Глава 6. Защита от темных искусств и болезней: магия действия

Мы начнем главу с наиболее колоритных примеров народной медицины, и можно предположить, что вряд ли хоть один читатель захочет последовать этим инструкциям. Еще раз подчеркнем: то, что мы сегодня называем «народной медициной», — это современный опыт травничества, и хоть исходные сведения действительно были получены от талантливых деревенских знахарок, но систематизировали и обобщали знания уже люди с высшим биологическим образованием. (Мы сейчас принципиально говорим только о подлинном знании, отсекая смертоносное невежество типа «лечения аконитом», о котором шла речь на первых страницах нашей книги.) Ситуации, когда внучка деревенской травницы оканчивала биологический факультет, далеко не единичны. Иными словами, народная медицина сейчас предстает перед нами в очищенном наукой виде.

Сколько было таких травниц в деревнях сто лет назад?

Трагическую беспомощность перед болезнями ярко отражает народное поверье, что для того, чтобы понимать язык растений, надо съесть испеченного ужа. А еще этой способностью наделял цветок папоротника… Поскольку добыть его было невозможно, то большинство болезней лечили растениями, созвучными с ними по названию или сходными по признакам.

Мы уже упоминали, что колючие растения считались полезными при колотье в боку и при желудочных коликах. Причем репейник действительно может быть полезен при заболеваниях печени («колотье в боку»), а боярышник, шиповник, ель, сосна, чертополох — при желудочно-кишечных проблемах. Смешение совершенно разных заболеваний абсурдно и трагично. И это мы еще не уточняем, какие именно части растения использовали и как их заваривали. Например, у репейника целебными свойствами обладает корень, но принцип «колючее от колотья» наводит на мысль, что заваривать следует сами колючки.

Рассмотрим другие примеры. Обряд от бесплодия совершали под плодовым деревом (как вариант — под дубом, поскольку желуди — это тоже плоды); травник XVIII века советовал мазать половые органы соком рябины. Перед нами вполне очевидное перенесение качеств дерева на человека. Иногда растение, которое реально могло помочь, применяли как магическое (и бесполезное): так, от бешенства и при укусе змеи советовали использовать чеснок. Теоретически при укусе больного животного чесночная кашица, нанесенная на поврежденную кожу, может обеззаразить рану. Увы, в лечебниках об этом не было ни слова, а советовали пить некое «вино с чесноком»… Ядовитое растение белена считалось способным изгнать зубную боль. Дым от тлеющих листьев или пар отвара действительно может помочь в таком случае, но поскольку растение — галлюциноген, то, вероятно, от боли лечили ягодами и тем экстатическим состоянием, которое они вызывали. Считалось также, что белена способна излечить болезнь под названием «волос», то есть гнойный нарыв на пальце. И вновь при наружном применении она действительно помогла бы справиться с нарывом, но какова вероятность, что растение использовали правильно, а не для того, чтобы заглушить боль галлюциногенными свойствами? (Вспомним у Пушкина: «Что ты, баба, белены объелась?» — то есть безумствовать из-за передозировки беленой было обычным делом.) Одним словом, даже если растение верно соотносили с болезнью, применяли его зачастую самым фантастическим образом. Неудивительно, что крестьяне верили, что в стволе дерева-громобоя есть «огненная свеча», которая способна исцелить всякую болезнь.

Как мы уже убедились в предыдущих главах, народные названия болезней указывают скорее на их мистическую причину — уроки, оговоры, прикосы, сглаз… Что может болеть в таком случае? Да что угодно! Тут не только медицинский диагноз не поставить, но даже и больной орган не определить. Однако сейчас речь пойдет о противоположном явлении.

Что мы называем колтуном? Волосы, спутанные в такой большой узел, что его остается только отрезать. Это, конечно, неприятно, но вряд ли горожанин сочтет колтун болезнью. Тем удивительнее обнаружить, что в народной культуре он считался именно недугом, причем настолько страшным, что слово «колдун» понималось как «насылающий колтуны». Средства исцеления от него были весьма разнообразными, что еще больше удивляет: почему проблеме с волосами придается такое значение? Когда же мы читаем о том, как лечить колтун, то вообще перестаем понимать что-либо.

Вот, например. Колтун нельзя было обрезать, человеку следовало ходить с ним год и шесть недель (или пока он на ладонь не отстанет от головы); если срезать его раньше, то болезнь уйдет обратно в голову, и это принесет невообразимые мучения. Когда колтун «созревал», знахарь выходил вместе с больным из дому до восхода, отстригал колтун, затем они ловили ящерицу, протаскивали ей через глаза нитку, после чего закапывали ее вместе с колтуном под дубом или в лесу в муравейнике.

На первый взгляд это дичайшее суеверие, но мы продолжаем читать этнографические записи и узнаем, что колтун — это вовсе не узел из волос, а некое существо, которое живет в каждом человеке: в глазах, мозгу, жилах, костях, сердце, руках, во всем теле. Он не причинит вреда, если его не раздразнить, но, если это случится, начнутся нестерпимые муки: прежде всего головная боль (голову пробивает, как гвоздем, отчего в Полесье его так и зовут — «гвоздец»), сильное головокружение, боли в костях, общее недомогание. В таких случаях говорили, что колтун ищет выход из тела человека и поселяется в волосах, сбивая их в ком. Боли были так сильны, что могли привести к потере рассудка.

Итак, колтун — это отнюдь не проблема с волосами. Это головные боли, а собственно колтун — их внешнее проявление. Ритуал с ящерицей и ее глазами, а также упоминание, что колтун живет в том числе и в глазах человека, позволяет предположить, что среди симптомов была и чувствительность к яркому свету.

Перед нами фольклорное описание сосудистых проблем головного мозга. И поскольку кровоснабжение мозга затруднено, то это вызывает не только боли, головокружения и прочее, но и выпадение волос. Так что волосы, выпадающие клочьями и сбивающиеся в колтуны, — это действительно следствие болезни «колтун». Здесь народная медицина совершенно права.

Спектр симптомов «колтуна» позволяет сопоставить его с таким распространенным (хотя и сомнительным) современным диагнозом, как вегетососудистая дистония.

Самое интересное ждет нас в способах его лечения. Ритуал с ящерицей — это финал, а что же следовало делать в течение того года, когда колтун нельзя было срезать?

Его лечили барвинком и папоротником, причем их отвары следовало применять как наружно, так и внутрь. В работах по этнографии объясняют использование этих трав тем, что они (особенно барвинок с его длинными спутанными стеблями) напоминали колтун, то есть перед нами магия подобия. При этом барвинок — вечнозеленое растение, что символизирует долгую жизнь, а его цветы — голубые, что отсылает к «мертвенности смерти» (по объяснениям информантов в Полесье). У читателя, вероятно, возник вопрос, как растение с символикой смерти может помочь? Увы, этнографические материалы не дают ответа. И когда мы читаем, что барвинок следовало носить на груди, а на листьях папоротника надо было спать, то мы уверяемся в том, что перед нами — очередное суеверие.

