Парикмахер и его жена
Каждое утро в семь тридцать будильник на прикроватном столике поднимал Стемлеров, и они разыгрывали свою ежедневную комедию – комедию, которая от недели к неделе менялась только градусом юмора. В это утро он был средним.
Луи Стемлер, не обращая внимания на продолжающийся трезвон, вскочил с кровати и направился к открытому окну, чтобы постоять, до отказа наполняя грудь свежим воздухом и потягиваясь. Больше всего он наслаждался этим занятием зимой – не отходил от окна, пока тело под пижамой не становилось ледяным. В прибрежном городе, где жили Стемлеры, утренний бриз был довольно холодным в любое время года, и мужнина демонстрация выносливости изрядно раздражала Пэрл.
Она выключила будильник и снова закрыла глаза, притворившись уснувшей. Луи подозревал, что жена не заснула повторно, но не был в этом уверен. А потому, когда он побежал набрать воды в ванну, ему было не слишком спокойно.
Он вернулся в спальню, чтобы выполнить тщательно продуманный и сложный комплекс упражнений, после чего снова пошел в ванную комнату, где плескался так долго, что любой слушатель мог бы подумать, что холодная ванна – это сплошное удовольствие. Растираясь грубым полотенцем, Луи привычно насвистывал мелодию, которая напоминала о войне. Сейчас он выбрал «Храни огонь домашний». Это была его любимая песня, с ней соперничала разве что «До новой встречи»; впрочем, иногда Луи выводил «Кэти», или «Чем ты поможешь парням?», или «Как удержишь их на ферме?». Он свистел тихо и ровно, в такт энергичным движениям полотенца. Всякий раз наступал момент, когда Пэрл давала выход раздражению, ворочаясь в постели, и до ушей ее мужа доносился приятный шорох постельного белья. Сегодня, повернувшись, она тихо вздохнула, и Луи, чутко уловив этот звук, испытал удовлетворение.
Обсохший и разрумяненный, он вернулся в спальню и начал одеваться, насвистывая и уделяя Пэрл так же мало внимания, как и она ему, хотя каждый был начеку, ожидая любой возможности позлить другого. Однако долгая практика подобного рода боевых действий настолько их вымуштровала, что шанс появлялся редко. Пэрл в этих утренних стычках находилась на невыгодной позиции, вынужденная держать оборону, и могла лишь притворяться, что спит, несмотря на все позерство мужа. А Луи наслаждался каждым мгновением своего участия в бессловесной перебранке, и лишь вероятность того, что супруга действительно спит и не следит за проявлениями его брутальности, омрачала удовольствие.
Когда Луи просунул ноги в штанины, Пэрл поднялась с кровати, надела кимоно и тапочки, ополоснула лицо теплой водой и пошла на кухню готовить завтрак. В дальнейшей спешке она забыла о том, что у нее побаливает голова. Для Пэрл было делом чести не вставать, пока муж не возьмется за брюки, чтобы к тому моменту, как он оденется полностью, завтрак уже ждал на кухонном столе. Ей обычно это удавалось – благодаря тщательности, с какой супруг повязывал галстук. Цель же Луи заключалась в том, чтобы появиться на кухне полностью одетым и с утренней газетой в руке еще до того, как еда будет готова, и выказать предельную любезность, несмотря на задержку.
Этим утром он отдал дань уважения новой рубашке, шелковой белой в широкую вишневую полоску, выйдя к завтраку без пиджака и жилетки, застигнув Пэрл врасплох, когда она наливала кофе.
– Завтрак готов, лапочка? – спросил Луи.
– Будет готов, когда оденешься, – указала жена на то, что он отошел от принятых правил.
Так что в это утро славы обоим досталось поровну.
За едой Луи читал спортивный раздел газеты, временами поглядывая на рукава рубашки. Его воодушевляло сочетание вишневых полосок с малиновыми резинками для рукавов. Луи питал пристрастие к тонам красного, и то, что он не носил галстуков этого цвета, свидетельствовало о силе табу в кругу ему подобных.
– Как себя сегодня чувствуешь, лапочка? – спросил он после того, как прочел анонс следующего боя чемпиона, и до того, как перешел к результатам вчерашнего бейсбольного матча.
– Хорошо.
