Глава 38
Протокол

Путь назад из Истры Катя практически не помнила. Что-то мелькало за окном машины, потом она включила дворники. Дождь… Сквозь мутное стекло, залитое водой… Образы… Вода… Река плескалась о песчаные берега где-то далеко, храня свои тайны.

Первым порывом, как и перед поездкой к Арнольду-Дачнику в недалеком прошлом, было желание немедленно позвонить Гущину. И все ему рассказать. И пусть он решает. Но даже желая этого всем сердцем, она все равно не позвонила. Странная вещь женская натура…

Перед ее глазами неотступно стоял образ Германа Лебедева, когда она увидела его впервые в «Аркадии». И потом, когда они разговаривали в парке и он был столь лаконичен. И на кладбище у могилы Анаис и ее семьи.

Если в случае с Арнольдом-Дачником, беря все на себя, весь груз и всю ответственность, она испытывала азарт, желание узнать все первой, любопытство, что было ее второй натурой, то сейчас внутри было пусто.

И холодно.

И в этой холодной пустыне не было место полковнику Гущину. Она должна разобраться со всем этим сама. Так она уверяла себя, пока ехала из Истры. Прекрасно сознавая, что это против правил, опасно, глупо и непрофессионально, нечестно по отношению к Гущину, она вопреки всем доводам разума пока не хотела ставить его в известность. Она желала встретиться с Черным Лебедем лицом к лицу и…

Все равно ведь ничего не ясно.

Имелись вроде бы все карты на руках, но пасьянс никак не сходился. И она желала разобраться в тайнах сама.

Гущин же был совершенно лишним, когда речь заходила о Черном Лебеде.

Добравшись до МКАД, она еще немного медлила на светофоре, пока горел красный. А затем забила в навигатор адрес «Аркадии» и поехала в сторону Рублево-Успенского шоссе.

Всего пять вечера. Суббота…

Если он там, как обычно, то…

И там же спортивный фитнес-клуб, это же не глухой лес…

Прочь страхи…

При всей важности того, что она узнала в Истре, в этом парадоксальном деле все равно ничего не складывалось!

Семья Германа Лебедева была зверски убита. Сам он был ранен нападавшим и умер… клиническая смерть… Черный Лебедь воскрес. И сменил фамилию. Его отец генерал Богушевский был зарублен топором той самой роковой ночью на даче. Убили и его жену. Врач «Скорой» сказала, что жена генерала выглядела лет на тридцать, выходит, она не могла быть матерью Германа. Второй брак.

На всем протяжении расследования, а оно в таком деле велось скрупулезно и архисерьезно, в этом можно даже не сомневаться, в совершении убийств и покушении на убийство подозревался сбежавший дезертир. И никто, никто из тогдашних следователей военной прокуратуры даже не подозревал, что в ту ночь вблизи генеральской дачи, где разыгралась кровавая трагедия, находились две наркоманки из оккультного ордена – Ангелина-Горгона и Виктория Первомайская. И они знали про топор, упоминали о нем…

Означает ли это, что они ворвались в генеральский дом ночью, через подвал, зарубили генерала, его жену и нанесли смертельную рану Герману? Это были они – осатаневшие от наркотиков, опьяненные кровью фурии с топором?

Но чего они хотели достичь этим убийством? Этим нападением на дом и семью? Они ведь были голые, мокрые, босые, под кайфом… А там генеральская дача. Сто раз подумаешь, прежде чем напасть. Или они уже не способны были думать и оценивать и ворвались в первый попавшийся дом? И там ведь произошло ограбление, пропали вещи – Зое Петровне это говорили военные. Что же, Горгона и Виктория хотели ограбить генерала? А зачем им совершать вооруженный разбой? Как они унесли ценности оттуда – голые? Упаковали, увязали во что-то? И куда дели? Когда утром их обнаружили у костра и палатки сотрудники Истринского УВД, там же абсолютно все обыскали и нашли лишь остатки расчлененных кроликов, свиную башку, бутылки из-под спиртного… Никаких ценностей. Может, они спрятали награбленное в лесу? Кстати, про топор тоже речь не шла. Хотя он там был… Лидия Гобзева своими глазами видела его в руках Горгоны! Но сотрудники Истринского УВД тогда на топор не обратили внимания. Речь ведь шла об утоплении детей… Изымался ли топор тогда? Или он так и сгинул? Там же должны были остаться отпечатки, следы крови на лезвии… Кровь генерала, его молодой жены, Германа… Там же некоторые предметы изымались и отправлялись на биологическую экспертизу. Образцы волос даже брали тогда у всех троих. Исследовали все. Но только не топор…

Катя внезапно представила, как Горгона и Виктория, словно яростные безумные вакханки, догоняют Германа там, у реки, налетают на него и… рубят, рубят…

Это были они?

Он их видел – своих убийц, убийц своего отца? Он их искал и нашел. И потом он… Что сделал?

Катя стиснула руль.

Но как-то нереально все это. Диссонанс. Грабеж, убийство… Опять и опять все тот же вопрос – для чего было грабить? И как они узнали, что это генеральская дача и там трое в доме? И как они решились вообще на такое – они же женщины, пьяные, а там в доме – трое: здоровый мужик, причем военный из внутренних войск, его сын и его жена. Надо же справиться с тремя сразу! Пусть и топором! Или все же Горгона знала о семье Богушевских? Она ведь уже бывала и на Истре, и на том ее берегу. Дерево… там она вырезала свой знак, следовательно, бывала там прежде. И в ту ночь специально повела Викторию туда? Может, все это зверство, вся эта кровавая оргия была составной частью тайного культа Ордена Изумруда и Трех? Частью посвящения Виктории? Не только жертвенные кролики, но и человеческое жертвоприношение?

И снова во все это как-то не верится. Не до такой же степени Горгона была оголтелым фанатиком. О ней все говорят, что была она жадной к деньгам и меркантильной, расчетливой, но не сумасшедшей.

И дезертир… Следствие плотно разрабатывало именно эту версию. И у них тогда не возникло сомнений. Версия дезертира объясняла многое: и то, что он ворвался ночью в дом – фактически загнанный военными патрулями, объявленный командованием в розыск, и грабеж, похищение ценностей. Убийство на этой почве…

Значит – что? Все-таки убийцей был дезертир? Кто-то еще в этой истории? Еще один – тот, о ком мы опять ничего не знаем? Полковник Гущин всегда ведь подозревал в этой истории кого-то неизвестного. Пусть не агента-информатора, однако…

Или, может, этого военного знала Горгона? Может, она именно поэтому привела в ту ночь Викторию на берег реки, потому что узнала о побеге? Неужели дезертир внутренних войск принадлежал к Ордену Изумруда и поклонялся ей? Невероятно. Невозможно это представить. Или это был ее юный любовник? Она хотела с ним встретиться там? Снова невероятно. Опять, опять все рассыпается – все предположения, все доводы.

Герман… Черный Лебедь… он видел того, кто напал на их дом в ту ночь, кто фактически убил его самого…

Он видел… помнит…

Горгона с Викторией сотворили это или все же кто-то другой? Неизвестный? Тот дезертир, который так и не был пойман?

Катя въехала в ворота «Аркадии» и остановилась у дома охраны. Показала удостоверение. Она пыталась собрать всю себя в кулак. Ну хоть в горсть. Но это никак не получалось. Потому что она вновь испытывала смятение.

Она вышла из машины на стоянке. И лишь в этот момент, оглядевшись по сторонам, поняла, какая глубокая, невероятная тишина царит в «Аркадии». Ни голосов, ни музыки… ни того вальса… ничего. И людей не видно – клиентов, персонала. Словно вымерло все. Лишь дворник-таджик вяло метет дорожку у клумбы.

Но клуб ведь открыт и не поздно еще.

Катя вошла в главный корпус. И здесь пусто. На ресепшен никого, кроме дежурного менеджера. Подойдя к стойке, она узнала в менеджере Нелли.

– Добрый вечер, Нелли. Что это у вас безлюдно сегодня? Закрываетесь?

– Вчера двадцатилетний юбилей клуба отмечали, – ответила Нелли, разглядывая Катю. – Вечеринка затянулась, гости в пять утра разъехались. Сегодня у нас что-то вроде санитарного дня из-за этого. Персоналу дали выходной, всем, кроме дежурных. И занятий сегодня никаких нет. Их еще загодя отменили. Да клиентам и не до йоги. Вчера их всех пьяных отсюда шоферы развозили. А вы к кому?

– Я бы хотела увидеть Германа Лебедева. Но теперь понимаю, что зря приехала, раз у вас санитарный день.

– Он тут, – Нелли сверлила Катю взглядом. – Они с хозяйкой здесь остались. Ночевали вместе. Хозяйка ведь вернулась. И такая дата, юбилей ее клуба… А Лебедев в фехтовальном зале. Один тренируется. Он уже много часов там. Как машина. А вы опять по поводу убийства Анаис?