Однако на самом деле такие способы лечения «колтуна» (если считать его болезнью сосудов головного мозга) могут быть и примером народной интуиции, предвосхищающей научные открытия. По крайней мере, в XX веке препараты на основе алкалоидов, полученных из барвинка, действительно стали использовать в лечении нарушений мозгового кровообращения, головных болей, а также для снижения артериального давления.

То же касается и папоротника. Этнографические материалы не дают ботанических названий различных видов папоротника, поэтому мы просто перечислим, что настойка на корневищах страусника и отвар листьев орляка действуют как успокоительное, с той же целью наружно применяли отвар кочедыжника, настой его листьев использовали при головных болях (напомним, колтун — это прежде всего нестерпимая головная боль). Сюда же добавим и лечение колтуна отваром гороховой соломы — по мнению этнографов, его практиковали из-за схожести побегов гороха колтуна, при этом информацию о пользе такого отвара для нервной системы можно найти и сейчас, но связана она уже вовсе не с его магическими свойствами.

На этом примере мы видим, как сильно нашей науке не хватает междисциплинарных исследований.

Как же быть с колтуном в волосах, который не отрезали год? Как быть с ритуалом под дубом и убитой ящерицей? Суеверия это или что?

^{Барвинок в ботанического атласе 1916 г.}

^{Монтеверде Н. А. Ботанический атлас. — Петроград: А. Ф. Девриен, 1916}

При проблемах с сосудами головного мозга, особенно когда медицинского лечения нет или оно не назначено, остается практически только одно средство, которое не лечит, но облегчает состояние, — это управляемый стресс. И чем он мощнее, тем большее облегчение чувствует больной. А теперь представим себе человека, уверенного в том, что раньше срока колтун отрезать нельзя: вернутся те жуткие боли, от которых он лечится барвинком или папоротником. Целый год этот человек напряжен, он высчитывает время до того дня, когда сможет срезать ненавистный ком в волосах. Это постоянное напряжение способствует усилению боли. Затем происходит долгожданный ритуал (заметим, действие с ящерицей — единичный случай, а ритуальное срезание колтуна было всегда), он вызывает огромнейший всплеск эмоций (а значит, и гормонов), который на более или менее долгое время реально улучшит самочувствие.

«Но если колтун срезать раньше времени, то болезнь вернется», — говорили знахари. Иными словами, все зависит от серьезности проблемы. Кому-то отвара барвинка и ритуального стресса хватит, кому-то нет. Что ж, у современной медицины — те же проблемы, и «вегетососудистую дистонию» зачастую ставят в тех случаях, когда точный диагноз неизвестен и приходится назначать разные препараты, предполагая, что какие-то из них помогут. Автор этих строк ждала правильного диагноза сорок девять лет… И все это время управляемый стресс был наиболее эффективным из лекарств.

После такого гимна народной интуиции читатель, вероятно, ожидает, что лечение других болезней также окажется медицински обоснованным. Увы, мы снова вступаем в область магии, то есть нас не ждет ничего реально полезного, кроме управляемого стресса.

Термин «утин» или «утюн» означает боли в спине (от корня «тянуть»), то есть фактически радикулит. Его лечение в лучшем случае выглядело так: больной ложился на порог, ему на спину клали березовый веник, который затем… аккуратно рубили топором, приговаривая: «Что рубишь?» — «Утюн рублю». — «Руби его, чтобы век с повеку его не бывало».

Такие действия являются некоей формой массажа, от которого будет польза (так что лучше бы изрубить десяток-другой веников…). К сожалению, ритуал могли проводить и без пациента: просто рубили на пороге веник или пучок соломы, сопровождая действия диалогом.

Выбор порога понятен: это граница двух пространств, идеально подходящая для любых магических действий, то есть для перехода из одного состояния в другое. Березовый веник и солома в данном случае заместители человека, то есть максимально близкие к нему представители растительного мира (именно поэтому использовался веник, а не просто березовые ветки: веник — человеческая вещь).

С самыми разными болезнями пытались справиться, снимая с человека мерку. Меркой могла быть тонкая ветка или льняные пряди, она как магическая замена человека должна была вобрать в себя болезнь и сгинуть вместе с недугом.

Так, чтобы излечить падучую, то есть эпилепсию, срезали ветку шиповника или орешника в рост больного, а затем относили ее на заброшенную могилу. Как вариант, больной сам должен был пойти на кладбище, найти заброшенную могилу, измерить себя виноградной лозой, положить ее вдоль могилы со словами: «Я кладу свою болезнь сюда». Либо же он шел со знахаркой на перекресток, ложился там, знахарка измеряла его ореховой веткой и зажигала свечу, которую сделала из воска умерших пчел, затем ветку и свечу ставила у головы больного, а тот должен был встать и бежать домой не оглядываясь. Наконец, если в селе кого-нибудь хоронили, то человек, страдающий эпилепсией, мог положить свою ореховую мерку в гроб умершего.

Так лечили не только эпилепсию, но и любую длительную болезнь. Южные славяне делали мерку из колючих веток (шиповника, терновника, ежевики), восточные — из орешника, березы. Иногда больной оставлял мерку под большим камнем, а сам уходил не оглядываясь. Иногда ее клали не на заброшенную могилу, а на могилу родственника.

Для другого способа лечения меркой использовали лен — пряди или нити, и в большинстве случаев лен по окончании ритуала сжигали. Исключением были только болезни ребенка: нитку, которой его измерили, хранили, будучи уверенными, что ребенок выздоровеет, когда перерастет свою мерку. Впрочем, при лечении детской бессонницы льняные пряди сжигали, а ребенок должен был вдыхать дым (дым расслабляет, так что в этом случае ритуал мог и помочь). Иногда, чтобы дыма получилось больше, ребенку измеряли льном не только рост, но и руки и ноги.

И наконец, меркой лечили паралич, который называли «подвей» (считалось, что его насылает злой дух, кружащийся в вихре). Дергающуюся конечность перевязывали нитью, которую потом сжигали, и вдыхали этот дым, — и судороги проходили (или как минимум ослабевали). Это, в принципе, можно объяснить успокаивающим воздействием дыма от трав, из которых нить была изготовлена.

Нас ждет несколько комплексов магических действий, которые обычно трактуют в науке как перенос болезни на растение. Нам уже встречалась такая практика с деревьями. Другая форма передачи болезни — загнуть ветку и придавить камнем, пообещав не освобождать ее, пока человек не выздоровеет. Кроме того, недуг отсылали, просверлив в дереве отверстие. И наконец, больного могли протащить через раздвоенный ствол дерева или под корнем.

