Глава 32
Костер и вода
Ни дождь не страшен нам, ни град, пока костер горит. На небе летний звездопад. Никто, никто не спит. Сидим с друзьями у костра и песенки поем, Придет рассвет, нам в путь пора, зимовье мы найдем! С друзьями – славная игра, Всю ночь петь песни у костра, Смотреть, как плещется вода, Не расставаться никогда! И не бросать друзей!
Клавдия Первомайская.
Песенка друзей из пьесы «Зимовье зверей». Действие 2
«Послушай наш разговор. За зеркалом», – Катя читала смс от полковника Гущина.
Она сидела в приемной вот уже час и не переступала порог его кабинета, где находились оперативники и Егор Рохваргер. С момента задержания в Египетском зале она Рохваргера больше не видела. Оперативники вывели его через служебный вход, набросив ему на голову его же собственный пиджак от смокинга, потому что на благотворительном вечере в Доме Смирнова присутствовала пресса и журналисты из кожи лезли, стремясь узнать, что же произошло и кого задержала полиция. Рохваргера посадили в машину Гущина, он сам сел за руль, оперативники набились туда битком. А Катя села в оперативную машину – лишь она и водитель.
За час в приемной она узнала мало подробностей. Хотя одну важную – никакого оружия, никакого пистолета при Егоре Рохваргере при личном обыске не нашли.
На его съемную квартиру на Мичуринском проспекте тоже сразу отправились с обыском. Но пока Катя не слышала, чтобы какие-то результаты впечатлили.
Не станет он пистолет, такую улику, дома держать…
И тусоваться пистолет не взял… был уверен, что недосягаем для нас, для Гущина…
Получив сообщение, она сразу направилась к специальной комнате для допросов подозреваемых, где одна стена представляла собой зеркало, снаружи выглядевшее панорамным обзорным стеклом. Как в боевиках. Там всегда работал при допросе видеорегистратор, имелись микрофоны.
Катя понимала – такой допрос Гущин должен провести сам, один на один. Но он дает ей возможность стать очевидцем… чего?
Триумфа? Раскрытия?
Оперативник распахнул перед ней дверь «зазеркалья». Включил громкую связь. Сам расположился за монитором видеорегистратора. Катя подошла к стеклу. Егор Рохваргер сидел на стуле за столом в этой голой комнате, похожей на офис. И стул, и стол прикреплены к полу намертво.
Рохваргер оглядывался по сторонам, задержал свой взгляд на зеркале. Умный… Его смокинг помялся. На белой рубашке – следы пыли. Черный кушак для смокинга на осиной талии. Костюм явно взят напрокат. Но так ему к лицу.
Вошел Гущин – без пиджака, в одной белой рубашке, тоже помятой в драке. Галстук совсем приспущен.
– По какому праву меня арестовали? – спросил Егор Рохваргер.
– Вас задержали в ходе оперативных мероприятий по делу об убийстве семьи Первомайских, еще двух потерпевших и двойного покушения на убийство.
– Ого! Ничего себе. А при чем тут я? Хотя полицейский произвол сейчас никого уже не удивляет. Любого могут схватить и уложить мордой в пол на глазах у всех. И вины никакой не надо.
– О вине мы поговорим позже, – Гущин сел напротив него. – Сначала я буду задавать вам вопросы. Вы ведь родились и провели детство в Кимрах?
– Да. А что? А как вы узнали?
– Там похоронены ваши родители?
– Да. А что вам до этого?
– Кто вас воспитывал после смерти родителей?
– Тетя.
– Сестра матери?
– Н-нет. Сестра отца.
Катя уловила, как дрогнул голос Рохваргера на этом «нет».
– Вы жили с ней в Кимрах?
– Да, пока учился. Она была учительницей немецкого и английского языков в гимназии. Мой отец служил там директором, а мама преподавала литературу. Отец был намного старше нее. У отца все в роду педагоги. Когда родителей не стало, тетя взяла меня на воспитание.
– Но не сразу, да? – Гущин задавал вопросы медленно. – Какое-то время в возрасте семи лет вы жили у родственников вашей матери.
– Н-нет… но… то есть да, одно лето…
– В поселке Затон на Истре, – Гущин наклонился к нему. – То лето, июль месяц… двадцать пятое число…
Катя увидела через стекло, как Егор Рохваргер опустил голову. Золотые волосы Лорелеи…
– Ваша тетка со стороны матери Галина Сонина и ваша бабушка, которая скончалась скоропостижно, когда… когда что случилось?
– При чем здесь все это?