– Да.

– Ой ли, – Нелли смотрела на Катю странно. Когда она упоминала Черного Лебедя, глаза ее еще больше косили, а на смуглых щеках вспыхивал румянец.

Катя отметила, что сейчас Нелли говорит о Лебедеве иначе, чем прежде. Что-то изменилось… И кардинально.

– Я вас не понимаю, Нелли.

– Прекрасно понимаете. К нему приехали. И одна. Без напарника вашего, того дядьки. Я так и знала. Что вы еще захотите его увидеть. Вы как все. К нему ведь все возвращаются. Все бабы к нему липнут.

Катя оглянулась, нашла указатель «зал исторического фехтования». И молча двинулась туда.

Но внезапно остановилась. Вернулась.

– Нелли, послушайте меня.

– И что?

– Нелли, вот два телефона, – Катя достала из сумки визитку и написала на обороте телефон дежурной части ГУВД и номер мобильного полковника Гущина. – Если я через час не пройду здесь мимо ресепшен снова и не скажу вам «до свидания», позвоните, пожалуйста, вот по этим телефонам. Хорошо?

Глаза Нелли округлились. Она взяла визитку.

Идя в фехтовальный зал по совершенно пустому холлу, Катя чувствовала на себе ее взгляд.

Свернула в коридор

Гербы… гербы на стенах… Эмблемы HEMA – Альянса Европейских средневековых боевых искусств… рыцарские щиты на кирпичной кладке… Такие вот декорации.

Она открыла дверь зала исторического фехтования. Она думала об Анаис, как эта влюбленная толстушка приходила сюда и млела…

А потом она увидела Германа Лебедева.

И точно – один в зале. Без доспехов, без колета. В черной футболке, специальных черных брюках для фехтования и босой.

В руке его – клинок.

Катя замерла. Если бы это был боевой клинок, острая сабля… такая, какими рассекают пополам свиные туши и разрубают в щепки бамбуковые стволы, она бы просто сделала шаг назад, закрыла дверь и… не решилась бы войти.

Но Герман держал в руках тренировочную саблю из силикона.

Он стоял спиной к Кате. В расслабленной позе. А потом вдруг молниеносно сделал тренировочный выпад вперед саблей.

И еще раз.

Сабля описала круг… Замах и удар…

Почти цирковой трюк…

Резкий выпад, правая нога согнута, левая рука за спиной…

Фехтовальщик…

Клинок из силикона сверкнул в электрическом свете.

И внезапно…

Мощное, но едва уловимое глазом движение кисти, и клинок начал вращаться с бешеной скоростью вокруг запястья. За этим бешеным вращением сабли невозможно было уследить. А затем выпад и… если бы это произошло в бою, такие безумные, почти акробатические трюки, противник был бы убит на месте. Подобный удар не отобьешь.

Катя снова подумала – а надо ли ей вот сейчас заводить с ним разговор? Вообще попадаться ему на глаза?

И в этот миг он обернулся.

Словно почувствовал, что уже не один в зале.

– Вы? Полиция снова ко мне?

– Я – полиция… да… у меня к вам разговор, Герман Павлович.

Черный Лебедь смотрел на нее. Потом сделал рукой приглашающий жест.

Катя вошла в зал исторического фехтования. Гравюры… дуэли… поединки… На гравюрах рыцари в латах и с мечами… средневековые дуэлянты в костюмах Ренессанса…

– Ваша прежняя фамилия Богушевский? – спросила она, подходя к нему.

– Вы ведь сын генерала Богушевского?

– Да.

– А Лебедев…

– Фамилия матери. Я взял ее себе. Она умерла, когда мне было двенадцать лет. Я хотел частичку ее в своем имени.

– Вашего отца убили двадцать пятого июля двадцать шесть лет назад на Истре на вашей даче…

Герман Лебедев смотрел на нее.

– И вас ведь тоже… убили там. Вы перенесли клиническую смерть.

– Кто вам сказал?

– Мы полиция – наша карма знать, – Катя вспомнила, как это сказал Гущин при других, не менее драматических обстоятельствах. – Вас спас врач-реаниматолог.

– Да.

– Вас допрашивал военный следователь тогда в больнице, когда вы пришли в себя после реанимации, после того, как вы вернулись…

– С того света? Хотите знать, каково там?

Она не желала такого вектора их беседы, но ничего не могла поделать, не могла удержаться. И еще она отметила, что Лебедев, словно не замечавший ее прежде, теперь ее заметил. Его взгляд, устремленный на нее в упор, был чисто мужской, откровенный, тяжелый – он ее как будто оценивал. И это была холодная оценка.

– Да, хочу знать, каково там.

– Никакого тоннеля. Никакого света в конце. Темнота.

– Военный следователь задавал вам вопросы про напавшего на вас и вашу семью?

– Да.

– Кто это был? Один человек или их было несколько?

– Я потерял память после клинической смерти. Если вы читали дело, то знаете это из моего допроса.

– Я еще не знакомилась с делом. Я решила сначала обратиться за разъяснениями к вам.

– Я ничего не помню из того, что произошло тогда.

– Помните, что никакого тоннеля и никакого света… там… А того, кто вас убивал, не помните?

– Когда новый опыт дается нам насильно, вопреки нашей воле, прежний опыт стирается из нашей памяти.

– А мне кажется…

– Что вам кажется?

– Что вы… что впоследствии вы вспомнили…

Он смотрел на нее.

– Нет, вы ошибаетесь.

– Виктория Первомайская – мать Анаис… дело в том, что она с подругами в ту ночь была там, на Истре, на реке, на вашем берегу, где большие дачи стояли. Ее подруга Ангелина по прозвищу Горгона, она практиковала оккультизм. Делала страшные вещи. Они употребляли наркотики. Они были под их воздействием в ту ночь. Они были неадекватны и неуправляемы. Это они ворвались к вам на дачу? Или на вас напал сбежавший дезертир?

Герман Лебедев шагнул к ней вплотную. И Катя… она… она не могла себе этого объяснить – резко отпрянула назад.

– Не бывает таких совпадений! Я не верю в версию дезертира. Виктория – мать Анаис… И Горгона… Это они убили ваших родных и напали на вас в ваши шестнадцать лет? Третья – сестра Изида в этом не участвовала, но она тоже кое-что вспомнила. Она мне сказала про топор… Она его видела. Это же топором тогда…

Его глаза… зрачки… Катя увидела, как они внезапно расширились, делая его взгляд темным. Почти безумным.

Она не успела ничего сделать.

Даже крикнуть!

Движение-молния.

Лебедев перехватил силиконовый клинок, что держал в правой руке, опустив его к полу. Левой – за острие.

И нанес Кате сильный удар рукояткой по шее – под ухом.

– Почерк округлый. Женщина писала? – спросил начальник Главка полковника Гущина, придвигая к себе тетрадь в клеенчатом переплете.

– Это запись из дневника Клавдии Первомайской, сделанная ею 10 августа того года, о событиях 25 июля, – ответил Гущин. – Она сделала эту запись со слов своей дочери Виктории, которая в тот момент проходила подозреваемой вместе с двумя подругами по делу об утоплении двух малолетних детей в Истре. Но там был несчастный случай. Дети утонули сами. А эта запись относится к другим событиям той ночи, которая была щедра на трагедии. Клавдия Первомайская потребовала от дочери честно рассказать, что же случилось с ней и ее подругами в ту ночь. Что они делали. И где были. Она считала, что эта запись в случае ареста Виктории сможет помочь оправдаться, что и следователь, и розыск, и адвокат заинтересуются тем, чему они стали свидетелями там, на берегу Истры. Клавдия Первомайская привыкла все записывать и хранить. Всю информацию, даже ту, которую она сама в то время не могла правильно истолковать. Читайте, что она записала со слов дочери. Я думаю, нынешняя трактовка этих событий будет иной. И единственно верной.