^{Старик и смерть. Лубок.}

^{Цифровая галерея Нью-Йоркской публичной библиотеки}

Как мы увидим далее, эти действия продиктованы не только верой в то, что растение способно забрать болезнь, — перед нами сложные, многоуровневые комплексы мифологических представлений.

Этот вид лечебной магии основан на том, что болезнь следует отправить в Нижний мир, а вход туда находится в некой дыре, причем дыра может быть как уже существующей, так и просверленной в ходе ритуала. Важно, что в мифологическом сознании любая дыра — это катастрофа, нарушение цельности, то есть она несет символику Нижнего мира независимо от того, находится ли она внизу (дыра в земле) или на уровне роста человека (дупло в дереве).

По украинским поверьям, зуб следовало лечить так: в нем ковыряли сосновой щепкой, которую затем вкладывали в отверстие в осине. Осина, как мы знаем, негативное дерево, так что она отлично подходит на роль воплощения Нижнего мира.

Когда болел ребенок, ему стригли волосы или ногти и вкладывали их опять-таки в щель в стволе осины. Мы снова сталкиваемся с верой в то, что, когда ребенок перерастет болезнь (в данном случае — станет выше того места, куда спрятали состриженное), болезнь уйдет. Это поверье было распространено почти по всей Украине и Беларуси.

Когда же от лихорадки лечили взрослого, то совершали те же действия и надеялись, что осина просто заберет «лихоманку» в себя. Иногда для этого в ней делали отверстие, и больной должен был подуть в него, после чего дыру затыкали. То, что лихорадку лечили осиной, обуславливалось магией подобия: листья осины дрожат, как больной человек.

Осину использовали не только для людей, но и для животных. Если в молоке коровы обнаруживали кровь, то в место, куда вылили это молоко, вбивали осиновый кол.

Кол мог быть не только из осины, но и из боярышника. В известном нам ритуале, когда болезнь (волосы или ногти больного) вбивали в дерево, порода дерева не имела значения, важен был только колышек из боярышника.

Его же могли использовать как оберег во время эпидемии. В таком случае все сельчане связывали свои пояса или платки в длинную веревку, растягивали ее — и там, где она заканчивалась, вбивали в землю кол боярышника со словами: «До кола хворь дошла, а кол не перешла и в мой дом не попала».

Лечебное пролезание через щель — ритуал, известный самым разным народам (в частности, он представлен в шаманских практиках Сибири). Исторически он восходит к представлениям о том, что мир мертвых находится во чреве монстра и, чтобы обновить свои жизненные силы, человек должен умереть (то есть быть проглоченным этим монстром) и воскреснуть (то есть выбраться из чудища наружу). Соответственно, зубастые дощечки сибирских шаманов или славянские ветки колючих растений, через которые должен пролезть больной, — это зубы монстра. Эти представления о смерти и перерождении относятся к слишком глубокой древности, и в славянской культуре уже не осознаются. Хотя пролезание через дерево воспринималось как новое рождение.

Психотерапевтическое значение такого ритуала понятно. Когда же через щель протаскивают одежду больного — это чистая магия.

У славян пролезание через растение имело две основные формы: использовали либо сравнительно тонкий ствол, который расщепляли и/или свивали в кольцо, либо же корень дерева, развилку сросшихся деревьев, дупло и т. д. Во втором случае старались найти деревья, росшие на меже, на границе с другим селом, то есть к магии смерти и возрождения здесь добавлялась магия границы, символически более чем уместная в данном случае. Строго говоря, порода дерева не играла особой роли, внимание обращали на дупла, выступающие корни, а также на место, где оно росло, но все-таки этнографы фиксируют, что чаще других использовали березу, дуб, бук, вяз. Пролезание под корнем дуба считалось средством от больной спины — что ж, такая гимнастика действительно могла помочь при защемленном нерве.

Древнейшие мифологические представления о том, что больной перерождается, пробираясь через подземного змея, сохранилось и в сербском ритуале: следовало убить первую змею, которую встретишь, рассечь ее пополам, скрутить в кольцо — и через это кольцо надо было пролезть больному. Однако подобный ритуал уникален, а вот скручивание колец из прутьев — широко распространенное явление.

Прежде всего их скручивали, конечно, из розы и шиповника: во-первых, болезнь мыслилась как демоническое существо, а для изгнания демонов нужны зубья, колья, шипы, во-вторых, именно эти растения больше других колючих (ежевики, боярышника и т. д.) воплощали идею здоровья. В некоторых случаях колючий прут просто сворачивали в обруч, но чаще его расщепляли, и больной пролезал сквозь такое кольцо. Затем прут могли закопать вместе с чем-то из одежды больного, то есть происходило совмещение магии отверстия и магии щели.

Как легко догадаться, чем дальше на север, тем вероятнее вместо шиповника будут использовать растения без колючек. В первую очередь гибкую рябину, затем осину (близкую родственницу тополя, то есть достаточно хрупкую). Последнюю использовали как локус для болезни из-за ее магических качеств оберега, о которых мы говорили выше; если через нее надо было непременно пролезть, то нагибали молодое деревце.

Варианты лечебной магии, в которой задействована рябина, разнообразны. Можно было провести стандартный ритуал (расщепить ствол молодого деревца и пролезть через него), а можно было вообще ничего не делать, а просто пробраться через рябиновые ветки, благо они густые, гибкие и растут очень низко.

Наиболее колоритный способ пролезания через рябину зафиксирован на Русском Севере, в записи олонецкого знахаря середины XVII века. Обряд прежде всего интересен тем, что лечебная магия здесь направлена не на больного, а на целителя, который таким образом получал чудодейные силы для лечения, причем давал их ему… леший. Мы уже упоминали исключительную мощь северных леших, фактически вытесняющих других мифологических персонажей. Итак, нашему знахарю необходимо было узнать причину болезни. С этой целью он отправлялся в лес, находил рябину, расщеплял ее пополам, пролезал через щель, затем клал себе рябиновые ветки за пазуху и за спину и писал лешему челобитную, причем именовал его «царем Мусаилом», спрашивая, кто и за что наслал недуг на больного. Грамоту он оставлял в расщепленном стволе. К сожалению, мы не знаем, каким образом он получал ответ. «Царь Мусаил» — это, конечно, искаженное библейское «Мафусаил». Это имя, а также собственно переписка с лешим свидетельствуют о сравнительно высоком уровне образованности лекаря. И хоть подобное «лечение» представляется нам диким суеверием, в защиту олонецкого знахаря стоит сказать то, что сам факт его сомнения в собственных знаниях делает ему честь (нужно иметь достаточно высокий интеллект, чтобы признать, что ты чего-то не знаешь).