– Отвечайте, пожалуйста, на мои вопросы, – Гущин просил терпеливо. – Что случилось двадцать пятого июля двадцать шесть лет назад, когда вы проводили лето в гостях у вашей родни?
– Я… я всегда хотел об этом забыть.
– О чем?
– Это было ужасно.
– Гибель ваших двоюродных брата и сестры – Сережи трех лет и Наташи пяти лет?
Егор Рохваргер поднес руку к лицу.
– Как вы узнали?
– Мы – полиция. У нас карма такая – знать. Их ведь убили, Егор. Утопили в реке. И это случилось на ваших глазах.
– Нет… я… нет…
– Что нет?
Егор Рохваргер молчал. Он низко наклонился, уперся локтями в колени.
– Я могу представить, Егор, что вы пережили в ту страшную ночь. Семилетний ребенок – беспомощный и запуганный. Их ведь было трое, тех, кто похитил ваших брата и сестру. Точнее, двое. Одна валялась пьяной у костра. Вы помните костер в лесу, Егор?
Рохваргер еще ниже наклонился. Какая-то сила словно пригибала его изящное тело к земле.
– Помню костер, – прошептал он еле слышно. – Мы пошли за черникой. Она бросила нас дома и ушла с хахалем своим… тетка… а нам есть хотелось. И сестренка сказала – айда за черникой, пока не стемнело. И мы побежали в лес, мы и раньше туда ходили. Ягод было много в то лето.
– Вы были в лесу до темноты?
– Да. Потом вернулись на берег к мосткам.
– И что было дальше?
– Братан начал хныкать, он устал и хотел домой, хотел спать. Маленький ведь. Но сестра домой не хотела, она смотрела на луну – она была такая большая, висела над рекой, лесом. А я…
– А вы?
– Я услышал… так странно… словно дятел ночной… кто-то стучал в лесу, барабанил, как дятел. Я ушел от мостков один, прошел берегом, и там, в чаще, горел костер. Как в сказке про зимовье зверей…
Катя вздрогнула, она вся покрылась мурашками – вот, вот оно… катарсис… он скоро грядет…
– Вы видели у костра женщин?
– Да.
– Они странно себя вели, правда, Егор? Чудовищно. Как злые ведьмы из сказки. Они заметили вас?
– Нет.
– На ваше счастье. А потом они вышли из леса и направились к мосткам, да? Где остались ваши брат и сестра. Они забрали их. А потом утопили на ваших глазах.
Рохваргер молчал.
– Как бы вы ни пытались вычеркнуть все это из своей памяти, это всегда жило внутри вас – тот ужас, та ночь. И то, что вам не поверили взрослые. И то, что дело потом положили под сукно. И никто не наказал убийц. Не отплатил им за смерть ваших маленьких брата и сестры. Не отплатил за тот кошмар, который исковеркал вашу жизнь, – тихо говорил Гущин. – Вы ведь не могли с этим смириться. И чем старше вы становились, тем острее понимали, что справедливость должна существовать на свете. А если ее нет, в дело вступает месть. Вы ведь хотели отомстить, да?
– Нет! Что вы такое говорите? Кому мстить?
– Им. Этим трем. Вы же взвалили на себя это бремя, Егор.
– Какое бремя?
– Мстителя, – Гущин словно внушал ему, словно уговаривал его – тихо, вкрадчиво, как искуситель. – Вы стали их искать. И вы их нашли. Всех трех. Убийц. Сестру Горгону, сестру Изиду и ее – сестру Пандору.
Рохваргер вскинул голову.
– Кого?
– Ангелину Мокшину, Лидию Гобзеву и ее – вашу Вику. Викторию Первомайскую.
– Я… что вы такое говорите?!
– Не надо лгать мне в глаза.
– Я не лгу… я не понимаю!
Гущин смотрел на него. И Катя видела – под этим взглядом лицо Егора Рохваргера меняется – как и там, в зале Шехтеля. Изумление… ужас… осознание… и еще что-то. Неуловимое…
– Вы хотите сказать…
– Да, именно это я хочу сказать…
– Вика была одной из… НИХ?!
Пауза.
– Не делайте вид передо мной, что вы этого не знали, – сказал Гущин.
– Нет! – Егор Рохваргер внезапно вскочил со стула. – Нет! Такого быть не может… нет! Нет!
– Не лгите, что вы этого не знали. Вы же только что упомянули «зимовье».