«То, что произошло сейчас между мной и Викой, ужасно. Но это закончилось. Фира – Эсфирь отняла у нее эту вещь… Никаких выстрелов. Позже я избавлюсь от подарка Энвера, как бы он ни был мне дорог. Фира всегда защищает меня, и я ей благодарна. Но Фира не моя дочь, моя дочь Вика. И несмотря ни на что… даже на то, что было всего каких-то пару часов назад, я люблю ее. Она все, что у меня есть в жизни. Я могу отдать, предать, уничтожить все и всех, весь мир за одну ее счастливую улыбку, за одно ее доброе слово – мне, ее матери. Но добрых слов в последние годы нет. Есть злость и презрение с ее стороны. Она винит меня во многом, в том, что читала обо мне, что ей рассказывали обо мне разные доброхоты. Она стыдится меня. А я не могу оправдаться, потому что… я не привыкла оправдываться, и я не нахожу нужных слов, чтобы достучаться до ее души. Чтобы объяснить ей – в какое время мне довелось жить, с какими волками вместе мне пришлось выть на луну…

И вот сейчас, этим летом, моя дочь столкнулась с тем же самым, что и я когда-то. С этой беспощадной государственной машиной. Она тоже попала в жернова. Ее подругу Ангелину вчера арестовали, и еще неизвестно, чем закончится этот арест. Все мои усилия что-то узнать, как-то повлиять, помочь окончились крахом. У меня уже нет ни связей, ни друзей. У меня только дочь, которой грозит тюрьма. Но прежде, чем ложиться костьми ради нее, я хочу от нее правды. Потому что убийство детей – это страшно…

Сейчас, когда мы все немного успокоились, я потребовала у Вики, чтобы она все мне рассказала. Пусть самое ужасное, но я, ее мать, должна знать все. Только в этом случае я смогу реально помогать, а не проколоться, не попасть в капкан, который они в своих кабинетах для допросов с пристрастием так хорошо умеют ставить…

Вика поклялась мне своим здоровьем, что ни она, ни Ангелина, ни Лидка не имеют никакого отношения к гибели детей. Они вообще ничего об этом не знали до того момента, когда их схватили патрульные там, на берегу у их палатки. Она сказала мне, что они даже не знают, где этот Затон, про который их спрашивают следователи. Они не ходили туда ночью, потому что им было не до этого. Потому что они сами стали очевидцами очень странных дел, которые… а дела действительно странные, я вынуждена признать это после рассказа моей дочери.

Вика призналась, что они пили у костра и употребляли и «колеса», и «кокосы» – у молодежи свой сленг для обозначения всей этой дряни. Но Вике ведь не восемнадцать лет, ей двадцать восемь. В ее возрасте уже имеют детей и мужа, а не таскаются с какими-то свихнувшимися обдолбанными дурами на сатанинские оргии в лес! Пусть это ее протест против меня… против всего уклада нашей прежней жизни, но всему ведь есть границы. Эта дщерь бывших дипломатов Ангелина, превратившаяся столь быстро в наши новые времена вседозволенности из богемной распутницы в колдунью Горгону, подчинила Вику себе. Вика сказала мне, что там, в лесу, ночью это был ритуал ее посвящения. Они вместе с Горгоной вошли в воду и поплыли на тот берег – словно оставляли на своем берегу все прежнее, отжившее, устремляясь к новому, неизведанному. Так ей объяснила Горгона смысл этого действа.

И то новое, с чем они столкнулись, было более чем странным…

Вика рассказала мне, что они вылезли из воды и по берегу направились ко второй ритуальной вехе – еще одному дереву. Горгона вела ее. Она уже прежде бывала в этих местах с другими своими клиентами, адептами. Там на дереве когда-то она вырезала свой знак. Лидка – сестра Изида, по словам Вики, так «ужралась колес» и еще какой-то дряни, которую им дала Горгона, что осталась на противоположном берегу никакая. Они были лишь вдвоем там.

А потом, когда они еще немного отошли от дерева, ища новый песчаный пляж, а не тину, по которой было неприятно ступать, они увидели…

– Надо же, кто явился на наши призывы, – шепнула вдруг Горгона, оборачиваясь и жарко дыша в самое ухо Виктории. – Юный бог леса… смотри… Из темной чащи… Какой красивый… Но, кажется, тоже под кайфом…

Горгона захихикала и схватила мою дочь за руку, останавливая ее в зарослях ивняка и одновременно указывая куда-то вперед – на берег реки.

Вика сказала, что было темно, несмотря на то, что светила луна. И она увидела сначала только силуэт. Поняла, что это мужчина. Почти голый, в одних трусах-боксерах. Вроде молодой, высокий, плечистый. В руках его что-то было. И он вышел из леса к самой воде. Странной походкой, словно ему трудно было идти. Он был один. А они затаились в кустах в нескольких метрах от того места, где он остановился.

– Надо же, какой… молодой, нет, правда под кайфом, – все хихикала Горгона на ухо Виктории. – Искупаться решил под луной. Пойдем поиграем с ним в воде? Совратим его. Нет, подожди… постой…

Горгона вытягивала шею, стараясь лучше рассмотреть незнакомца. Виктория различала лишь силуэт, белое пятно вместо лица. А вот Горгона видела его ясно, она же обладала уникальной способностью. Так мне Вика сказала – у Горгоны-Ангелины была врожденная способность видеть в темноте, причем при лунном свете она видела все очень четко, как днем».

Дочитав до этого места, начальник Главка вопросительно глянул на полковника Гущина.

– Ноктолопия, – пояснил тот. – У Ангелины Мокшиной было так называемое «кошачье зрение» – ноктолопия, генетическая особенность. Она действительно все видела в темноте. Об этой ее особенности мне говорили свидетели.

«– У него в руках сапоги, – шепнула Горгона моей дочери, – писала Клавдия Первомайская дальше в своем дневнике. – Он что-то пихает туда… у него в руках что-то замотанное в платок, он запихнул это в голенище сапога. И еще у него в руках топор… Вот он его уронил…

Что-то взметнулось в темное небо и плюхнулось в воду. Вика услышала всплеск.

Горгона шепнула ей, что юный незнакомец выбросил в воду сапоги. И наклонился, поднял топор с земли, взял за лезвие и…

– Ничего себе… он себя режет… Я вижу, – шептала исступленно Горгона. – Режет себе плечо… потом бедро… опять плечо… кровь у него потекла… Ненормальный, что ли, режет себя… такое тело великолепное и резать по живому. Ну, точно, парень под кайфом. И выглядит он странно, его всего шатает. Такой же сумасшедший, как мы? Юный бог здешнего леса…

Вика не видела этого в темноте. Она знала все это со слов Горгоны. Но она, как она мне призналась, внезапно испытала там, в кустах, трепет. И чего-то испугалась сильно.

Возможно, того, что последовало сразу за тем, как этот незнакомец взял в руки свой топор.

– У него кровь течет из ран, – шептала Горгона. – Что же он ее не останавливает? Застыл как статуя. О, а теперь он…

– Что? – спросила ее моя дочь, стараясь тоже разглядеть, что же там происходит с ним.

– Он взял топор за рукоятку, заходит в воду подальше… отводит топор в сторону… ОООО!

Вика сказала мне, что она внезапно услышала глухой удар и хриплый вопль боли.

Горгона, вцепившись в нее, шептала, что парень только что на ее глазах размахнулся и с силой ударил сам себя топором в бок! Фонтан крови!

Он пошатнулся, но устоял на ногах, размахнулся из последних сил и швырнул топор далеко в воду. А потом словно срубленное дерево рухнул на мелководье.

Вика рванулась из кустов. Она хотела видеть его, помочь ему. Она не могла взять в толк, что же такое случилось. Но Горгона поймала ее, схватила грубо, развернула к себе.

– Подруга, подруга… стоп, стоп… не лезь… Он себя прикончил. Это плохой знак… Но как-то на самоубийство не очень похоже… Тихо, тихо, нам не надо туда… Это не наше дело. Посмотри на нас – какие мы… Ты хочешь в таком виде звать на помощь? Чтобы явились менты? Чтобы они нашли наш костер, все наши жертвы? Чтобы они допрашивали нас – кто мы такие и откуда? Чтобы разрушили наш ритуал, наш Орден?

Вика сказала, что она не хочет этого, но тот парень… он же умирает там. Горгона ответила, что он, скорее всего, уже мертв. От такого удара топором по себе, по своему телу. Она потащила Вику назад, к дереву. Они снова переплыли реку Истру. Нашли Лидку, которая все валялась в траве в отключке. И вернулись к костру. Вика сказала, что ее колотила дрожь – и от воды, и от ночной прохлады, и от того, чему она стала свидетелем, не видев всех деталей в ночной тьме. Но Горгона намешала снова чего-то, какой-то особый наркотик, и дала ей. И Лидке. И выпила сама. И они заснули, как праведники. А потом их утром разбудили менты».

Начальник Главка закрыл дневник Клавдии Первомайской.

– Не было никакого дезертира в ту ночь, дезертир просто смылся из части, – сказал полковник Гущин. – А ОН… Герман Богушевский… ныне Лебедев – он в шестнадцать лет убил свою семью. А затем изобразил из себя жертву нападения. И избавился от всех улик – сапог, ценностей, что забрал из дома, инсценируя грабеж. И главной улики – топора. Его ведь так и не нашли тогда. А топор там – на дне Истры.

Начальник Главка с минуту размышлял, а потом потянулся к телефону – всем, всем, общий сбор.

И в этот миг мобильный Гущина разразился новым звонком.