Тему пролезания через растения можно продолжить большим венком из трав, а также магией хлеба: из ржаной муки, взятой в девяти домах, пекли огромный калач, через который затем протаскивали больного сухоткой.

Еще один тип растений, который также могли использовать для этого ритуала, по понятным причинам никогда не срезали, не расщепляли, а щель делали, просто пригибая ветви к земле. Речь идет об излечении бесплодия фруктовыми деревьями. Бездетная женщина пролезала в такое отверстие, обращаясь к яблоне, груше, сливе: «Как ты не бесплодна в своем роде, так я буду не бесплодна в своем».

Для этого типа ритуалов растение также пригибают к земле, но пролезть под ним не пытаются, да и в большинстве случаев сделать это невозможно. Например, если у скотины в ране завелись черви, то следовало найти или одуванчик, или коровяк (высокое травянистое растение с вертикальной стрелкой желтых цветов), прижать его цвет камнем к земле и сказать: «У моей коровы есть в ноге черви; не выну тебя, коровьяк, из-под камня, пока черви не вылетят из ноги». По поверьям, в течение трех дней после этого черви должны выйти, после чего растение следовало освободить.

Растения «мучили» таким образом не только ради скотины, но и ради людей. Так, больного подводили к березе, скручивали над ним ее ветки и обещали отпустить их, когда хворь отпустит. Хоть мы уже не верим в подобную магию, наш язык устойчиво сохраняет ее основу — глагол «отпустить».

Ботаническая стоматология обширна и разнообразна. Прежде всего это реальная медицинская помощь: чеснок, соль, табак, хрен, редька, гвоздика, дурман — растения, которые лечат зубы или хотя бы уменьшают боль. Целебным средством считался громобой: как дерево устояло под молнией, так и зубы должны быть неподвластны боли — так что щепки громобоя грызли для профилактики («чтобы зубы были крепкими, как гром!»), а если зуб все-таки заболевал, то такую щепку прикладывали к нему либо полоскали рот отваром коры громобоя. Учитывая, что с наибольшей вероятностью громобой — это дуб, средство реально помогало: дубовая кора уничтожает бактерии, борется с пародонтитом, стоматитом и другими проблемами.

Далее начинается магия: например, к зубу надо было приложить пепел от освященного льна. Колоритно выглядит поверье о том, что при боли надо набрать полный рот гороха и выплюнуть его в ямку на могиле, — тут и магия подобия (горошины как зубы), и отсылка болезни в Нижний мир, и некий аналог мерки, которую хоронят.

Наиболее сложный магический ритуал связан с рябиной. Следовало встать перед ней на колени, помолиться, поцеловать ее и пообещать больше никогда ее не есть, не ломать ветвей, не рубить и не жечь, после чего надо было… погрызть рябину и положить кусочек коры в рот. Все это скреплялось заговором: «Рябинушка-матушка, возьми мою болезнь, я никогда тебя не буду есть». На первый взгляд, перед нами чисто психотерапевтический ритуал: человеку больно жевать, поэтому он обещает не есть вообще и тут же делает это, иначе говоря, он хочет есть нормально, но не может, и его бросает из крайности в крайность. Однако в основе это ритуала — народная медицина: кора рябины обладает дезинфицирующими свойствами, так что она способна помочь.

Как мы уже говорили в начале книги, ритуальное битье не просто считалось средством изгнания болезни, но в какой-то степени и было им — за счет резкого всплеска гормонов. Напомним, что болезнь мыслилась мифическим существом, иногда — бесом, вселившимся в человека, поэтому с помощью битья хотели ее испугать, заставить покинуть человека. По этой причине ритуальное битье нередко было символическим.

Более того, битье фактически могло иметь форму перенесения болезни на дерево: так, в Сибири, чтобы изгнать лихорадку, срубали березку и волочили ее за пределы деревни. Как легко понять, при этом считалось, что болезнь переселилась в дерево.

И все же такие случаи единичны. Березовыми ветками били детей, чтобы изгнать недуг. Если думали, что болезнь наслала ведьма, то больного трижды ударяли ветвью терновника — считалось, что после этого боль перейдет ведьме.

Особенно тяжело приходилось людям, страдающим эпилепсией. Их стегали и можжевельником, и чертополохом, и осиной…

Считалось, что горох способен исцелить от кожных заболеваний (рожи, лишая, мозолей и т. д.). К сожалению, это тот случай, когда растение могло помочь, но применялось неверно. Горох действительно способен облегчить состояние при кожных болезнях, но для этого нужно использовать гороховую муку. А фольклорные источники говорят о том, что следует взять пять или семь горошин, прикоснуться ими к пораженным местам, а затем бросить их в печь или в колодец. В идеале для этого брали горох, украденный с трех полей на новолуние. Очень горько видеть такие «рецепты», особенно когда реальная помощь была так возможна.

Сходные действия совершали и при появлении ячменя на глазу. По принципу подобия его пытались лечить… ячменем. Брали зерна, три или девять, каждым обводили вокруг пораженного места, затем зерно резко отбрасывали, а в горницу запускали курицу, чтобы она все съела. Бесполезность этих действий не нуждается в комментариях.

Точно так же считалось, что и другие зерновые и бобовые способны поглотить беду. Например, если подозревали, что болезнь произошла из-за сглаза, то к бобу могли привязать длинную красную нить, затем его опускали в дымоход, держали там, пока он не почернеет, и несли в лес, где привязывали к кусту шиповника (колючий шиповник должен был запереть ведьмовские силы).

Немного лучше с медицинской точки зрения обстояло дело с семенами льна. Самые разные болезни лечили льняным настоем — и он действительно полезен прежде всего для желудочно-кишечного тракта, а также как успокоительное. Так что лечение «испуга» у детей святой водой, в которой девять дней лежали семена льна, хоть и не лучший вариант, но все-таки немного полезный. Куда печальнее кажется попытка лечить головную боль льном с освященными травами, приложенным ко лбу… Обидно, когда так путают лекарства наружного и внутреннего применения!

В использовании ржи тоже смешались медицина и магия. От головной боли надевали венок из зеленой ржи, освященной в Юрьев день. Чтобы справиться с радикулитом, следовало встать на Юрия до восхода, прийти на чужое ржаное поле и покататься по всходам. От лихорадки должен был защитить цвет ржи, который собирали с трех, шести или девяти колосьев и съедали. На Юрия же девушки умывались росой с колосьев ржи, чтобы не было веснушек (чистая магия; об умывании цветочной водой мы расскажем позже). Огромное количество заговоров произносили, держа в руке несколько ржаных колосьев. Колос могли запечь в святочную пищу как оберег от болезней на целый год. И все же встречались и реально действенные методы. Так, при кашле пили отвар ржаной соломы, ребенка купали в воде с хлебом, что, как мы помним, было полезно. Вероятно, не совсем суеверием является и обычай лечить хлебом укус змеи — процесс, конечно, сопровождался молитвами и/или заговорами, однако задачу продезинфицировать рану хлеб хоть как-то решал (напомним, крестьянин носил с собой хлеб практически всегда, и не столько в качестве пищи, сколько как оберег); и уж точно никакого другого дезинфицирующего средства тогда под рукой не бывало.

