей силы шамана и воспитывается от одного года до трех лет. После этого душу кладут в железную люльку и помещают в одну из трех комнат — по силе шамана — в доме «северных демонических старух». Там старухи также от года до трех лет выкармливают души шаманов грудью: старшая — сильных, средняя — посредственных, младшая — слабых.
Наддверная дощечка каюты в жилой лодке илимке. Кеты, резьба по дереву.
Анучин В. И. В стране черных дней и белых ночей (Туруханский край). Петроград: П. П. Сойкин, 1916. С. 12
Души шаманов Нижнего мира также выкармливаются этими старухами, затем их уносят в Нижний мир. Если шаману предназначено быть шаманом духа огня, его воспитывает и выковывает Кыдай Бахсы, божество-кузнец. Других уносят «в непролазную грязь», за жилище Арсан Дуолая, владыки Нижнего мира, и здесь в виде птенцов кукушки или гагары воспитывают в дуплах или гнездах на большой ели, кормя различными гадами. Иногда птенца-душу достают из грязи и дают ему обсохнуть. Если шаману дано быть великим, его душу также закаливают, держа по полтора года в сулеме (хлорид ртути, ядовитое вещество) и в «воде болезней». Если человек хилый, он может не выдержать — его душа раскалывается надвое, и он умирает. Выжившего посылают обратно к «северным старухам», и те, надев на него шкуру ворона, обучают, а затем возвращают душу человеку.
В то время как воздух-душа будущего шамана возвращается к нему, его земля-душа и мать-душа перерождаются и никогда не возвращаются. Мать-душа уносится на край «воды болезней», где и остается, принимая вид фантастического животного, — это мать-зверь шамана, его главный хранитель, помогающий ему в его деятельности и сражающийся с мать-зверями других шаманов, если те нападают на него. Шаманы видят свою мать-зверя лишь три раза в жизни: при первом камлании, в середине жизни и перед смертью.
Земля-душа шамана превращается в рыбу и помещается духами в особую запруду в «воде болезней». При камланиях особые духи выпускают ее, чтобы она помогала своему шаману, но затем снова запирают. Земля-душа стремится выпрыгнуть из запруды; если это случится, шаман умрет.
Еще во время отсутствия воздух-души шаманы начинают видеть особые сны, предсказывать будущее и к концу срока воспитания души подвергаются сильным физическим и душевным страданиям, также сопровождаемым видениями. В это время происходит второй этап шаманского искуса — рассечение, или кромсание, тела. Оно происходит, разумеется, также в видениях. Шаман впадает в бесчувственное состояние и лежит в юрте в течение трех (иногда семи или девяти) дней; есть данные, что раньше для этой цели строили в лесу урасу, берестяной шалаш. Шаману кажется, что вокруг него собираются многочисленные духи, срезают ему голову, кладут ее на полку, причем она продолжает все видеть и слышать. Тело разрубают на кусочки и складывают в три кучки: для духов Верхнего, Среднего и Нижнего миров. Раздавая кусочки, всех духов называют по именам. В дальнейшем только те духи будут общаться с шаманом и помогать ему, которым достался кусочек его тела. Затем духи склеивают все кусочки — тело принимает прежний вид, духи приставляют к нему голову, и шаман оживает и приходит в себя. По якутским легендам, во время духовного «рассечения тела» физическое тело шамана отражало этот процесс: из его рта будто бы выступала белая пена, из суставов проступала кровь, тело покрывалось сильными кровоподтеками, в крови были его одежда и ложе.
Наружный вид якутской урасы.
Отрисовка Марины Королевой
Итак, в конце испытаний и обучения духи «пересобирают» молодого шамана, его тело воссоздается: «Когда все кости были вытащены на берег, кузнец сложил их вместе, и они покрылись мясом, и мое тело получило прежний вид. <…> Кузнец покрыл мой череп мясом и приставил к туловищу. Я принял свой прежний человеческий образ». На этом видения шаманской болезни заканчиваются. Но готов ли шаман к своей общественной роли? Еще нет, для этого нужны изменения и в физическом мире.