– Федор Матвеевич, это дежурный по ГУВД. Сейчас только что позвонили из фитнес-клуба «Аркадия». Дежурный менеджер Нелли Ухватова. Она сказала – в клуб приехала наша сотрудница. Она просила ее позвонить, дала этот номер, если… Менеджер в истерике – сказала, там происходит что-то плохое. Сработала сигнализация в зале исторического фехтования, и все внутренние камеры отключились. Охрана ничего не может сделать, она бессильна.

Как больно…

Боль пульсирует в голове, в шее…

Глаза не открыть…

Свет…

Может, ТАМ его и нет, но это первое, что видишь, когда возвращаешься оттуда…

Катя с великим усилием…

С титаническим усилием…

Открыла…

Глаза…

Желтый электрический свет… Стены серые… Пол тоже серый… Блики…

Она пошевелилась, обнаружила, что не лежит на полу, а сидит в углу, словно куль, прислоненный к стене.

Рядом – дверь. Железная дверь. Не банковская, но очень массивная.

А напротив – шкафы-витрины сплошь из стекла.

Комната без окон.

Она в комнате без окон… свет под потолком… витрины… а в них оружие, как в музее. Клинки… мечи… сабли… рапиры… шпаги…

Шею не повернуть – так больно.

Она скосила глаза, оглядывая свое новое пристанище.

Она здесь не одна…

Черный Лебедь… он все же прилетел к ней. Не зря даются такие прозвища. Черный Лебедь…

Он стоял боком к ней у витрин с оружием. Содрал с себя футболку, обнажаясь, намотал ее на левую руку и ударил по стеклу. Стекло осыпалось осколками на пол. А он достал с витрины два клинка. Две сабли.

Оружейная комната, хранилище-музей – гордость фехтовального клуба, гордость «Аркадии». Боевые клинки. Чему вы теперь послужите? Какой резне?

На его обнаженном рельефном торсе – шрамы, шрамы… Белые полоски на груди, на плечах… След ножевой раны ревнивца Титова – уже заживший. И старый глубокий ужасный шрам на боку от топора под ребрами – длинный, захватывающий часть живота. Почти смертельная рана, а он выжил…

Катя слабо пошевелилась, села, согнула ноги, уперлась спиной в угол. Давай, давай… Голова лопалась от боли, ее тошнило. Но она ощущала себя живой. Мог бы убить, если бы ударил в сонную артерию, но он не бил туда. Она пока не нужна была ему мертвой.

Но живой…

Для чего? Нетрудно догадаться. Оружейная комната… и они внутри за железной дверью. Почти как в сейфе.

Где-то далеко за этими толстыми стенами выли полицейские сирены. А потом до Кати донесся шум. Топот, глухие, еле различимые команды.

Собираются когорты, выставляют оцепление, отдают приказы, трубят трубы, смыкаются пластиковые щиты, опускаются прозрачные забрала полицейских шлемов. И все для того, чтобы спасти одну дуру… одну безмозглую идиотку… Которую жизнь ничему не научила…

Катя стиснула зубы. Нет, не от боли. От великого стыда. Сама, сама виновата… Так подвести всех. Так подвести его, Гущина. Так стыдно перед ним… Что же она наделала?

Топот, команды, вой сирен… И все как-то нереально, словно сквозь вату. Или у нее что-то со слухом после его удара?

Он поранился о стекло, но не обратил на это внимания, швырнул футболку на пол, оставшись полуобнаженным, прислонил оба клинка к стене. Теперь он стоял спиной к Кате.

Сумка-чехол на колесах – в таких фехтовальщики возят свою экипировку. Она появилась здесь, в этой душной оружейной. Он что-то искал в ней. И нашел.

Пистолет.

Положил на пол рядом с сумкой. В этой комнате не было никакой мебели – лишь стены и витрины.

Стоя по-прежнему спиной к Кате, он снова взял оба клинка. Скрестил руки на уровне груди, словно пробуя острые тяжелые сабли.

А Катя впилась взглядом в пистолет, что так доверчиво, так наивно лежал рядом с сумкой всего в каких-то пяти шагах от нее.

Все искали старую «беретту», а это не она. Даже смутных Катиных познаний хватило на то, чтобы определить, что это травматический пистолет, переделанный для стрельбы боевыми патронами. А эксперт-баллистик ведь предупреждал их о возможности такого варианта. И вот она – травматика-самодел…

Катя раздумывала лишь секунду, а потом она буквально распласталась на полу, наклоняясь, бросая всю себя в этот дикий рывок, она тянулась к пистолету, намереваясь схватить его и…

Снова движение-молния. Он обернулся, и сабельный клинок сверкнул у самого ее лица. А второй у пальцев правой вытянутой руки.

– Отрублю руку. Сядь.

Катя отшатнулась назад. Вжалась в свой угол. Ее колотила дрожь. Еще пять миллиметров, и она бы лишилась пальцев.

Черный Лебедь повернулся к ней. В руках – клинки. Секунду он смотрел на нее, снова словно оценивая. А потом ногой отшвырнул пистолет прямо к ней в угол.

– Бери. Ну, давай.

Она представила себе, как она наклоняется сейчас за пистолетом, а он сверху наносит ей удар саблей, рассекая ее пополам.

Она выпрямилась в своем углу.

– Там нет патронов. Он не заряжен.

– А ты проверь.

Катя медлила.

Сирены полицейские все выли…

Кто-то хрипло кричал за дверью.

Она представила их всех там – по ту сторону. И Гущин там.

Захват заложника в клубе «Аркадия»…

Вот мы все и собрались здесь, в «Аркадии», на наш последний…

Вальс!

Она не коснулась пистолета. Отвернулась.

– Ты какой-то не такой полицейский, – сказал Черный Лебедь.

– Я… криминальный обозреватель пресс-службы.

– Журналистка?

Он приблизился, наклонился и забрал пистолет. Положил его на сумку-чехол. Оставил там и один клинок. Но вторая сабля была в его руке.

– ЛЕБЕДЕВ, ОТКРОЙТЕ ДВЕРЬ! ОТПУСТИТЕ ЗАЛОЖНИЦУ И ВЫХОДИТЕ! СОПРОТИВЛЕНИЕ БЕССМЫСЛЕННО!

Это прогремело в мегафон за дверью так, что они оба разом оглохли.

– ОТПУСТИТЕ ЗАЛОЖНИЦУ! СОПРОТИВЛЕНИЕ БЕССМЫСЛЕННО!

– Еще раз заорете, я отрублю ей палец! – бросил Черный Лебедь двери. – И буду отрубать, пока вы не перестанете орать! И не советую палить через дверь! Она – моя заложница. Она сидит напротив двери. Первой пострадает она.

За дверью все затихло.

Катя думала – как быстро они приехали в «Аркадию»? Сколько она находилась в отключке? И как они узнали? Кто им сообщил? Нелли? Как Гущин узнал?

Ей хотелось выть, реветь, так ей было стыдно перед ним.

И страшно.

И одновременно она испытывала странное чувство нереальности происходящего. Словно не с ней все это происходило. Словно она видела все это со стороны…

– Мы все выключили. Я один к вам обращаюсь, Лебедев.

Гущин… его голос…

Катя закрыла глаза.

Полковник Гущин в бронежилете стоял напротив железной двери оружейной комнаты. Все остальные отошли назад, в начало коридора. А собралось много народа. Собрали всех по сигналу «Вулкан», только помогло это мало.

Когда они приехали в «Аркадию» на полицейских машинах, охрана клуба беспомощно металась в холле главного здания. От охранников Гущин узнал, что Герман Лебедев отключил сработавшую сигнализацию, камеры и заперся вместе с приехавшей сотрудницей полиции в оружейной комнате зала исторического фехтования, где полно холодного оружия. Целый арсенал. Коллекция клуба, его гордость. У него, как у любовника хозяйки «Аркадии» Аллы Ксаветис, имелись ключи от оружейной, он вообще имел доступ ко всему – и к системе охраны, и к кодам камер.

Какой-то бессмысленный поступок… легко мог бы сбежать…

Или уже просто некуда бежать?

Или он не хочет бежать?

– Моя фамилии Гущин. Я обращаюсь к вам, Лебедев. Отпустите заложницу. Выходите оттуда. Довольно. Вы и так уже… Катя, ты там?!

Катя услышала, как голос Гущина сорвался.

– Катя, он убил своих родителей, отца и мать, в ту ночь двадцать пятого июля на даче! Убил в шестнадцать лет! А потом изобразил из себя жертву нападения! Ударил сам себя топором в бок! И они, те двое – Виктория и Горгона – видели все!

– Она мне не мать! – крикнул Лебедев. – Слышишь, ты? Она никогда ею не была!

– Он не покончить с собой хотел в ту ночь, нанося себе рану! – Гущин повысил голос. – Если бы хотел умереть, не избавился бы от топора! А ты его выбросил, помнишь куда? Мы его поднимем из воды! Ты тогда просто не рассчитал силу удара, поэтому чуть не умер!