Пэрл знала, что упоминание о головной боли вызвало бы снисходительность, замаскированную под сочувствие, а еще, возможно, совет есть больше говядины и, конечно же, совет заниматься физическими упражнениями. Луи, никогда не страдавший недугами, которым подвержена плоть, естественно, считал, что при надлежащей заботе можно избежать их всех, даже если они и впрямь так мучительны, как показывает поведение их обладателей.
Позавтракав, Луи зажег сигару и принялся за вторую чашку кофе. Едва дошло до курения, как Пэрл немного оживилась. Луи, заботясь о своих легких, набирал дым в рот и выдувал его, что выглядело по-детски глупо. Не выражая этого словами, Пэрл донесла свое мнение до мужа и всякий раз, когда он курил, следила за ним со спокойствием, которое раздражало пуще всех ее ухищрений. Но если бы Луи перестал курить дома, это стало бы явным признанием поражения.
Прочитав спортивный раздел за исключением колонок о гольфе и теннисе, Луи надел жилетку, пальто и шляпу, поцеловал жену и бодрым шагом устремился в парикмахерскую. По утрам он всегда добирался до центра пешком, покрывая двадцать кварталов за двадцать минут, и об этом подвиге упоминал при каждом удобном случае.
Луи вошел в парикмахерскую с чувством гордости, которое ничуть не ослабло за шесть лет. Для него парикмахерская была столь же чудесна, столь же красива, как и в момент открытия. Зелено-белые кресла, мастера в белых халатах, склонившиеся над посетителями в накидках; в дальнем конце зала занавешенные кабинки, где трудятся маникюрщицы; заваленный журналами и газетами столик; вешалки; ряд белых эмалированных стульев, в этот час без ожидающих клиентов; чистильщики обуви – два негра в белых пиджаках; скопления разноцветных флаконов; запахи тональных кремов, мыла и пара; и кругом – сияющие чистотой кафель, фарфор, краска и зеркала. Луи стоял в дверях и любовался всем этим, отвечая на приветствия сотрудников. Все они проработали с ним уже не меньше года и называли его Лу с интонацией деликатной фамильярности – дань уважения и его статусу в их мире, и его сердечности.
Он прошелся по залу, обмениваясь шутками с парикмахерами. Задержался на минутку, чтобы поговорить с Джорджем Филдингом, агентом по недвижимости, которому распаривали розовое лицо перед массажем, что происходило раз в две недели. Затем отдал пальто и шляпу Перси, чистильщику обуви, и опустился в кресло Фреда для бритья. Кругом пахло лосьонами и жужжали механические устройства, что вселяло спокойствие. Здоровье и вот это… Откуда только пессимисты берут свои гадости?
В передней части зала зазвонил телефон, и Эмиль, старший мастер, прокричал:
– Лу, с вами хочет поговорить брат!
– Скажи ему, что я бреюсь. Чего он хочет?
Эмиль произнес несколько фраз в трубку, затем сообщил:
– Хочет узнать, можете ли вы сегодня утром зайти к нему в контору.
– Скажи ему: хорошо.
– Новая партия контрафакта? – спросил Филдинг.
– Вы удивитесь, – ответил Луи сообразно дежурной парикмахерской шуточке.
Фред в последний раз коснулся лица Луи посыпанным тальком полотенцем, Перси в последний раз коснулся щеткой сияющих туфель, и владелец парикмахерской покинул кресло, чтобы вновь спрятать вишневые полоски под пальто.
– Я к Бену, – сказал он Эмилю. – Вернусь примерно через час.
Бен Стемлер, старший из четырех братьев (Луи был третьим), округлый, бледный, с вечной одышкой, как будто только что одолел длинный лестничный марш. Он занимал должность регионального представителя нью-йоркского завода и объяснял свой умеренный карьерный успех, достигнутый после многолетней борьбы, упорным отказом признавать поражение. Однако хронический нефрит, которым Бен страдал в последние годы, гораздо сильнее способствовал росту его благосостояния. Из-за болезни у него опухло лицо, отчего убавилось рыбьей пучеглазости и появилась располагающая к доверию солидность.
Когда Луи вошел в контору Бена, тот, отдуваясь, что-то диктовал стенографистке.
– …На ваше письмо… выражаем… сожаление, что не можем выполнить… в ближайшее время. – Он кивнул брату и продолжил одышливо: – Письмо к Шнайдеру… Затрудняемся объяснить… Наш мистер Роуз… Тринадцатый случай нехватки материалов.
Диктовка прервалась хрипом, Бен отправил стенографистку с поручением и повернулся к брату.
– Как успехи? – спросил Луи.