Тут наступает очередь действовать родным шамана. До тех пор, в течение долгих месяцев или даже лет, они лишь переживали и спасали своего родича: считая его сумасшедшим, искали в тайге и тундре, связывали, отнимали ножи… Лишь если припадки не прекращались в течение многих лет (иногда до десяти), они начинали понимать, что это не сумасшествие, а призвание. Как говорил якутский шаман Спиридон Герасимов, лишь на третий год «моей болезни мои родные догадались и заказали бубен и колотушку, чтобы заставить скорее шаманить и этим избавить меня от мучений». Дюхадие Нгамтусуо вспоминал: «Скоро после этого (окончания испытаний) духи во сне сказали мне, что я должен обзавестись шаманскими атрибутами. Проснувшись, я рассказал об этом своим домашним. Они поверили мне и сказали: “Как будто бы действительно наш человек хочет сделаться шаманом”». И у других народов Сибири родственники начинающего шамана предпринимали усилия для нормализации его состояния. Они должны были подготовить все необходимое и пригласить опытного шамана для камлания-посвящения. По его указаниям или же по указаниям молодого шамана, которому давали наставления его духи, они шили облачение, изготавливали головной убор, бубен и колотушку. После этого проводили ритуал посвящения — совместное камлание старого и молодого шаманов. И лишь после него шаманская болезнь окончательно отступала, молодой шаман усмирял своих духов-помощников, и теперь они приходили к нему только по его призыву, когда он устраивал камлания.
Рассказ нанайской шаманки Гары Гейкер
Гара Гейкер много лет болела расстройством психики, лечилась у врачей, ходила к шаманам, но безрезультатно. В день неожиданного возвращения с фронта ее мужа, считавшегося погибшим, у нее начался сильный припадок. Болезнь, сильно обострившаяся, продолжалась несколько лет (теперь она во время камланий всегда вспоминает об этом времени, когда «была сумасшедшая», о духах, мучивших ее). Старый шаман Кенька Онинка сумел вылечить ее и посвятил в шаманы. С тех пор ее страдания прекратились, она родила троих здоровых детей, болезнь больше не возвращалась.
У якутов ритуал посвящения состоял в «поднятии души» (воздух-души) нового шамана старым, то есть в возвращении ее в мир людей. Духам, воспитавшим душу шамана, приносились благодарственные жертвы. Затем шаманы вместе странствовали по разным местам мифологического космоса, где старый показывал новому дороги и места проживания духов. Говорят, что сильного молодого шамана приводили на вершину большой горы, откуда были видны все дороги духов, среднего — на середину горы, откуда видно не все, а слабого — к подножию, поэтому он мало что мог делать.
У нганасан такие странствия будущий шаман уже совершил во время своей болезни, под руководством духов-спутников, как мы рассказали выше, поэтому ритуал посвящения состоял скорее в демонстрации нового шамана людям. Посвящения молодых шаманов проводились нганасанами раз в год, на празднике чистого чума, знаменовавшего конец полярной ночи и начало нового года. Шаман камлал, показывал свои умения: пел шаманские песнопения, демонстрировал «фокусы», давал предсказания.
У тувинцев обучение шамана длилось от трех-семи до десяти дней. Иногда оно ограничивалось одним камланием, во время которого старый шаман и посвящаемый вместе путешествовали по Нижнему миру. В это время неофит познавал его устройство, его дороги. У народов Алтая посвящение шамана заключалось в обряде «оживления» бубна.
У нанайцев и ульчей ритуал посвящения шамана назывался сама нихэлини — «шаман открывается», или ангмани нихэлини — «начинает открывать рот, начинает петь как шаман». Для этого приглашали к больному шаманской болезнью старого шамана. Посвящая нового, тот камлал, совершая ритуал хасиси. Во время этого ритуала старый и новый шаманы отправлялись в царство духов — на небо, к хозяину земли, хозяину воды, в загробный мир. Попав в царство духов-хозяев, там искали душу молодого шамана, давно похищенную духом-искусителем, хэрми дусэ. Старый шаман и посвящаемый как будто оказывались в доме, где в одном из гробов находилась связанная панян — душа молодого шамана, подвергающаяся мучениям. Видя это, неофит плакал. Шаман договаривался с хозяином об освобождении души за выкуп — жертвоприношение свиньи или петуха определенной масти. Шаман освобождал душу, чистил ее и хватал зубами. После этого оба летели назад, и уже дома старый шаман передавал ее новому: дул на его темя и сразу прикрывал его платком, чтобы душа не убежала. Следующий этап состоял в том, что старый шаман приказывал изготовить из дерева фигурку духа-помощника аями для молодого шамана, затем он отправлялся в иные миры и отыскивал там духа, длительное время мучившего больного. Очистив этого духа, он вдувал его в фигурку аями — так у молодого шамана появлялся дух-помощник. В первый раз аями «кормил» старый шаман, затем молодой шаман регулярно «кормил» его, а аями велел ему шаманить, пугая новыми болезнями и смертью. Таким образом начиналась его шаманская деятельность.