– Да я подох там! – заорал Черный Лебедь.

Катя зажала себе рот рукой, чтобы тоже не закричать.

– Отпусти ее, – сказал Гущин уже тише. – Возьми меня заложником. Отпусти ее.

– Какой смысл?

– Ставки сразу поднимутся. Будешь торговаться, требовать. Возьми заложником меня! Я начальник управления криминальной полиции области! Ставки, Лебедев!

– Ставки? Вертолет и чемоданы с золотом? А куда лететь? Может, и маршрут мне подскажешь?

– Подскажу! Вертолет обещаю! Я даю твердые гарантии!

– А я у тебя их прошу?

– Отпустите ее! Пожалуйста! – Гущин действительно просил, почти умолял.

– Она тебе дорога?

– Да.

– Не слышу. Там у вас шумно.

– Да! Она мне дорога!

– Тогда тебе будет больно. Принимаю тебя в свой клуб мазохистов.

– Отпусти ее! Возьми меня!

– Я тебя видел, ты здоровый кирпич. Решительный. С тобой будут проблемы. А с ней – какие проблемы? – Черный Лебедь покосился на Катю, сжавшуюся в углу в комок.

– Причинишь ей вред – я тебя убью. Живым не выйдешь.

Гущин сказал это без всякого пафоса. Просто.

И страшно.

– Ты лучше уйди от двери. И умолкни, – ответил Черный Лебедь. – Я диктата не принимаю.

Шум за дверью. Топот. Голоса команд, громче, громче…

Неужели штурм? Они решились?

Но нет, все стихает…

И Черный Лебедь – он сел на пол перед самой дверью близко к Кате.

– Я хочу подумать! – крикнул он вдруг. – Мне нужно время подумать!

А потом он наклонился к ней и шепнул:

– Журналистка, да?

– Да.

– Истории разные пишешь?

– Да.

– Хочешь услышать мою историю? Или тебе хватит за глаза того, что ты в лапах маньяка?

– Ты не маньяк… ты хуже… что ты наделал? – Катя покачала головой.

– Мы об этом поговорим. Сначала ответь – почему не взяла пистолет, не стала стрелять?

– Ты же не стрелял в меня там, на даче в «Московском писателе». Боялся промазать? Ты стрелок плохой, Лебедев. Мог их всех своей саблей… чище бы вышло и наверняка… Но тебя бы по этому следу сразу нашли. Поэтому этот самодельный ствол, да? Его не капитан- наркоман из Нацгардии тебе продал?

– Он самый. Только это уже почти конец истории. А хочешь знать, как все было в самом начале?

– Да, хочу. Я хочу, – Катя кивнула и заорала сама во всю силу своих легких и глотки. – Пожалуйста, дайте ему время на раздумье! Я здесь! Я жива! Со мной все в порядке! Федор Матвеевич, со мной все в порядке! Скажите им, никакого штурма!

Он сидел, выпрямив спину, расправив плечи. И шрам его был виден. Катю сейчас тошнило от этого шрама.

Но она должна была выслушать его.

Узнать все, перед тем как их… как они здесь…

Умрут.

– Моя мать умерла, когда мне было двенадцать. И мы остались с отцом одни, – сказал Черный Лебедь. – А в тринадцать лет, когда мальчишки меняются, я вдруг стал очень красивым. Откуда что взялось. Отца это бесило. Он говорил, что я стал смазливый, что я вырасту черт знает кем, если он… если он не принудит меня быть мужчиной. Все было – бокс, карате… я ходил весь избитый, в синяках, потом началось спортивное фехтование. Это мне нравилось. Отец и сам хорошо фехтовал. У него были наградные офицерские сабли. Он меня в лес возил и там показывал уже по-настоящему все. Как в бою. Я к шестнадцати годам стал здоровый такой, выглядел старше своего возраста. Девчонки на меня смотрели, а я ни с кем даже не поцеловался ни разу. Некогда было. Я учился как проклятый – хотел в университет поступить, думал, если поступлю – отец этого у меня уже не отнимет. Он ведь решил меня в армию, в военное училище определить. А я сопротивлялся. Его тогда должности лишили, и он злой был на весь мир, пил сильно. Истру, учебный центр выбрал перед пенсией, чтобы дачу нашу можно было приватизировать. Тогда дачи генеральские все в собственность обращали. Мы только поэтому тогда в Истру из Москвы переехали. А до этого он женился. Мне было пятнадцать, когда он привел в наш дом ее – свою жену. Она погоны носила, этакая боевая подруга. И была намного моложе его. Бойкая баба… Она за первого замкомандующего выходила, за генерал-лейтенанта, а оказалась вдруг на задворках в гиблой учебке рядом с пьяницей… без пяти минут пенсионером. Она из-за этого психовала. Отец мой ее уже не интересовал больше. Но и других подходящих не было – офицерье-алкаши в учебке. И тогда она обратила внимание на меня, шестнадцатилетнего парня.

Он помолчал.

– А я был такой девственник-недотрога. Учеба да спортзал – все, что я видел. Фехтование, романтические мечты… В кино ходил на боевики, как все пацаны, но привлекали меня там не драки, а поцелуи… Ну, когда он и она вместе… Я всем этим грезил… Что-то вроде фетиша… Поцелуй… Как я встречу прекрасную девушку, и она… будет нежной со мной. А то ведь меня все били в этих разных спортивных залах и в отцовской учебке – я туда на спарринг ходил с солдатами… спецназ хренов…

Он смотрел куда-то мимо Кати. Хотя рассказывал свою историю ей.

– О том, что она – жена моего отца – хочет меня, я и помыслить не мог. Я лишь начал замечать, что от нее очень сильно стало пахнуть духами, даже дома. Но я домой только вечером являлся, из школы сразу шел в спорт-зал или в часть – фехтовать, драться. А потом наступило это лето. Отец пил как проклятый. Мачеха моя стала одеваться в короткие шорты, как девчонки, мои ровесницы. А потом сбежали те дезертиры из части. И отца и все командование срочно вызвали в учебную часть, там тревогу объявили, казарменное положение даже для руководства. В тот вечер я бегал в лесу долго, купался. Явился домой весь мокрый. Пошел в душ, скинул все с себя, ждал, пока колонка нагреет воду. Ванная и не запиралась у нас – это же дача, пусть и с удобствами. Я был голый, а она вошла ко мне – в таком коротеньком открытом сарафане. Она даже мне ничего не сказала – просто прижалась ко мне грудью и начала меня сразу лапать. Я опешил, растерялся, оттолкнул ее. И она ударилась бедром о ручку дверную. Усмехнулась этак, задрала юбку сарафана – на ней не было белья. И показала мне: «Дурачок, синяк же будет. Я вот сейчас пойду на кухню и ударю себя разделочной доской здесь и здесь, – она показывала на свои ляжки, – и появятся багровые синяки. И я скажу твоему отцу, что это ты сделал мне, когда приставал, когда хотел меня трахнуть в ванной». Она вновь скользнула ко мне, как змея, и шепнула: «Ну, не будь таким гадким мальчишкой, расслабься, это же так сладко… Руки назад… вот… и по стойке «смирно»… Интересно проверить, насколько тебя хватит, прекрасный задира…»

Она забрала меня в свои руки, схватила за член и начала меня… Она насиловала меня. Она меня там изнасиловала в этой ванной! Она обращалась со мной, словно я был манекен, робот. Я стоял перед ней, сцепив руки за спиной, а она все продолжала. Словно эксперимент проводила, сколько я в ее руках… – Черный Лебедь умолк. – Весь липкий, залитый спермой… Уже было больно, а она все не прекращала, не отпускала меня. И я все извергался, как вулкан. Когда женщин насилуют, что они чувствуют? Некоторые, говорят, даже против воли испытывают наслаждение вместе с болью. Я умирал там в ее руках. Я мог, наверное, прямо там ее убить, шарахнуть башкой о стену. Но я этого не сделал. Я стонал, я пылал… А потом я выдохся. И она оттолкнула меня и ушла. А я включил душ и стал смывать с себя… Грязный, липкий… изнасилованный развратной бабой парень – кому сказать? Женой своего отца, мачехой… Униженный. И вместе с тем распаленный. Потому что весь этот стыд и позор был как пламя. И я уже полыхал… Вот так со мной было в самый мой первый раз. Это вместо поцелуев, о которых я грезил…

В наступившей тишине Катя услышала далекую сирену, но вот и она смолкла там, за стенами. В «Аркадии»…