– Я был поражен, когда попал к ней в дом, что это ее мать написала эту сказку. Которую я в детстве… которая да, связана у меня с той ночью… и был поражен, что она, Вика, – ее дочь, но во всем остальном я…
– Вы же взяли на себя бремя мстителя. Это тяжкий груз. И у вас имелись основания для мести. Зачем же вы сейчас опускаетесь так низко и лжете мне в глаза, говоря, что не знали…
– Но я не знал! Честное слово! Я клянусь вам – я не знал! Что Вика – одна из них, что она… Да я бы никогда тогда… Я никогда бы с ней…
– Вы ее убили, Егор. И убили ее мать, потому что это она нашла способ прекратить тогда то дело, и дочь, потому что она была свидетелем, видела вас в доме. И убили ту ведьму, что резала кроликов и била в барабан, напялив на себя свиную башку. И пытались убить третью. И еще был недотепа – мент из Истры, который навел для вас справки, указал вам след, где их искать.
Егор Рохваргер с силой стукнул кулаком по колену.
– Нет! – воскликнул он хрипло. – Да нет же… не так все было! Слышите вы – НЕ ТАК ВСЕ БЫЛО ТАМ ТОГДА. Что вы себе вообразили? Я тоже ведь сначала… но мне было всего семь лет, и я…
Полковник Гущин вытащил из кармана брюк мобильный и показал ему.
– Ваш телефон. Найден у вас дома при обыске. И номер паленый. Не тот, что вы мне дали в прошлый раз. Но тот, по которому Виктория звонила вечером в пятницу из бара – вам. Она позвала вас к себе, и вы приехали с пистолетом… какой марки?
– У меня нет никакого пистолета! А телефон… Да, да, у меня их несколько! Это я нарочно, потому что они… бабы, они же ревнивые, как черти, и если пользоваться одним и хранить все контакты, то это такой мрак, такой кипеж! И мы не встречались с Викой в тот вечер, потому что я… я девчонку подцепил молодую. Она была в Москве проездом… такая красотка…
– Не заговаривай мне зубы, а? – сказал Гущин уже совсем иным тоном. – Несмотря на то что ты сотворил, как ни странно, я тебя уважаю, потому что будь я на твоем месте там, в этом Затоне, то неизвестно, как бы я на все отреагировал, повзрослев. Так что не губи мое уважение к тебе как к убийце-мстителю разной Лживой Паршивой Своей Лабудой!
– Я не мститель никакой! – выкрикнул Егор Рохваргер. – Не мститель я! Не было у меня оснований для мести, ясно вам?!
– Мне сейчас ясно, что ты лжец.
– Я трус.
– Что?
– Я трус, – Егор Рохваргер неожиданно всхлипнул. – Какая месть… за что мне было мстить?
– За брата и сестру, утопленных, убитых.
– Да их никто не убивал! Все было совсем не так!
Гущин отодвинулся от него.
– Как это их никто не убивал? Не топил?
– Они сами утонули.
– Что?!
– Они утонули сами. И по моей вине.
– Дети?!
– Они, – Егор Рохваргер не называл по имени брата с сестрой. – Я струсил. Я просто не умел плавать. И боялся воды. А потом я всем врал… И тетке, и этим дядькам из розыска. Я врал, врал… Но они мне не поверили. И я рассказал потом всю правду им. Как все было на самом деле.
Катя увидела через стекло, что Гущин…
Это как удар под дых.
Она сама, здесь, в зазеркалье, испытывала ту же странную страшную слабость, как и там, на Конечном пункте… над вечным покоем, над обрывом…
Что же это? К чему мы пришли?
– Рассказывай всю правду, – потребовал Гущин.
– Я услышал стук в лесу. Дробь… Как дятел ночной… И я пошел туда, оставил мелких одних на мостках на берегу. Там в лесу у костра была палатка, а еще большое высокое дерево. И веревка на нем, как качели. Я прятался в кустах и видел – они плясали у костра голые, как древние… Ну, как древние люди. А у одной из них была голова свиньи. И она била в барабан, задавала ритм танцу. Такой большой костер они разожгли, и эта свинья… Как в сказке «Зимовье» – там же свинья так любила тепло, – Егор Рохваргер потер лицо рукой. – Я следил за ними из кустов. Я боялся, но… женщины… голые… они были такие красивые и страшные в бликах костра! Я не смотрел на лица, я пялился на их груди. Они колыхались в такт танцу. А потом одна достала из клетки кролика за уши и бросила его на бревно, а свинья замахнулась туристским топориком и… Но я и тогда не испугался, не убежал. Я пополз в кустах за ними, когда они пошли к реке. Та, с барабаном, сняла свиную голову и залезла на качели на дереве и начала раскачиваться и что-то тихо хрипло петь, обращаясь к луне. Потом она прыгнула в воду и другая тоже прыгнула в воду следом за ней. Третью я не видел. А эти двое, они поплыли через реку – там же близко – и вышли на тот берег, пошли по нему и скрылись в лесу. Я еще подождал немного, а затем побежал назад к мосткам, где меня ждали мелкие, и тут…
– Что? Что было дальше? – спросил Гущин.