Важно понимать, что ритуал посвящения — это, по сути, лишь завершающий этап тяжелого многолетнего искуса, испытаний начинающего шамана. Именно духи, как считается, и начинают, и проводят этот длительный процесс инициации, которая лишь отчасти может быть названа ритуалом. Ритуал — это действие людей (в данном случае — камлание старого шамана, посвящающего новичка). А то, что происходило с избранником духов до этого, — это такая же тайна, как жизнь и смерть.
Фигурка аями.
Отрисовка Марины Королевой
Именно поэтому вопрос о том, как обучается новый шаман у старого, вызывал недоумение и у местных жителей, и у самих исследователей. Л. Н. Потапов писал, что у алтайцев период обучения составлял десять дней (собственно, сам ритуал посвящения), но ведь этого крайне мало для обучения! А. В. Смоляк писала: «Наши вопросы об обучении шамана шаманству вызывали недоумение у нанайцев и ульчей. Как только больного посвятили в шаманы, он уже считался потенциальным шаманом». Ритуал посвящения шамана они не воспринимали как обучение, говорили, что шамана обучают только духи. У орочей и удэгейцев было то же самое: новый шаман взаимодействовал со старым лишь во время камлания-посвящения; ни до, ни после он не общался с другими шаманами. Шаман — это одиночка, которого обучают духи. То же говорили и нганасаны: шаман должен не слушать людей, а действовать так, как диктуют его духи дямада и божества нгуо. Владимир Богораз писал: «Чукотские избранники проходят испытательный период без помощи и руководства более старых шаманов. Они встречаются с духами сами, лицом к лицу, и в последующее время постоянно ссылаются на авторитет духов: “Духи сказали, духи научили”». Впрочем, есть данные, что у других народов (например, у ненцев и селькупов) были «шаманские школы», где молодой шаман учился у старого несколько лет, — это записал в первой половине XIX века Матиас Кастрен. Однако такое обучение, по словам тамошних шаманов, не имело особого значения, к тому же никто из них так и не сумел объяснить Кастрену, в чем именно оно заключалось.
Хеда-койка. Горностай, один из дямада, духов-помощников нганасанского шамана.
Отрисовка Юлии Тар
Если человек не принадлежал к шаманской династии, у него тоже был шанс стать шаманом, хотя это бывало реже. Так, шаман из нганасанского рода Нгомджа предварил рассказ о своем становлении историей предка — «простого человека», ставшего шаманом потому, что он, «подружившись с болезнью, отправился вместе с ней куда-то на край земли». Примеры нечаянного «заражения» шаманской болезнью приводит и Ю. Б. Симченко: «Сейме Турдагин рассказывал, что приобрел шаманский дар между двадцатью и двадцатью пятью годами. Он приехал однажды на Енисей, <…> где происходило какое-то камлание. Здесь, по собственному определению, Сейме “бесился”, то есть самопроизвольно впал в экстатическое состояние, в котором он вступил в контакт с дямада (шаманскими духами-помощниками), дрался с ними и подчинил себе некоторых. После этого он завел шаманский костюм и начал камлать. Бенитаси Чунанчар получил шаманский дар во сне. К нему стали являться разные дямада, с которыми он “ходил по земле”». Это значит, что шаманские духи остались «не у дел» и ищут для себя нового хозяина, хотя бы и не из шаманского рода. Таким избранником, между прочим, могут стать и люди других национальностей, в частности русские, как показывают некоторые и старинные, и современные случаи.