Аналогичным образом обстояло дело и с пшеницей. Ее саму и отвары из нее употребляли для лечения самых разных заболеваний: простудных, желудочных, сердечно-сосудистых, и это было действительно эффективно. Дальше начиналась беспримесная магия. Так, от падучей следовало лечиться пшеничной мукой, смолотой в полночь и замешенной на воде, в которой отразились солнце и месяц; а от укуса бешеной собаки должна была помочь пшеница, смолотая на жерновах, вращающихся влево. Пшеницу, мед и базилик относили на перекрестки в качестве жертвы мифологическим персонажам, которых считали причиной болезни.

Этот краткий рассказ о медицинской магии хочется завершить советом из рукописного лечебника. Чтобы помочь человеку, страдающему увеличением зоба (болезнью щитовидной железы), лекарю нужно было высушить корень какого-нибудь растения. Однако если больной не платил за лечение, то этот корень следовало пустить по реке, чтобы зоб стал еще больше, чем был.

Теперь мы перейдем к другим магическим обрядам, в основном к охранительной и продуцирующей магии.

Как мы уже говорили, плодовые деревья, овощи и злаки регулярно подвергались магическим действиям, подобно людям и животным. Их нужно было оберегать от природных бедствий, от порчи и колдовства, необходимо было совершать ритуалы, которые увеличат урожай. И если в предыдущих главах мы говорили о том, как человек ждал помощи от растений, то теперь рассмотрим и обратную ситуацию.

Магическая подготовка к страде начиналась еще зимой, на Святки. В первые дни Святок было запрещено мотать нитки: считалось, что иначе ветер извертит рожь (любопытно, что этот обычай зафиксирован не где-то в глубинке, а в Московской губернии). Повсеместно бодрствование в ночь на Пасху наделяли дополнительным смыслом: если ляжешь спать, то поляжет рожь. Украинцы считали, что если сушить белье на улице в день Благовещения, то рожь уродится с пустым колосом. Целый ряд запретов сопровождал период сева: нельзя было плести лапти и вить веревки, иначе рожь поляжет, нельзя было стирать, иначе колос будет пустым. Наконец, через засеянное поле ни в коем случае не должна была проходить похоронная процессия, иначе «рожь умрет».

Помимо системы запретов, существовала еще и система продуцирующих магических действий. И опять-таки подготовка к страде начиналась еще на Святки, когда за потолочную балку засовывали ржаную соломину, чтобы рожь уродилась высокой. Мы уже упоминали масленичные танцы с подскоками и прыжки через купальские костры, которые выполняли с той же магической целью. Этому же были посвящены ритуалы на Вознесение (сорок дней после Пасхи). Находясь на поле, подбрасывали ложки и приговаривали: «Как высоко моя ложка летает, так бы высоко рожь росла»; пекли печенье в виде лесенок, сплетали стебли ржи и приставляли к ним эти лесенки; тянулись как можно выше, чтобы рожь доросла до самого неба (ритуал Московской губернии).

^{Жатва. Картина Влодзимежа Тетмайера.}

^{Национальный музей Варшавы}

Борьба с сорняками и вредителями тоже была магической и тоже начиналась загодя: иногда перед севом, а иногда и в конце жатвы, в счет будущего года. Когда завершали жатву, последние колосья, которые оставляют на поле, тщательно пропалывали — чтобы на следующий год не выросли сорняки; с той же целью над ними ритуально мыли руки. Весенний обряд изгнания сорняков (прежде всего спорыньи) заключался в том, что в посевное зерно надо было положить «чистую», то есть серебряную монету. Во время сева часть семян следовало бросить в крапиву, чтобы вредители размножались там. А еще лучше было бросить горсть семян… назад промеж ног: считалось, что это кощунственное действие своей неправильностью изгонит и сорняки, и птиц, а заодно и от сглаза убережет (так поступали с самыми разными семенами). Наконец, когда хлеб уже собрали, приходило время защиты от мышей. Для этого знахарь брал пучок колосьев, клал их в печь и поджигал раскаленной кочергой.

Важно было уберечь поле от града. Это можно было сделать на этапе сева: следовало подмешать золу в семена или осыпать ею поле (символика этого действия заключается в том, что свой огонь, огонь печи, борется с огнем небесным). Для этого же в Полесье в поле бросали и закапывали остатки пасхальной трапезы, а в Подмосковье — Троицкую березку. Практически повсеместно в Вербное воскресенье в полях ставили освященные ветки.

Чтобы рожь «пошла в трубку», то есть заколосилась, в Полесье… трубили в трубы.

Магическая защита посевов от засухи была заблаговременной: после окончания жатвы следовало полить водой «Велесу на бородку», то есть последние колосья, оставленные несжатыми (изначально — в жертву Велесу/Волосу, богу преисподней).

На Русальной неделе девушки приходили в рожь с Троицкой березкой, ставили ее там, съедали принесенную с собой яичницу, а кусочки ее кидали через голову, приговаривая: «Чтобы колосок рожки уродился с ложку, а комелек рожки со Христову ножку», а потом катались по ржи. Такое катание (где-то на Юрьев день, где-то на Троицу) наделяло их здоровьем. Как видим, рожь одновременно была и объектом, и субъектом магии.

Рожь входила в число магических артефактов, с помощью которых пытались вызвать дождь. Кроме нее, для этого использовали всевозможные семена: мак, лен, просо, коноплю и др. Действия с ними совершали понятные: имитировали дождевые капли. Во время засухи зерна сыпали в колодец, причем желательно, чтобы это сделала беременная (символ матери-земли, беременной урожаем).

Чтобы предотвратить засуху, на похоронах за гробом следовало сыпать зерна ржи.

А если засуха была сильной, то прибегали к магии неправильного: не беременная, а вдовица, не в поле и не у колодца, а на деревенской улице, где земля утоптана до состояния камня, пыталась «вспахать» дорогу: тянула борону, сеяла мак и поливала его сквозь решето. Тщетность ее усилий показывает нам, в каком отчаянье были крестьяне из-за засухи. Так они объективировали страхи; подобным же образом работают рисунки по заданию психотерапевта. Разница лишь в том, что страх здесь коллективный и ритуал объективирует ужас всей деревни.