– Я ушел наверх к себе в комнату. Хотел одеться и уйти ночью из дома. Но она словно знала, что я попытаюсь сбежать. Она опять явилась ко мне. В одной шелковой комбинации… Она выпила до этого на кухне и опять облилась духами. Надушилась, наверное, думала, что это меня привлечет. Глянула на меня: «О, да мы уже опять готовы… Если ты сейчас такой, кому-то счастье привалит, когда повзрослеешь. Только я-то тебя никому уже не отдам». И она снова схватила меня там, а я и не сопротивлялся ей. Я уже не мог. Она вела меня вниз в спальню, как племенного быка ведут на случку. И там, в их спальне, она снова начала меня насиловать, мастурбировать – она словно одно это признавала. Абсолютная доминанта. Что хочу, то и делаю с ним. А он как раб… руки назад, по стойке «смирно». Но я… уже плохо соображал в тот миг. И не мог уже сдержаться. Хотел доказать ей, что я… что я тоже могу. Я толкнул ее на кровать и прижал, я оказался сверху, а ей словно этого и надо было – почти сражение в постели, схватка… Она застонала, когда я ее взял, и закричала. А я… я опомнился лишь в тот миг, когда она вдруг наотмашь ударила меня по лицу, а до этого ведь стонала так сладко… И вдруг ударила и начала бить кулаками. А она в этот миг увидела отца в дверях спальни – он неожиданно вернулся среди ночи и застиг нас. Она кричала ему, что это я, скотина, что я на нее напал. Отец налетел на меня и схватил за шею, чуть голову мне не оторвал, стащил с нее и ударил, повалил на пол и стал меня бить ногами – в пах, по лицу, в грудь, а потом просто топтал меня ногами в этих своих тяжелых ботинках. Растоптал меня. Поволок на кухню, открыл дверь в подвал и швырнул меня – голого, избитого – с лестницы вниз.

Крикнул, что там веревка в подвале и лучше мне самому повеситься там. Потому что он не потерпит ни меня в своем доме, ни моего семени в ней. Это он мне сказал – своему сыну – в мои шестнадцать.

Катя смотрела на него. Как он пытается казаться спокойным, бесстрастным, рассказывая все это. Такие вещи мужчины не говорят никому – ни любовницам, ни матерям, ни женам. Глубинное… интимное… страшное… плотское, сокровенное, тайное, но живое и ненасытное как червь, гложащий изнутри всю жизнь. Никому этого не рассказывают они – таких вещей. Никогда. Возможно, лишь тому, с кем предстоит вместе умереть очень скоро.

И все будет похоронено. Весь этот кромешный ужас.

– Но я не хотел искать веревку в том вонючем подвале, – сказал Черный Лебедь. – Я испытал такой гнев там… Я не узнавал себя. Я лежал на полу весь избитый, голый. Раздавленный, оболганный, униженный… А потом я встал. Эта чертова дверь – я ее выбил, я сорвал ее с петель. Схватил на кухне топор и ворвался к ним. Была уже глухая ночь, и они спали вдвоем – он на ней, в ней… Он был вдрызг пьяный, он даже не успел обернуться. Она проснулась и завизжала, когда я его ударил топором. И еще раз. А потом ее. Лезвие ей лицо рассекло и череп.

– Я их убил.

– Это состояние аффекта, – прошептала Катя. – Ты был в состоянии аффекта тогда. Несовершеннолетний. Она тебя домогалась. Тебя бы не осудили, если бы ты все рассказал сразу.

– Я тогда не знал таких слов. Я знал одно – я убил отца и ее, эту шлюху… И в тюрьму я не хотел. Когда я пришел в себя, начал думать. Нашел в подвале среди хлама старые солдатские сапоги. Надел трусы, надел сапоги. Забрал что нашел ценного – деньги, мамины украшения золотые… Раскидал вещи. В спальне и на кухне и так был разгром, когда он бил меня и волок в подвал. Я забрал топор и вышел из дома. Снял сапоги. Разбил окно в подвале снаружи – там такое было подслеповатое оконце у самой земли. Я пришел на берег реки. Засунул то, что взял ценного, в сапоги и бросил их в воду. Потом я взял топор и порезал себя здесь, здесь, здесь… Но это все было несерьезно. Я подумал – мне поверят лишь тогда, когда у меня будет на теле такая рана, что всех ужаснет. И они скажут – да, это дезертир его так… Так бьют, когда хотят прикончить. И я взял топор, размахнулся и ударил себя. Клянусь, мне в тот миг было все равно – останусь я жив или умру.

– Я знаю. Но ты же выбросил топор. Это было последнее, что ты сделал, перед тем как… умереть.

Он глянул на нее. На его губах появилась улыбка. И ей снова стало страшно.

– Я и представить не мог, что там, на берегу, в ту ночь меня мог кто-то видеть, – сказал он очень тихо. – Что были свидетели. Что они видели меня. А потом она меня узнала… Через столько лет я попался ей на глаза опять. Стечение обстоятельств.

– Это случилось четыре месяца назад на вечере в честь юбилея нашего богатого клиента. Я не хотел ехать, но партнеры по нашей нотариальной фирме были все в разъездах за границей. И мне пришлось идти туда. Сестра этого толстосума когда-то пользовалась ее услугами… Оккультный орден. И решила пригласить ее по старой памяти – сейчас ведь снова они все обращаются тайком к астрологам, экстрасенсам, колдуньям. Гадают на кофейной гуще, что будет с ними и их деньгами…

Вечеринка проходила в ночном парке богатого поместья на Николиной Горе, где были накрыты столы для фуршета. Герман Лебедев в черном смокинге стоял в стороне и разглядывал гостей. Пил коньяк. И вдруг кто-то сзади коснулся его плеча. Он обернулся.

Перед ним было странное создание, закутанное в дорогой муаровый палевый палантин. Брюнетка, почти старуха – так ему показалось сначала. Лишь потом он понял, что эта женщина преждевременно состарилась. Ее словно пригибал к земле горб, который не могла скрыть дорогая шаль. Худые руки в перстнях и массивных серебряных браслетах, рот накрашен яркой помадой. Она щурилась и улыбалась ему, словно старому другу.

– Как ваша рана на боку? – спросила она низким, прокуренным, но глубоким и проникновенным голосом. – Неужто зажила?

– Простите… что?

– Рана вот здесь, – она протянула руку и указала на его бок. – Вы ударили себя так жестоко тогда на берегу… а топор ваш был такой острый…

Смерть в муаровой шали, горбатая смерть глядела ему прямо в глаза, облизывая языком ярко накрашенные помадой губы. Та, что упустила его в юности, но настигла сейчас…

– А вы возмужали, превратились в мужчину. Но я вас узнала. Такое лицо невозможно забыть. Редкая красота, мужественность… Даже через много лет вы узнаваемы. Я думала, вы умерли, а вы живы. – Горгона оглядывала его с ног до головы. – Вы обеспеченны, успешны.

– Я не понимаю…

– У вас сейчас такое лицо, словно вы увидели что-то потустороннее, – она усмехнулась. – Но я не дух тьмы, я лишь их проводник порой… А вы… что же вы такое, Герман? Видите, я узнала ваше имя здесь у гостей, порасспрашивала о вас, после того, как увидела и узнала.

– Кто вы такая?

– Я вам скажу. Я думаю, нам с вами надо кое-что обсудить приватно. Знаете, мне всегда было интересно, все эти долгие годы: а что же случилось на берегу Истры той июльской ночью? Этот удар топором… Мне всегда казалось, что у этой драмы была какая-то прелюдия, возможно, тоже трагичная, а? Нет? Или да? Демоны? Демоны ночи? Что же вы молчите? Мы видели вас тогда ночью. Но мы никому ничего не сказали, потому что сами тогда попали в страшную передрягу и едва не сели в тюрьму. Так что я сохранила все это в тайне. Но я испытываю сейчас великое искушение покопаться во всем этом детально, узнать, навести справки там, в этой Истре, спросить у демонов… Что, интересно, я узнаю? Или, может быть, вы, как человек умный и богатый, удержите меня в границах моего любопытства?

– Да, – сказал Черный Лебедь. – Нам надо с вами это обсудить. Я готов… это обсуждать. Все ваши условия.

– Я в тот первый раз откупился от нее, от этой Ангелины Мокшиной, – сказал Лебедев Кате. – Заплатил. Но и я, и она знали, что это лишь первый взнос. Меня жгло, как каленым железом: она сказала тогда «мы вас видели». Значит, был кто-то еще, кто знал. Пока она тратила мои деньги, я ринулся на поиски. Выдернул этого нарика – он, этот мент, был мне знаком, я пользовался его услугами раньше в интересах нашей фирмы, он за деньги оказывал услуги типа детективных – кого-то разыскать, кого-то выдернуть, припугнуть. Я с Истрой не порывал связей в этом плане… Он за плату нашел дело в архиве, сказал, что его вел когда-то его отец, тоже служивший в органах. От него я узнал фамилии двух других – подруг Мокшиной. О матери Виктории Первомайской – детской писательнице – много писали в связи с ее столетием. Все было в открытых источниках. Третью мне пришлось долго искать, но я нашел ее через Викторию – они, оказывается, все еще общались. А Мокшина опять мне позвонила и потребовала еще денег – мол, врачи, процедуры, подорванное здоровье… Я согласился, сказал, что хочу даже открыть счет на ее имя в банке. Нужны реквизиты и нотариально заверенная доверенность. Она клюнула, сказала, что лечится в санатории в Пушкино. Предложила приехать туда. Я изучил окрестности. Там такие глубокие карьеры – то, что нужно. Мы встретились в парке санатория после ее процедур. Я ее оглушил, затащил в машину и привез в лес. И там уже мы поговорили с ней по-другому.