У нанайцев люди без шаманской родословной очень редко становились шаманами, но такие случаи бывали, что вызывало сильное удивление окружающих. Например, один нанаец из рода Онинка с детства отличался: видел удивительные сны, спал иногда по девять суток, во сне пел как шаман. Хотя род Онинка славился шаманами, но среди его близкой родни шаманов не было, и его странности вызывали недоумение. К нему приглашали шаманов, но те не помогали. Однажды, уже будучи взрослым, он проснулся совершенно здоровым человеком и стал с того времени шаманом, даже без посвящения. Объяснили это тем, что дух аями, не имея хозяина, может случайно «прицепиться» не к родственнику своего умершего хозяина-шамана, а к любому человеку. Шаманов, не имевших шаманов-предков, называли адацза сама — «сделанный из кусков», «надставленный». Таких шаманов считали слабыми, обычно они лечили только себя и не давали потомков-шаманов.
У якутов также были шаманы, получившие свой дар не от предков. Обычно они считались избранниками духов юёр. Юёр — это бесприютная душа человека, умершего преждевременной или неестественной смертью. Такую душу не принимают в загробный мир, и она, став злым духом, скитается по земле. Если юёр облюбует себе какого-то человека, он заставляет его страдать нервной болезнью менерик, а через некоторое время делает шаманом. Такие шаманы не проходят воспитания души и рассечения тела, у них не бывает ритуала посвящения, нет бубна и колотушки. Окружающие считали их слабыми, но иногда к ним обращались за помощью. Были и другие способы невольно стать шаманом, не имея предков. «Когда я путешествовал на Севере, — рассказывал Тюспют, — то раз в горах набрел на кучу (сайба) дров, а нужно мне было как раз варить обед; я взял да и зажег эту кучу; между тем под кучей был похоронен знаменитый тунгусский шаман; вот его-то душа и пристала ко мне». Кеты полагали, что стать шаманом, не имея предков-шаманов, можно, если съесть гриб ханго, сердце кукушки или белку-летягу, одновременно преодолевая бегом большое расстояние. Но кто знает, может быть, кеты в 1912 году так подшутили над Каем Доннером, который приводит эти данные в своей книге?
Почему мне кажется, что это шутка? Потому что случайно такой набор действий совершить невозможно, только если захотеть, а ни у одного из народов Северной Азии не было идеи, что кто-то может захотеть стать шаманом. Как пишет А. В. Смоляк: «От вступления в шаманскую деятельность старались избавиться абсолютно все. Это объясняли тем, что “шаман не принадлежит себе”, ибо по первому зову обязан идти на помощь больному; было множество и других причин, по которым человек вступал в борьбу с духами, принуждавшими его к камланиям. Расспросы, беседы со многими знатоками истории своего народа, шаманами и нешаманами, открыли картину, повторяющуюся многократно: “призываемый” упорно, иногда много лет сопротивлялся призванию».
Семья кетов. 1905–1907.
ГАУК НСО «НГКМ»
Однако отказаться от призыва духов было опасно. Вот что рассказывали якуты о судьбе таких несчастных: «Некоторые из призываемых упорно не желают быть шаманами. <…> Таких людей духи после бесплодных угроз и упрашиваний заставляют бросать в “воду болезней”. Один из духов берет упрямца за шиворот и бросает его очень высоко. Несколько раз перевернувшись в воздухе, человек падает в глубокую яму, длиною в девять пяток и шириной с пятку, окруженную со всех сторон высокими каменными горами, не имеющими вершин. В этой яме брошенный испытывает ужасные мученья. Духи раза три или четыре вынимают его из “воды болезней” и упрашивают. Но если и в последний раз духи не получают согласия, то такого человека <…> искалечивают на всю жизнь или “съедают” (убивают)».
Люди, ставшие шаманами, не имея шаманов-предков, тоже стали ими не по своей воле, просто они были не из шаманских династий, а стали избранниками «осиротевших» духов. Вот что писал о шаманизме выдающийся этнограф Лев Яковлевич Штернберг:
Не в воле человека стать шаманом. Дар шамана приобретается не по желанию последнего, обычно — наоборот, против его желания, и высокий дар этот принимается как тяжкое бремя, которое человек приемлет как неизбежное, покоряясь ему с тяжелым сердцем обреченного. Не шаман избирает духа-покровителя, а дух избирает шамана. Для получения дара шамана необходим особый момент призывания.