– Могло быть хуже, Лу, но чувствую себя неважно.
– Проблема в том, что ты маловато двигаешься. Выйди, погуляй; могу сводить в спортзал; прими холодную ванну.
– Знаю, знаю, – устало сказал Бен. – Может, ты и прав. Но мне нужно кое-что тебе сообщить… то, что ты должен знать… Но не знаю, как это сказать. Я… То есть…
– Выкладывай! – улыбнулся Луи.
Бен, похоже, угодил в какую-то передрягу.
– Это насчет Пэрл! – Бен снова стал задыхаться, словно одолел очень крутой подъем.
– И? – Луи замер на стуле, но улыбка с лица не сошла.
Он был не из тех, кого можно свалить первым же ударом. Прежде и мысли не возникало, что Пэрл ему неверна, но стоило Бену назвать ее имя, и Луи понял, что так и есть. Понял с одного-единственного слова: это казалось настолько неизбежным, что он удивился, как не догадался раньше.
– И? – повторил Луи.
Не придумав, как помягче сообщить новость, Бен выпалил ее залпом, чтобы поскорее покончить с этим делом:
– Я видел ее позавчера вечером! В кино! С мужчиной! Норман Беккер! Продавец из «Литц и Олитц»! Они уехали вместе! В его машине! Я был с Бертой! Она тоже их видела!
Он смолк со вздохом облегчения и снова запыхтел.
«Позавчера вечером, – задумался Луи. – Я был на боксе – Малыш Брин нокаутировал О’Тула во втором раунде – и домой вернулся во втором часу».
От конторы Бена до дома Луи было двадцать четыре квартала. Луи механически засек время и узнал, что путь занял тридцать одну минуту – довольно неплохой результат: большей частью дорога шла в гору. Решил идти домой пешком, сказал Луи себе, потому что располагаешь временем, а не потому, что нужно было обдумать обстоятельства и все такое прочее. Обдумывать нечего. Ситуация кристально ясная.
У него есть жена. Другой мужчина посягнул, а может, только попытался посягнуть на его собственность. Настоящему мужчине решение очевидно. Для таких обстоятельств у настоящих мужчин есть кулаки, мускулы и храбрость. Для таких чрезвычайных случаев настоящие мужчины едят говядину, дышат у открытых окон, состоят в спортивных клубах и не пускают в легкие табачный дым. Определить масштаб посягательства – и остальное будет просто.
Пэрл, стиравшая что-то шелковое, с удивлением подняла глаза при появлении Луи.
– Где ты была позавчера вечером? – Его голос был спокойным и ровным.
– В кино. – Голос Пэрл звучал слишком непринужденно.
Следовало выбрать другую интонацию, но она знала, что в любом случае продолжение будет одно.
– С кем?
Осознав тщетность любых попыток обмануть, Пэрл вернулась к стремлению уязвить его любой ценой – к основе их отношений с тех пор, как стерлось первоначальное очарование брака.
– С мужчиной! У нас было свидание. Мы встречались и раньше. Он хочет, чтобы я ушла к нему. Он читает все, кроме спортивных новостей. Не ходит на бокс. Любит кино. Терпеть не может бурлеск. Затягивается сигаретным дымом. Не считает, что у мужчины должны быть только мускулы. – Ее голос стал высоким и резким, с нотками истерики.
Луи прервал ее тираду вопросом. Его удивила вспышка, но он был не из тех, кого взбудоражит взвинченность жены.
– Нет! Пока нет, но если захочу, то сделаю, – ответила Пэрл, почти не прерывая своего пронзительного напева. – И если захочу, то уйду к нему. Он не требует говядину каждый день. Не принимает холодные ванны. Умеет ценить не только грубость. Не поклоняется своему телу. Он…
Закрывая за собой дверь, Луи все еще слышал визгливый голос жены, продолжавшей воспевать достоинства своего ухажера.
– Мистер Беккер на месте? – спросил Луи малорослого паренька, стоявшего возле низкой отгородки на входе в торговую контору «Литц и Олитц».
– Вон там, в дальнем углу за столом.
Луи толкнул воротца и прошел по длинному помещению между двумя рядами математически точно расставленных столов: два письменных, машинистка, два письменных, машинистка. Треск пишущих машинок, шелест бумаг, гул голосов, диктующих: «…На ваше письмо… наш мистер Хассис… хотел бы сказать…» Шагая нарочито бодрой походкой, Луи изучал молодого мужчину в углу. Неплохо сложен, но, похоже, хлипкий и мощных ударов не выдержит. Он остановился перед столом Беккера, и тот поднял на него бледные, изнуренные глаза.