– Ты ей руку сломал, пальцы, сведений от нее все добивался, пытал ее. – Катя знала – не следует ей такого говорить ему, когда у него в руках клинок.

– Я просто не рассчитал силу. Я не хотел ее калечить, я ведь ее убить собирался. Стереть. С рукой – это случайность, – он смотрел на свой стиснутый кулак. – Она мне все там выложила. Про них – про Викторию и Гобзеву. Виктория была с ней на берегу. Гобзевой они тогда ничего не сказали – Горгона уверяла меня, но я ей не верил. Пусть она давно с ними не общалась, но Виктория могла ей рассказать про парня с топором. Я не верил и тому, что Горгона видела все той ночью, я подозревал во всем этом какой-то подвох, но она сказала мне, что у нее природный дар – она видит в темноте, как хищник… Она умоляла меня отпустить ее, клялась, что никогда меня больше не потревожит, прекратит шантаж. А я свернул ей шею. Привез к карьеру и сбросил с обрыва. А перед этим обыскал тело, забрал ее мобильник. Там не было телефонов тех двоих. Она и правда с ними не поддерживала отношений. Ну, потом настал черед этого капитана. Я у него вместе с делом из архива за деньги попросил достать оружие, ну, самодел. У них там этого добра полно, они знают, где приобретать. Объяснил ему – мол, на фирму нашу адвокатскую наезжают, надо припугнуть кой-кого. Он мне позвонил, сообщил, что достал ствол. Я его не мог оставить в живых. Его отец вел то дело, и он сам его прочел, значит, знал. Если бы до него дошли сведения о гибели Мокшиной в карьере, он бы связал как дважды два ее смерть со мной. И это был бы камень на моей шее пожизненный, шантажист номер два, ему же наркота требовалась постоянно. Мы встретились тоже в парке. Он мне ствол показал, забрал деньги. Пока он объяснял, я ему косяк раскурил. Он расслабился совсем там, в машине, а я прикинулся дураком таким – мол, с оружием совсем не дружу. И он достал тогда свой табельный. Он его с собой возил по старой оперативной привычке, хоть это и нарушение. Я восхищался – да, это вещь, это не самопал. И взял его, словно рассмотреть хотел. А он травы так накурился, что отдал мне его легко, еще смеялся. Я ему выстрелил в висок. Остальное дело техники. Суицид наркомана. Я искал третью – эту Гобзеву. А к Виктории Первомайской сам решил не лезть. Она же видела меня, хоть и способностями такими не обладала, как Горгона, но все же могла меня узнать с ее слов. По телевизору много болтали о ее матери, что они живут в этом знаменитом поселке, про семью упоминали. Я навел справки и узнал, что ее внучка Анаис – внебрачная дочка одного типа, который недавно умер… богач из Ниццы… Я им домой позвонил от имени его юристов, сказал, что отец оставил ей именной платиновый оплаченный сертификат на посещение «Аркадии». И в наш клуб я отправил мейл от имени их фирмы, чтобы ее приняли. А сертификат я сам приобрел через перекупщиков, замел там все следы. Я подумал, что, если внучка будет у меня на глазах в клубе, я к матери сумею подобраться, не афишируя себя. Я так считал. Ну а потом… потом я…

ПАУЗА.

– Потом произошел тот случай с Иваном Титовым, когда ты защитил Анаис, – сказала Катя. – И долго, очень долго ничего не происходило с ними… Два месяца минуло после убийства Горгоны и капитана. А ты их не трогал.

– У Мокшиной и этой третьей не было никого. А у Виктории были мать и дочь, – Лебедев смотрел мимо Кати. – О старухе много писали, все, все вытаскивали на свет. Дочь могла ей рассказать. И эту историю тоже бы вытащили, сделали бы достоянием прессы. Я не мог этого допустить. И Анаис могла знать об этом… от матери, от бабки… Но я… я тогда просто не мог…

– Чувство к Анаис. Не говори, что его не было в тебе. Не лги сам себе!

– Чувства… даже сильнее, чем я думал… я не справлялся с этим… Она, Анаис… так у нас с ней вышло неожиданно для меня… Я дал себе слово, что она не пострадает. Что с ней ничего не случится.

Они вновь оказались в какой-то нереальной звенящей тишине. Кате, обессиленной, оглушенной, терзаемой страхом, духотой, неизвестностью, казалось, что они вообще переместились в какое-то иное измерение. Снова в Зазеркалье?

Эта тишина за дверью не сулила ничего доброго.

Катя боялась думать о том, что грядет.

А в это время полковник Гущин стоял в холле перед чином Нацгвардии – в форме без опознавательных знаков и погон, прибывшим вместе со спецподразделениями в клуб «Аркадия». Через панорамные окна клуба полковник Гущин видел, как спецназ выгружается из закрытых черных машин, как они достают свое оборудование, готовятся. Офицер без опознавательных знаков вел себя как хозяин положения, командующий операцией. Не тратил времени на разговоры с полицией, сразу приказал привести клубную охрану и потребовал от них подробный план здания – схему всех коммуникаций. Особенно его интересовала схема вентиляции и воздуховоды.

Гущин видел, как спецы гвардии изучают эту схему. Вот спецназовцы начали выгружать из своих машин баллоны с желтой эмблемой.

– Вы здесь уже три часа, полковник, – сухо упрекнул офицер – большой чин. – И ничего. Воз и ныне там.

– Он запросил время на раздумье.

– Он идет на переговоры?

– Он просил время…

– Я вас спрашиваю – он идет на переговоры? Выдвигает условия сдачи и освобождения заложницы?

– Нет.

Офицер его не слушал, приложил к уху мобильный, отдавая короткую команду. Спецназ поволок баллоны, помеченные желтым, в здание, скрылся в коридорах «Аркадии».

– Не делайте этого, – сказал Гущин.

– Вы своей выжидательной тактикой ничего не добились. Нельзя вечно быть пассивным, идти на поводу. С этого момента это уже наша юрисдикция.

– У нас здесь полицейская операция.

– Безрезультатная, – оборвал его чин Нацгвардии. – И я много старше вас по званию, полковник. Я вообще могу вас и ваших подчиненных удалить отсюда, – он помолчал. – Мне доложили, что он – сын генерал-лейтенанта внутренних войск Богушевского.

– Так точно.

– Когда такие фигуранты встают на нашем пути, полиция отходит в сторону, полковник. Занимайтесь своими ворами и налетчиками. А таких, как он, предоставьте нам.

– Не делайте этого! Заложница тоже может погибнуть, и вы это знаете!

Чин Нацгвардии глянул на него. А затем отвернулся и начал отдавать по мобильному сухие, четкие, короткие команды.

Полковник Гущин вернулся в коридор возле оружейной комнаты, проинструктировал всех своих сотрудников. Гвардейцы уже глушили сотовую связь в «Аркадии» и ее окрестностях, но он сумел дозвониться до коммерческой «Медицинской лиги» и попросил прислать в клуб «Скорую-реанимацию» с самым лучшим оборудованием, если возможно, с аппаратом вентиляции легких. А потом им всем поступил категоричный приказ покинуть коридор и отойти на террасы – на свежий воздух.

– Я хотел забрать ее. Забрать Анаис. Уехать с ней куда-нибудь. – Лебедев повернулся к Кате. – Я убеждал себя, что даже если она знает, я ее сумею убедить, подчинить. Из всей ее семьи только мать будет жертвой, потому что я не могу ее оставить в живых – это вечная угроза. И старуха – бабка – была мне не нужна, я уверял себя, что даже если и она знает, то… ну, кто ей поверит? Старческий бред. Анаис любила старуху. Она говорила мне об этом. А потом стряслась катастрофа. Я и правда плохой стрелок. Я пытался догнать третью из них, Гобзеву, на дороге ночью, я стрелял по ее машине, целился в нее и промахнулся. Навстречу ехала полицейская машина, и я вынужден был бросить погоню, свернуть. Я был в панике. Эта баба наверняка увидит следы от пуль, возможно, им уже известно о смерти Горгоны. Они с Викторией перепугаются. Обратятся в полицию. Я не мог этого допустить. Я струсил. Я спасал свою шкуру.