Внезапно — обыкновенно это бывает в так называемый переходный возраст, в период наступления половой зрелости — будущий шаман подвергается острому нервному заболеванию, которое сопровождается истерическими припадками, обмороками, галлюцинациями и тому подобными явлениями и которое мучит его иногда в течение многих недель, и столь же внезапно во время одного из припадков или во сне является к нему его дух-покровитель, объявляющий ему об его избрании, приказывающий ему стать шаманом, предлагая ему свое руководство и помощь. Иногда это дух умершего предка, умершего шамана, передающего неофиту своих духов-помощников, служивших ему при жизни, иногда это сам дух-покровитель этого предка, а еще чаще — дух новый, никогда не виданный им, незнакомый. Бывают случаи, когда призванный сначала отказывается от возлагаемого на него бремени, упорствует, колеблется, но в конце концов, измученный угрозами или соблазненный посулами избравшего духа, покоряется и вступает в союз со своим покровителем; обычно после этого припадки исчезают и больной выздоравливает. С этого момента начинается шаманское служение.
Как сами шаманы понимали свой новый статус, итог своих духовных и физических изменений? Вернемся к автобиографиям нганасанских шаманов. Напомню, что целью шаманского искуса, смыслом пути будущего шамана было вот что: узнать свое происхождение, получить разум и… стать человеком! «Ты зачем пришел?» — задают неофиту вопрос «духи начала шаманства». «Чтобы дали мне разум, чтобы стать человеком» (СН, с. 98); «Бабушка и дедушка, как я стану человеком?» — спрашивает он духов болезни (СН, с. 103); «Так стал человеком, сейчас все-таки вырос», — подытоживает другой шаман свой рассказ. Пройдя в ходе своей таинственной символической инициации сквозь сиротство, мучения и смерть, герой получает новое имя, новое тело, иное по физическим качествам, чем у других людей; обретает новый статус: «Что за гость? Это, наверное, потерявшийся бедняга-сирота, снабдившись руками, ногами, глазами и ушами, прибыл» (СН, с. 106). Любопытно, однако, что этот новый статус не имеет в автобиографиях никакого специального наименования — слово «шаман» (нгэда) в них ни разу не встречается. Более того, есть прямое указание, что и до своего призвания шаман был человеком (СН, с. 96–97). В чем тут дело? На мой взгляд, объяснить это кажущееся противоречие можно путаницей терминов, то есть наложением двух разных точек зрения на понятие «человек» — точки зрения шаманов и точки зрения обычных людей.
Нганасанские шаманы весь мир разделяли на две части: в одну входят обычные люди и животные, в другую — шаманы и их зверо- и птицеподобные духи дямада. Соответственно, с позиции шаманов, есть люди «обычные», «настоящие» (именно так переводят на русский язык составные этнонимы, например: нэнэй нэнец — «настоящий человек»), а есть люди «разумные», «выросшие», «полные», сравните: «Тогда (до шаманской болезни) я не полный человек был». С позиции же обычных людей, человек — это один из них, «настоящих людей», а шаманы относятся к другой группе — людей «необычных», «особых». Интересно, какова в этом вопросе точка зрения духов? Автобиографии дают на это ответ: люди — это обычные люди, пища духов, подобно тому, как дикие олени — пища людей; шаманы же — «люди отмеченные» (СН, с. 103), подобные оленям «с тамгой божества», то есть священным, табуированным животным, которых не убивают в жертву духам, а дарят им живыми. Точка зрения духов, таким образом, в обоих случаях оказывается внешней: «настоящих» людей они описывают с позиции шаманов (как людей обыкновенных), а шаманов — с позиции «настоящих» (как людей особенных).
Хоть и нечасто так бывает, но избранники духов, столкнувшись с испытаниями, духовными и физическими страданиями, могут по разным причинам и не пройти обряда посвящения. Кто-то не хотел судьбы шамана потому, что она была тяжела. Крещеные в православие считали это грехом и всячески сопротивлялись призванию. Другая причина, часто встречавшаяся в СССР начиная с 1930-х годов, — страх репрессий, стыд перед окружающими, наконец, отсутствие (в результате репрессий) опытных шаманов. Говорят, что в советские годы тувинские психиатрические больницы были полны молодыми людьми — это были те, кого мучила шаманская болезнь и кто не мог преодолеть ее по старым «рецептам» своей культуры. Похожая ситуация была и у других народов Сибири и Дальнего Востока, но иногда возможность выхода из нее все же находилась, как в следующем примере — у нанайцев.