– Мистер Беккер?
– Да, сэр. Присаживайтесь.
– Нет, – спокойно сказал Луи, – то, что я собираюсь сказать, нужно говорить стоя. – Он отметил замешательство в глазах продавца. – Я Луи Стемлер!
– Ох!.. Да… – произнес Беккер.
Он явно не мог придумать, что еще сказать. Потянулся за бланком заказа, но и взяв его, остался в растерянности.
– Я научу тебя, – процедил Луи, – не заигрывать с чужими женами.
Извечное беспокойство на лице Беккера усугубилось. Должно было последовать нечто глупое. Чувствовалось, что он очень боится выставить себя на посмешище, однако знает, что все идет именно к этому.
– Ох!.. Послушайте, – отважился он.
– Может, ты встанешь? – Луи начал расстегивать пальто.
За неимением предлога остаться сидящим, Беккер неуверенно поднялся на ноги. Луи обогнул угол стола и стал лицом к продавцу.
– Теперь шансы равны, – сказал Луи, напрягая плечи, выставляя вперед левую ногу, не сводя глаз со смущенного человека перед собой.
Беккер вежливо кивнул.
Парикмахер перенес вес с правой ноги на левую и ударил в зубы, отбросив молодого человека к стене. Растерянность на лице Беккера сменилась гневом. Так вот оно что! Он бросился к Луи, но был встречен ударами, которые сотрясли его, заставили отступить. Он вслепую ухитрился схватить парикмахера за руки, но тот их вырвал, и вот уже кулаки снова и снова молотят продавца по лицу и туловищу. Беккер не проходил двадцать кварталов за двадцать минут, не дышал полной грудью у открытых окон, не скручивал, не опускал, не поднимал свое тело ежеутренне, не проводил часы в спортивных залах, укрепляя сухожилия. К такой чрезвычайной ситуации он оказался не готов.
Вокруг дерущихся столпились люди. Разняли, развели в стороны, поддержали Беккера, у которого подкашивались ноги.
Луи тяжело дышал. Он невозмутимо взглянул на окровавленное лицо продавца и сказал:
– Думаю, ты впредь не побеспокоишь мою жену. Если когда-нибудь услышу, что ты хотя бы поздоровался с ней, то вернусь и закончу дело. Понял?
Беккер молча кивнул.
Луи поправил галстук и вышел из конторы.
Вопрос закрыт. Без бракоразводного процесса, стрельбы или подобной дешевой мелодрамы и, что крайне важно, без попадания в газеты в качестве обманутого супруга. Просто разумное и мужественное решение проблемы.
Вечером Луи поужинает в центре города, а потом сходит на бурлеск, и к его возвращению нервный припадок у жены пройдет. Луи никогда не помянет случившееся сегодня, разве что этого потребуют какие-нибудь чрезвычайные обстоятельства, но Пэрл будет знать, что он все помнит и что он доказал свою способность защищать то, что ему принадлежит.
Луи позвонил домой. В трубке послышался тихий голос – значит истерика сошла на нет. Пэрл не задавала вопросов и никак не отреагировала на его намерение задержаться в центре.
Он пришел домой далеко за полночь. После представления встретился с Голландцем Шпреелем, импресарио «оклендского Малыша Маккоя, самого многообещающего легковеса со времен Янга Терри Салливана», и провел пару часов в буфете, выслушивая брюзжание Шпрееля: у Малыша коварно отняли победу в последнем бою, право на которую за ним признал весь честный люд.
Луи тихонько вошел в квартиру и включил свет в прихожей. Через открытую дверь спальни он увидел, что кровать пуста, а ее убранство не потревожено. «Где же тогда Пэрл? – подумал он. – Не сидит же в темноте». Он прошелся по комнатам, везде включая свет.
На обеденном столе Луи нашел записку:
Не хочу больше знать тебя, скотина! Это так на тебя похоже – как будто от расправы над Норманом была бы польза. Я ушла к нему.
Луи облокотился на стол, и спокойная уверенность покинула его. Так вот каков на самом деле мир! Он дал Беккеру шанс, не воспользовался преимуществом, на которое имел право; хорошенько его отлупил – и вот чем все обернулось.
Да ведь с таким же успехом настоящий мужчина может быть слабаком!