– Это случилось на моих глазах. Братан, он же маленький… он спал там прямо на этих досках, свернувшись. А когда я подбежал к ним, он проснулся и встал. Он хотел в туалет… писать… прямо в воду с мостков. Но он со сна оступился и упал туда. Сестренка закричала: «Сережка свалился! Прыгай за ним!» А я… я стоял на берегу и… – Рохваргер умолк. – Я не умел плавать и воды боялся. Я даже не купался в то лето в Истре. Я не прыгнул в воду, а сестренка прыгнула за Сережкой. И он вцепился в нее судорожно. Она закричала мне: «Егор! Егорка!» Глотнула воды, захлебнулась, и они… ушли вместе под воду на моих глазах. И я снова не прыгнул, я ринулся туда, к костру, я хотел позвать на помощь этих женщин. Чтобы они их спасли, не я. Я убежал, понимаете? Как последний трус, когда сестра звала меня на помощь. Но до костра я не добрался… я упал и… мне казалось, что я слышу их голоса, что мелкие снова зовут меня. Я подумал – они выбрались сами из воды. Сумели спастись. И я повернул назад к мосткам. Но там было пусто. Даже кругов на воде не было. Только наш бидон валялся на досках.
Егор Рохваргер умолк и молчал долго.
Катя в изнеможении прижалась щекой к стеклу комнаты для допросов. Она поверила ему сразу.
Это правда.
Так все и было там на самом деле.
– Я прибежал домой. Уже рассвело. А потом приехала бабушка первой электричкой. И все это началось. Мое вранье… Я сказал бабушке, что сестру и брата утопили в реке злые звери из сказки. Свинья с барабаном и злые кролики… Хотя в сказке «Зимовье» не было никаких кроликов. Потом приехали эти дядьки. Двое – наверное, следователь и опер. Они оба меня начали расспрашивать, и я врал им. Врал, врал… Мол, видел, что звери из сказки у костра схватили брата и сестру и бросили в речку с качелей. А потом превратились в людей, в женщин. Эти двое дядек выслушали меня и сказали бабушке, чтобы она… ну, чтобы я успокоился, выпил валерьянки. А через день бабушка умерла… у нее сердце разорвалось, когда… когда ее на опознание пригласили, когда их достали из воды. А тетка Галя… она все время плакала и пила. Я сидел дома, шли дни… Потом снова приехал один из этих дядек… наверное, опер. Он мне сказал – ничего не бойся, Егор, расскажи, как было, всю правду. И я снова начал ему врать про женщин у костра и зверей, как они утопили их… А он головой качал. А затем снова очень мягко попросил меня – расскажи, что случилось, тебя никто не накажет. Ты ни в чем не виноват. Расскажи мне все честно. И я… я рассказал ему. Я ревел… Я рассказал, как струсил, как не прыгнул за ними в воду. Не спас их.
Егор Рохваргер снова умолк.
– Тетя Эльза приехала за мной и увезла меня в Кимры. Я в тот год пошел в школу, в первый класс. И я все время хотел забыть про то лето. Но я порой видел их во сне… моих мелких… как они выглядывают из воды и смотрят на меня. Трус… ты не прыгнул… ты испугался, ты бросил нас… Когда я уже учился в четвертом классе, тот дядька-опер… он приехал в Кимры. Он ждал меня у школы. И я испугался, что… ну, что опять все начнется. Но он снова попросил меня рассказать о той ночи. Всю правду. И я рассказал ему опять все как было. Он, видно, ждал все эти годы. Ну, ему надо было подтверждение – что это действительно правда, что их не утопили, а они сами утонули. И он ждал, чтобы я немного подрос, вошел в разум. Он мне не сказал ни слова упрека, ни в чем меня не обвинял. Он спросил – научился ли я плавать с тех пор? Я сказал – нет. Я и до сих пор не умею плавать. И держусь подальше от воды. А этих женщин я вблизи никогда не видел, понимаете? Даже когда я врал, мне их никто не показывал. И я совсем не помню их лиц… лишь тела, образы – в багровых бликах костра… тени на стволах деревьев. Я никогда, никогда не мог бы даже вообразить, что Вика… была одной из них.