Другими растениями, широко применявшимися для вызова дождя, были лук и чеснок. Причина понятна: они заставляют плакать. Их так же кидали в колодец, причем для этого использовали растение не со своего огорода — его обязательно надо было украсть. Логика этого проста: любое воровство — это гормональный всплеск, а когда все вокруг никнет от засухи, человек оказывается в глубокой депрессии, так что такое действие будет благом. Краденый лук не вызовет дождь, но поможет выдержать депрессию.

Засуха несла смерть, так что неудивительно, что с ней пытались справиться при помощи самой настоящей некромантии. Так, надо было убить змею и повесить ее на березе. Змея — персонификация водной стихии. Почти у всех народов есть мифы об исполинском змее, который выпил реку или запасы дождя, а когда его убили, то воды освободились. Береза здесь, возможно, символизирует Верхний мир, побеждающий монстра преисподней.

Другой ритуал не связан со столь масштабными мифами, но выглядит действительно жутко. Если от засухи не было спасения, то крестьяне брали осиновые дрова и… шли на кладбище к могиле утопленника. Они выкапывали его тело и сжигали на этих дровах. Символика ритуала такова: если человек утонул, то он превращается в монстра, властвующего над водной стихией. Засуха — его рук дело. Такого монстра надо изгнать; осиновые дрова нейтрализуют его зловредную силу.

А если в селе не было утопленников, то подобный ритуал могли совершить над прахом человека, которого считали колдуном. Просто потому, что во всех бедах виноваты ведьмы и колдуны.

И мы снова говорим о ритуале с осыпанием семенами, но теперь их символика другая — изобилие, то есть и плодородие, и богатство. Это важный момент: одно и то же растение, одно и то же действие, но совершенно разный смысл. На таком примере хорошо видно, что всегда важен контекст, в котором совершается ритуальное действие, само по себе оно не имеет универсального значения.

Итак, осевание зерном и, реже, маком было связано с двумя большими праздниками: свадьба и Святки. На свадьбе зерном, маком, горохом осыпали на самых разных этапах: при отъезде из отчего дома невесты, при выходе из церкви, при входе в дом жениха; также могли заранее высыпать рожь на дорогу, ведущую от церкви к дому жениха, чтобы охранить новобрачных от порчи и сглаза, — и не без причины, ведь, согласно легендам, колдун мог бросить на эту дорогу стручок с девятью горошинами, отчего участники свадьбы превратились бы в волков (как видим, в этих поверьях множество символизирует благо, а счетность — беду).

Святочные ритуалы также были направлены на изобилие: на Рождество мальчики-посевальщики осевали улицу зерном и просили Бога уродить жито-пшеницу; хозяйки кормили кур маком, чтобы курица снесла столько яиц, сколько зернышек склюет.

Из более редких ритуалов отметим польскую магическую защиту от сорняков: зимой по полям рассеивали овес, приговаривая: «Убегай, дьявол, с осотом, идет Степан с овсом» (о противопоставлении овса и осота мы говорили в начале книги).

О значимости очерчивания магической границы уже говорилось ранее. Рассмотрим примеры, связанные с защитой жита.

В Закарпатье, если считалось, что нечисть грозит урожаю, знахарю следовало в полночь прийти на поле, раздеться донага и трижды обойти посевы, волоча за собой ветку терновника.

Осину использовали от нечисти, если в поле возникал залом: прежде чем его срезать, знахарю следовало оградить его осиновыми ветками.

В Полесье оберегали посевы от птиц с помощью могильной мерки: когда человек умирал, мерку для гроба снимали березовой или сосновой веткой (ни в коем случае не ветвью плодового дерева — боялись, что это лишит его плодовитости); после похорон мерку клали на могилу и не прикасались к ней, за исключением особых магических случаев. Считалось, что если с этой меркой обойти поле, то птицы не станут клевать зерно — их не пустит магическая граница. На этом примере хорошо видна сила той защиты, которую персонифицируют покойные.

Везде, где растет можжевельник (он же верес), его использовали для окуривания — как лечебного, так и превентивно-магического. Мы уже говорили о том, что это весьма досадная практика, поскольку она убивает целебные свойства растения. Однако таковы были ритуалы. При падеже скот окуривали можжевеловым дымом, причем от живого огня, то есть добытого трением, при этом приговаривали: «Вереса, святое дерево, ты не боишься ни бурь, ни гроз, ни осенних мелких дождичков, так бы имярек мила скотинушка не боялась бы оговоров». Сквозь дым можжевельника гоняли коров и для того, чтобы они дали больше молока. Подойники могли парить его ветвями, чтобы сметана была гуще. Применялось окуривание и для защиты от ведьмы, а также и во вполне медицинских целях — после отела. В этом случае непременно использовали ладан, а также травы (душицу, мяту, мак, репейник). Для защиты от сглаза могли взять мох с четырех углов дома и окуривать им.

Дым можжевельника обожают и современные эзотерики: они вдохновенно пишут о том, что он «повышает вибрации» и «открывает чакры».

На Русском Севере дом и все хозяйство окуривали можжевельником в Чистый четверг — это должно было уберечь на весь год от ведьм, болезней и грехов. Для этого девушки еще затемно отправлялись в лес, там приветствовали «царя лесного и царицу лесную», наламывали можжевеловых веток, которые раскладывали в избе по полу, на печи, а затем поджигали и перепрыгивали через них для очищения.

^{Опахивание — еще один ритуал, связанный с границей. Рисунок Ивана Владимирова. XIX в.}

^{Wellcome Collection}

С той же целью можжевельник подкидывали в купальский костер, а у южных славян — в костер Бабы Марты (первого марта), причем мартовский костер должен был изгнать змей и ящериц, а купальский — лишить ведьм их колдовской силы.

Костер из можжевельника считался магическим. В случае опасности знахарь разводил его на границе села, чтобы изгнать или не пустить беду. Когда умирал человек, после похорон печь топили можжевельником — по словам крестьян, чтобы мертвец не смог найти запах родного дома. Это частный случай магии, направленной на изгнание смерти с помощью колючих растений.

Мы уже встречались с использованием колючих растений в похоронном ритуале. Неудивительно, что если мертвец внушал слишком сильный ужас, то их применяли радикально: ведьму или упыря сжигали на костре из боярышника или терновника.

Любопытно, что эта магия переносилась и на пепел колючих растений, по которому могли прогнать скотину на первый выгон и который подмешивали в корм коровам на Купалу и/или Троицу, чтобы защитить их от ведьм.

Мы уже рассматривали символику щели, говоря о магической медицине. И эта символика положительна: проход через магическую арку — это переход из одного состояния в другое, он меняет к лучшему. На практике символическую щель часто трудно отличить от противоположного по символике действия — перегораживания. В обоих случаях растение искривляют (скручивают, придавливают камнем), но щель — благой символ, а залом — максимально вредоносный, поскольку он связан с идеей кривизны, нарушения прямого (оценочные качества понятий «прямой» и «кривой» до сих пор сохраняет наш язык). Перегораживание — менее деструктивное магическое действие, чем залом, оно не несет вреда, а просто разрывает связи. Приведем пример.