– И явился к ним домой убивать их всех, – сказала Катя. – Это ведь Анаис впустила тебя в тот вечер?

– А что ты ожидала от человека, убившего своего отца? – Черный Лебедь повысил голос. – Что он пожалеет девчонку, с которой спал?

– В которую сам влюбился! Давай рассказывай, не молчи. Я и это хочу знать! – Катя тоже почти кричала на него. – Или тебе самому страшно вспомнить?

– Я увидел Анаис здесь, в клубе, и сказал, что хочу познакомиться с ее родными. И она обрадовалась. Сама пригласила меня в пятницу. И вечером я пришел к ним. Да, это она мне открыла. Ее лицо, такое счастливое… Она шепнула, что все дома. И мама… Я ей сказал, что хочу с ее матерью поговорить о нас. И она указала мне на дверь. Я вошел – она… ее мать сидела ко мне спиной с рюмкой, она пила. Она даже не успела оглянуться, я выстрелил в нее несколько раз. И на выстрелы прибежала Анаис… Я… Я даже в этот миг не хотел… Но она закричала так громко, всплеснула руками. Она кричала, плакала, звала мать, я двинулся к ней, но она шарахнулась от меня, как от чумы, и бросилась на кухню, а оттуда к входной двери. И я догнал ее и выстрелил. И еще раз. Она упала… Смотрела на меня… Я выстрелил еще раз. В глубине дома кричала старуха. Я выбежал в коридор и увидел ее в инвалидном кресле в дверях ее комнаты – она услышала выстрелы. Увидела меня с пистолетом, развернула свое кресло и назад в кабинет. Я попытался выстрелить в нее, но у меня руки тряслись… И пистолет… его заклинило. А старуха все кричала, проклинала, звала на помощь… Голос, как у старого сверчка. Я хотел, чтобы она замолчала. Я ударил ее какой-то бронзовой штукой по голове. Схватил с ее стола. Кресло опрокинулось, она упала, но хрипела, она была жива. И тогда я ударил ее снова. Рванул на кухню, где оставил Анаис… Она умерла…

Катя видела, как при этих словах он провел по острию клинка ребром ладони. Глубокий порез… кровь закапала на пол… Притупит ли эта ничтожная телесная боль то, что он пытается заглушить в себе?

– Я хотел застрелиться там, над ее телом. Но пистолет заклинило. И в этом судьба мне отказала. Инстинкт самосохранения… Я не застрелился, я начал заметать следы, как и тогда в июле. Хотел, чтобы подумали, что это был взлом. Я стер свои отпечатки пальцев с бронзовой скульптуры. И двери выбил на террасе. И ушел через них. А перед этим запер входную дверь изнутри. В общем-то, мне это было уже не нужно. Но инстинкт… инстинкт выживания, он силен во мне. Мне даже не нужна была уже смерть этой третьей. Но я хотел ее прикончить лишь потому, что это из-за нее мне пришлось стрелять в Анаис. Я ее отыскал там же, на даче, в этом их «Московском писателе», через несколько дней… Пистолет заклинивший я к тому времени привел в надлежащий вид, хоть и не слесарь. Ну что, услышала всю мою историю? Что же ты не смотришь на меня? Прячешь глаза? Посмотри, посмотри, какой я. Изнасилованный мальчишка – убийца, выросший последним подонком. Славная компания, чтобы вместе нам отправиться в ад? Ну же, взгляни на меня… Я, наверное, теперь твой до гроба. Что же ты отворачиваешься? Ты же пожалела меня в начале моей истории. «Это состояние аффекта… тебя бы не осудили…»

– Кто тебе сказал, что я тебя жалею? – спросила Катя. – Нет. Могу понять. И то не все. И ты не жалей сам себя. Вот это все, все пышные декорации, – она указала на витрины с коллекцией оружия. – Мечи, шпаги, сабли… Рыцарство, искусство фехтования, честь, доблесть… Ты думаешь, это лучшая твоя часть? Посмотри, кто твои жертвы, Лебедев, – горбатая калека, столетняя старуха, две женщины и девушка, в которую ты влюбился… И мне жалеть тебя?! Ты думаешь, что умрешь здесь красиво? Они начнут штурм и ты встретишь их здесь с саблей в руке? Не мечтай! Ты слышишь?

– Что?

– Ничего. Тишина. Ни звука. Знаешь, что это означает? Что там никого нет за дверью. Место очищено. Мы уже здесь несколько часов. И ты не идешь на переговоры. Ты мечтаешь умереть здесь с клинком в руке, как воин. Хоть в этом подняться над судьбой. Но никто не даст тебе этого шанса. Здесь уже гвардия, судя по времени. Жандармы. У них свой протокол. Никакой жалости ни к кому. И на рожон они под твою саблю в этот глухой бункер не полезут. И снайперы их никчемны. Здесь закрытое помещение. Видишь вентиляционные отверстия? Здесь, там, там… Они не станут тебя штурмовать. Они просто закачают газ сюда. И мы… мы с тобой, Лебедев, даже не поймем, что произошло. Мы просто окажемся в состоянии той самой знакомой тебе клинической смерти. Они задушат нас тут газом, как крыс, эти жандармы. А потом вскроют дверь. Тебе никто уже не даст шанса вернуться с того света второй раз. Ты умрешь. А меня на «Скорой» потащат в больницу в реанимацию. Откачают или нет – вопрос удачи и случая. Все дело в концентрации газа… Ее так трудно рассчитать, это все как организм справится… Может, откачают, может, и нет. Но не будет у тебя славы в последнем бою, когда один против всех. Не будет у тебя красивого конца… Ничего уже не будет, Черный Лебедь…

Он слушал эту мертвую тишину.

Потом обернулся и взял пистолет с сумки-чехла.

Катя не смотрела на него больше. Ладно, пусть так… Так даже быстрее… Короче путь…

Что-то с глухим стуком упало на пол у ее ног. Она вздрогнула.

В оружейной запахло пороховым дымом. Катя… она… она была жива…

Топот за дверью, шум, гул, отрывистые команды… В дверь что-то бухнуло. Они услышали выстрел! Они там опять все… И Гущин…

В дверь полицейские лупили кувалдой, послав к черту и гвардию, и их дьявольский протокол. Что-то орали… Как музыка их крики и брань!

Катя повернула ключ в замке. Дверь распахнулась. Полиция… Бронежилеты, шлемы из пластика, оружие на изготовку… Как на той картине Бэнкси на выставке. Только вместо лиц-смайликов – черные пятна.

Кто-то из полицейских подхватил Катю. Она не могла говорить – лишь указывала назад. Они ринулись туда, где он лежал. А ее передавали из рук в руки…

Кто-то укутал ее одеялом? Зачем?

Полковник Гущин… Катя на всю жизнь запомнила его взгляд – там, в этом коридоре, забитом полицейскими, которые, встав плотной стеной, не пускали к оружейной нацгвардейцев. Гущина оттеснили, подхватили волной – туда, на место происшествия, в оружейную, осматривать, работать. А Катю эта волна унесла в другую сторону.

В холле к ней бросились врачи, что-то спрашивали, потащили к «Скорой».

– Со мной все в порядке… я не ранена… Он в меня не стрелял… Подождите, дайте мне две минуты…

Ее усадили в «Скорую», но, когда врач отвернулся, она выскользнула из машины. Оставила там и одеяло.

Она не могла сейчас ехать…

Она вообще ничего не могла.

Дайте мне две минуты…

Это все, о чем я сейчас прошу вас…

Она уходила, отстранялась от всего этого, углубилась в темный парк «Аркадии». Сквозь деревья… сквозь тьму… огонек…

В каменной чаше полыхало пламя подсветки – в парке включили газовые горелки.

Катя подошла к огню и опустилась на траву. Она знала, что они все ищут ее. Ей ведь предстояло много рассказать, написать рапорты, докладную, а затем написать и всю эту историю. Полностью. С самого начала. Без купюр. Как есть. Весь их долгий, долгий путь. Но это потом… Она знала, что и Гущин ищет ее…

Две минуты… это мое…

Она смотрела на огонь. Тени… сколько же теней в «Аркадии». Что-то прошуршало в траве. Быть может, те бедные жертвенные кролики, воскресшие здесь чудесным образом, отправившиеся на поиски своего зимовья?

Из кустов появилась темная тень. Ваня Титов? И он побывал в «Аркадии»… И явился снова оттуда, чтобы судить их деяния и их промахи.

Из кустов вышла Нелли. На плечах, как плащ – черное пальто. Лицо опухло от слез. От нее ничто не укроется в нашей «Аркадии». Она смогла найти здесь и Катю.

Она приблизилась, молча стянула свое пальто и укутала Катю. А потом села на траву с ней рядом.

Они смотрели на огонь своего костра.

Когда он догорит. И останется лишь это… Горькое, как зола…

P.S.