В 1960-х годах заболела в Джари молодая замужняя женщина (не старше тридцати лет), имевшая маленьких детей. Болезнь продолжалась несколько лет; вполне современная, начитанная, получившая среднее образование, она долго лечилась в районной больнице, но, видимо, не решалась открыться врачам. Между тем страдания ее усиливались. Старые родственницы советовали ей не мучиться: «Бери бубен и начинай шаманить для себя». Раньше, если при подобных заболеваниях к больному звали шамана, тот его «лечил», а потом «посвящал в шаманы»; в это время в психике больного происходил перелом, и он выздоравливал. Для себя же он мог камлать и без посвящения.
Но была ли возможность освободиться от призыва духов, прогнать их?
Основной способ, который был у всех народов Сибири, — это камлание старого опытного шамана. Вместо ритуала посвящения он проводил камлание, в котором просил духов оставить своего избранника, найти кого-то другого.
А. В. Смоляк пишет, что некоторым нанайцам и ульчам, больным шаманской болезнью, удавалось самим избавиться от призвания, не становясь при этом шаманами. Для этого нужно было быть духовно очень сильным человеком, поэтому такие случаи крайне редки. Таков был ульч Дятала Вадяка из селения Кольчом; по его словам, он сумел победить приходивших к нему духов и не стать шаманом. Удивительно, что то же самое — о духовной силе — говорили люди, ставшие шаманами, не имея шаманов-предков: они победили и подчинили себе чужих духов и так начали камлать. Видимо, дело тут в том, что так было в досоветские времена, а Дятала Вадяка рассказывал о себе в 1973 году, когда камлать было запрещено. Значит, человек, подчинивший себе духов, мог с равной степенью успеха стать шаманом, подчинив духов, и не стать им, прогнав их.
Были и специальные средства для отгона навязчивых мучителей. Так, чукчи полагали, что если голову человека, мучимого духами, потереть травой, служившей подстилкой родильнице, то духи его оставят, так как все, что связано с родами людей и животных, гибельно для шаманской силы. Якуты считали, что призываемый, не желая быть шаманом, должен воспользоваться такой ситуацией: когда умрет женщина из близкой родни, он должен во время обмывания тела подойти и скрытно от окружающих дотронуться пальцем до ее ребер. Так женская нечистота умножается на нечистоту мертвого тела, и это лучшее средство для отгона духов. А кеты отгоняли назойливых есьденг окуриванием собачьей шерстью (этим же способом вообще очищались от духовной скверны).
А что, если человек начал шаманский путь, но не смог найти свою дорогу, не смог пройти испытания и подчинить себе духов? В таком случае, как считалось, он может умереть либо останется физически искалеченным или психически больным, менериком.
Известные в русском языке и научной литературе слова менерик / мэнерик произошли от якутского слова мэнэрик, означающего «подверженный нервным припадкам, истеричный». Близкие слова: мэнэрий — «биться в нервном припадке», ёмюрех — «душевнобольной». Отсюда и русское старожильческое миряк — «припадочный, бесноватый»; эмирячить — «бесноваться». Это расстройство состояло в том, что с человеком (чаще это были женщины) внезапно происходили припадки, он начинал вести себя странно: вскрикивать, распевать, прыгать, кататься по земле, рвать на себе одежду, убегать из дома, бросаться в воду, повторять, как под гипнозом, слова и действия окружающих. Припадок заканчивался судорогами и длительным глубоким сном. Ранее ученые определяли это состояние как «северную (арктическую, полярную) истерию», сейчас — как разновидность диссоциативного расстройства. Оно может быть вызвано отчасти психологическими причинами, отчасти же — условиями жизни на Севере (нехваткой кальция из-за особенностей традиционного рациона и недостатка солнечного света, то есть витамина Dз, либо же переизбытком витамина А). Такое же расстройство наблюдалось и у русских в этих краях, в том числе у казаков и солдат.