На Юрия хозяин мог сделать из шиповника, вербы, орешника магическую арку для своей скотины — как средство от сглаза и для хорошего надоя. Это, несомненно, щель.

Когда человек хотел навсегда покинуть родные места (работник хотел уйти от хозяина, юноша собирался искать лучшей доли), он мог заломить ветку осины у дороги со словами: «Уйду, и осиною заломлю дорогу». Так же делали, желая оберечься от русалок. Это перегораживание.

Как видим, хотя в обоих случаях ветки гнут и ломают, это практически противоположные магические действия.

Магия щели имеет много разных реализаций, но, пожалуй, самой впечатляющей является ритуал проращивания ростков сквозь череп змеи. У восточных славян этот обычай был известен гуцулам, далее он распространяется на Балканы. В обряде сплелось несколько магических практик. Прежде всего это собственно магия проращивания, когда зерна сеют в горшок, а всходам приписывают магическую силу. Как мы уже говорили, основа всех ритуалов — чувство уверенности в том, что ты контролируешь все естественные процессы, так что проращивание дает уверенность в самом главном — в урожае. И этот магический урожай должен созреть… к Рождеству. Понятно, почему обряд был распространен на Балканах, а не в более северных районах, где не хватало или тепла, или света.

Итак, балканский чудесный «сад» в горшке должен был вырасти к Рождеству и стать украшением праздничного стола. Каждый член семьи съедал по несколько стебельков, остальное отдавали скотине, ожидая хорошего приплода и надоя. У западных славян этот ритуал сместился к Пасхе, а всходы помещали в символического барашка.

Те же всходы использовали и в любовной магии: девушки вплетали их в волосы, парни затыкали за шляпу.

Если эта магия была связана со змеиным черепом, то она усиливалась многократно. В таком случае сила растений приходила буквально из мира смерти (и мы вспоминаем общемировой миф о Змее преисподней, внутри которого находится царство мертвых, оно же средоточие неистощимых сокровищ).

Какая змея требовалась для ритуала? Иногда любая, но чаще были дополнительные условия: например, первая змея в году (и если ты не сумел ее убить, то логично, что никаких чудодейных трав не вырастишь), или убитая в определенный день (первого марта, на Благовещение, на Пасху; особое значение придавали змее, убитой в Юрьев день), или та, которой голову отсекли, когда она была еще живой. В голову змеи закладывали семена, ставили ее на грядку и ждали всходов, а выросшее растение носили с собой как оберег.

Что же в ней выращивали и для чего?

Наиболее очевидное применение всходов — от укуса змеи. С этой целью македонцы проращивали горох. Шире распространено было представление о том, что такие всходы помогают от болезней, для этого проращивали чеснок. Пророщенный чеснок могли носить просто как оберег, без конкретизации. Болгарские женщины проращивали лук, если у них умирали дети. Однако гораздо чаще такие растения использовали не с лечебной целью, а как средство от ведьм и, главное, против ведьм. Пророщенный таким образом чеснок, по сербским поверьям, был оберегом от колдуний. Украинцы Закарпатья верили, что если положить такой чеснок под шапку, то можно распознать ведьму, когда она будет выходить из церкви. На Балканах для того же следовало прорастить горох, но не прятать его, а воткнуть в шапку.

Однако и этого мало. Если уж мы берем силу прямиком из преисподней, то и власть должны получать над кем-то посерьезнее деревенской колдуньи. А посему сквозь череп змеи проращивали базилик — и с его помощью рассчитывали увидеть нечистую силу и даже самого дьявола. Если же прорастить через череп чеснок, то можно не только увидеть черта, но даже подчинить его себе. По другим поверьям, такой чеснок дает невидимость, а также пророческий дар. Впрочем, обладатель этого оберега мог получать знания и от злых духов, которых он подчинит себе.

Невидимость (и неслышность) была нужна чешским охотникам и браконьерам. На Страстной неделе они вкладывали по горошине в глазницы убитой змеи, череп закапывали и придавливали камнем. Когда же горох прорастал из-под этого камня, они плели из него венок, надевали его под шапку и шли охотиться в твердой уверенности, что их не увидит ни зверь, ни человек.

^{Иллюстрация Георгия Нарбута к сказке «Теремок». 1910 г.}

^{Сказки: Теремок. Мизгирь. — Москва: Изд. Кнебель И. Н. Москва, 1910}

Еще один магический аспект этих растений — приворотный. Девушки проращивали через череп змеи базилик, носили его при себе и старались дотронуться им до парня, которого хотели приворожить. Мужчины с той же целью проращивали чеснок. Другими растениями с таким действием были горох и пшеница.

Эти же растения использовали и для того, чтобы нанести порчу, причем череп змеи могли легко заменить на конский или вообще на борону. В Полесье проращивали горох, высушивали его, истирали в порошок, а порошок подсыпали в питье. После него человек начинал сохнуть. С помощью овса, пророщенного внутри бороны, кобылу лишали приплода. Украинские знахари поступали совсем просто: если они находили конский череп, сквозь который проросли травы, то использовали травы из глазниц для любого колдовства.

Вернемся к змеиному черепу. Как мы видели, основные растения для проращивания сквозь него — это чеснок, горох и базилик. В редких случаях могли использовать пшеницу или коноплю — конечно, дьявола с их помощью не вызвать, но и проращивали их со вполне благими целями: всходы должны были излечить заболевшую скотину. По хорватским обычаям кнут, которым гнали скотину на базар, оплетали пророщенной через череп коноплей — это должно было помочь с быстрой продажей.

Основное условие таких ритуалов — теплый климат круглый год, ведь пророщенные всходы могут понадобиться совсем скоро. Неудивительно, что у русских есть только один подобный ритуал — от лихорадки, когда больной должен был принести в рукавице несколько хлебных зерен, посеять их, а всходы затем растоптать. Смотрится это, увы, весьма скромно на фоне болгарского вызова дьявола пророщенным базиликом.

Учитывая любовь современных горожан к проращиванию и множество пластиковых черепов, которые продаются на любой ярмарке крафта, мы полагаем, что у таких ритуалов может быть увлекательное и бурное будущее в нынешней магической среде.

Тема щели и ритуального терзания растений приводит нас к обрядам, которые трудно однозначно охарактеризовать, поэтому мы объединим их не по символическому принципу, а по внешнему: все они оберегают скотину.

На Русском Севере пастух перед первым выгоном скота вырывал с корнями рябинку, елочку и сосенку, расщеплял их от корня до макушки, клал в ворота и по ним выгонял животных на пастбище. Мы узнаём здесь элементы магии щели (расщепление дерева, проход через магические врата), но в достаточно трансформированном виде. Это связано с прагматикой ритуала: протащить коров через физическую щель слишком сложно. Перед нами еще один пример тождества противоположностей: проход через растение и проход поверх него магически тождественны.

Рябина, как мы знаем, — это дерево лешего, а на Русском Севере это практически самый могущественный из мифологических персонажей. Так что нас не удивляет еще один пастушеский ритуал, связанный с ней, причем его смело можно назвать уникальным: перед первым выгоном пастух вырывал с корнем рябинку, обходил стадо, держа ее в одной руке, а в другой — икону святого Георгия (напомним, что Георгий-Егорий — «волчий пастырь» в славянской мифологии, покровитель и повелитель волков), по окончании ритуала рябинку сажали в землю. Уникальным этот ритуал делает то, что дерево сажают обратно, но по сути он близок к другим обрядам. В Центральной России пастух прятал «отпуск» (заговор для защиты скота) в можжевеловый куст. Чтобы был хороший приплод скотины, хозяева делали следующее: купив корову, выстригали из ее хвоста девять волосков, выдалбливали в пороге углубление, прятали туда волоски и приговаривали: «Тот у меня возьмет приплод, кто эти волоски возьмет, если только место узнает сам, а не от других».

Во всех этих случаях фигурирует некое отверстие, по сути — символ входа в потусторонний мир, куда направлены слова заговора. После окончания ритуала этот «канал связи» желательно было запечатать (сравним традиционную закрепку заговора «Будьте слова мои крепки и лепки, аминь» или образ замка в его финале).

Ранее мы говорили о том, что жечь можжевельник (в лечебных целях или как оберег) — значит губить большую часть его целебных качеств. Так что на ритуалы, о которых сейчас пойдет речь, следует смотреть как на проявление народной интуиции: удары свежей можжевеловой ветвью помогают распространить фитонциды, оздоравливающие воздух, то есть придают сил и энергии. И поскольку чем сильнее удар, тем он эффективнее, то били неодушевленные предметы.

Можжевельником били подойники, чтобы охранить молоко от порчи. Им стегали скотину во время первого выгона или «чтобы не лягалась». На Масленицу ряженый щекотал всех, особенно девушек, можжевеловой веткой, в Вербное воскресенье или на Пасху ею ритуально били детей, на Пасху — девушек и молодок для здоровья и счастья.

Особенно интересен обряд Центральной Европы, когда в день Невинных младенцев (28 декабря) маленький ребенок бил можжевеловой веткой родителей или вообще всех домочадцев. Напомним, что дети с их исключительно высокой смертностью воспринимались как представители потустороннего мира («зайчики», «птенчики», «ангелочки»), поэтому можжевеловая ветка в их руках считалась более мощной магической защитой. Интересно также, как трансформировалось в народе библейское избиение младенцев в ритуальное избиение младенцем.

Зачастую можжевельник заменяли не менее чтимыми, но менее полезными растениями. В ритуале Невинных младенцев ветка могла быть хвойной (тоже выделяет фитонциды, но в значительно меньшем количестве) или ореховой (практически бесполезной). Для изгнания чужого домового по стенам били не можжевельником, а шиповником, так же как и для защиты скотины от ведьм — при первом выгоне. Чистым суеверием был ритуал с последним снопом, который стегали березовыми ветками, — это считалось магической защитой от грызунов. Не лучше было и средство от блох: в Пепельную среду человека следовало побить березовым прутом. И если березовые листья содержат в себе немало фитонцидов (все мы помним про березовые веники в бане), то от прута, конечно, никакой пользы нет, кроме гормонального всплеска.

Мы завершим наш рассказ самыми страшными ритуалами. Страшны в них не действия, а та степень отчаяния и ненависти к беде, персонифицируемой как «ведьма», которой эти ритуалы вдохновлены. Еще страшнее понимать, что эти действия не дадут желаемого результата (только яростный гормональный всплеск, который придаст сил, чтобы пережить катастрофу).

Как мы помним, «ведьма» — это прежде всего персонификация потери молока у коровы. Чтобы ведьмы не смогли навредить скотине, следовало взять девять зубчиков чеснока и девять лепешек коровьего навоза, растолочь их, развести в воде и этой жидкостью окропить хлев (навоз как символический заместитель животного нередко встречается в ритуалах).

Если же, несмотря ни на что, у коровы пропало молоко, то следовало окропить ее водой, а остаток воды вылить на боярышник со словами: «О боярышничек, по Богу ты мой брат, верни мне сыр, молоко и сливки, как было у меня раньше, а то, что не годится, дай той, чье оно».

Стремление вернуть причиненную беду объединялось со стремлением распознать ведьму. В том и другом помогала осина. Следовало разжечь огонь из осиновых веток и кипятить на нем цедилку для молока либо на обычном огне кипятить в горшке осиновые щепки — все это должно было причинить ведьме невообразимые муки, и, согласно поверьям, ведьма являлась сама и умоляла не жечь ее огнем, клялась никогда больше не вредить. Остается только посочувствовать реальным соседкам, которые имели несчастье зайти во время такого ритуала.

А самый драматичный ритуал был таким. Если у коровы пропадало молоко, то скудный надой следовало вылить на навозную кучу и бить по ней веткой шиповника — это должно было причинить муки ведьме. Вдумаемся в суть этих действий. Молока и так очень мало (напомним, молочные продукты и яйца — основные животные белки в рационе крестьянина, птицу ели редко, мясо еще реже). И что же делает хозяйка? Она собственной рукой выливает на навоз то немногое, что удалось выдоить, и в ярости лупит по экскрементам колючим прутом, причем из-за жидкости они начинают вонять еще сильнее. С психологической точки зрения действия крестьянки понятны: она настолько переживает из-за нехватки необходимого, что готова расстаться и с тем немногим, что есть (принцип, отлично известный финансовым аферистам). На этом примере мы видим, что народная культура стремилась решать психологические проблемы иногда даже во вред объективному благополучию (и именно этим ритуалы привлекательны для современного горожанина, потому что наша культура ударилась в другую крайность). Говоря языком психологии, этот безумный ритуал по сути — закрытие гештальта: сначала выявили причину нехватки молока (ведьма), потом удовлетворили желание отомстить и сделали все, чтобы это больше не повторилось (ведьма получила удары шиповником и больше не станет воровать молоко у коровы — крестьянка проживает ее чувства в лучших традициях гештальт-терапии). Порок наказан, добродетель торжествует, можно жить дальше.

Как мы видим, магия не столько спасала от голода и бед, сколько защищала от отчаянья, давала надежду и силы свернуть горы. Именно поэтому наши предки и выжили в тех условиях, которые сейчас нам кажутся чудовищными, а для них были обыденными.