Местные жители понимают это состояние как влияние духов, даже как одержимость ими. Якуты, среди которых менерик был раньше наиболее распространен, полагали, что у обычных людей нет киэли — особого места в животе для вселения духа, как у шаманов, поэтому если сильный дух попадет в человека, то человек начинает так себя вести. Считалось, что шаманы могут вылечить менерик, изгнав духа.
Какое отношение менерик имеет к шаманству? По симптомам он похож на то, что считается у местных жителей шаманской болезнью (в ряде случаев, видимо, так оно и было). Это та стадия болезни, когда шаман еще начинает свой путь и не может вполне справиться с духами. Плохие, слабые шаманы могли так и остаться на этой стадии. Нганасанское божество, «доращивая» будущего шамана в железной колыбели, говорит: «Оказывается, колыбель большая для него — это плохо. Надо, чтобы все его суставы дошли, чтобы ему стать шаманом, а то просто будет менериком». У якутов есть категория мэнэрик ойун — «безумно распевающий шаман». У него были бубен и духи-помощники, но он приносил мало пользы. У других народов Сибири и Дальнего Востока также были категории шаманствующих, чья практика была сопряжена с подобными состояниями: рымчи — у алтайцев, исачила — у ульчей. Ясновидящие, исачила (от исал — «глаза»), были обычными людьми, но с ними иногда случались припадки, во время которых они катались по полу с пеной у рта. В это время кто-нибудь из близких начинал сильно бить больного ремнем по телу и лицу, чтобы прекратить припадок. Тот затихал и, если люди задавали вопросы, начинал предсказывать.
В заключение этой главы подчеркнем: то, что в обиходе и этнографических описаниях называется шаманской болезнью, не считается заболеванием в медицинском понимании. Современная нозологическая система, то есть классификация болезней, исключает из рассмотрения ритуальные и культуральные состояния, считая их вариантами нормы. «Шаманская болезнь» — это термин-зонтик, который объединяет разные явления с медицинской точки зрения, а также состояния здоровых людей. Чем бы ни было в каждом конкретном случае необычное состояние начинающего шамана: действительно каким-то невротическим или психическим расстройством либо проявлением физического недуга, — в любом случае это внешнее проявление сложных процессов в психике и теле человека, своего рода психологическая подготовка к профессии. Безусловно, приступы шаманской болезни — это не простая имитация и симуляция; будущий шаман видит и чувствует все по-настоящему. Однако мы должны помнить: человек — это символическое существо, и влияние культуры, ее шаблонов и моделей на психику и даже на телесность человека весьма значительно.
Шаманство — это практика, тесно связывающая культурное, социальное и биологическое. Есть потребности сообщества, их нужно решать: лечить, успокаивать, помогать в делах — в целом устранять несчастья, прогоняя их из мира людей, и давать благо, добывая его в мире духов. Для этого сообщество «отбирает» пригодных людей: наиболее чувствительных, эмпатичных, умных, креативных, с отличной памятью, хороших певцов и сказителей, при этом сильных — чтобы могли в течение многих часов прыгать с бубном у костра, символически путешествуя по иным мирам. Для этого сообщество прицельно смотрит на своих членов с их раннего детства. Конечно, самые внимательные взгляды — на детей и внуков действующих шаманов, особенно потомственных. Дети, конечно, чувствуют эти взгляды, это ожидание сообщества, и в положенное время готовы встретиться с духами, избравшими их, — своими будущими помощниками и проводниками. И такая встреча часто случается: будущий шаман откликается на зов духов, другими словами, на свое призвание или — в социологических терминах — на вызов сообщества.
Шаманский идол. Эвенки. Начало XX века.
КГАУК «Красноярский краевой краеведческий музей»
Шаманская болезнь и — шире — шаманская практика отчетливо демонстрируют, что социальное окружение и культурные символы имеют значительное влияние на психологию и биологию человека. Состояние транса, будь то во время болезненного становления или контролируемого шаманом камлания, как раз такой пример — психика и тело человека откликаются на зов (духов, коллектива, своего собственного бессознательного — интерпретации могут быть разными) и реагируют именно так, как научила их культура.
