Один час
1
– Это мистер Кроствейт, – сказал Вэнс Ричмонд.
Кроствейт, втиснувшийся между подлокотниками одного из больших кресел адвоката, хмыкнул; видимо, это означало подтверждение. Я хмыкнул в ответ и нашел для себя стул.
Этот Кроствейт походил на воздушный шар, в клетчатом зеленом костюме он не выглядел меньше, чем на самом деле. Галстук он носил яркий, преимущественно желтый, с большим бриллиантом посередине; еще драгоценные камни были на пухлых пальцах. Рыхлый жир уродовал круглое лицо с фиолетовым оттенком, оно даже не могло сохранять иного выражения, кроме недовольной эгоистичности. От этого типа несло джином.
– Мистер Кроствейт представляет на Тихоокеанском побережье компанию по производству огнетушителей, – заговорил Вэнс Ричмонд, как только я сел. – Контора его находится на Керни-стрит, возле Калифорния-стрит. Вчера примерно без четверти три он вошел в свою контору, оставив машину – двухдверный «хадсон» – с работающим мотором перед зданием. Через несколько минут вышел – машины на месте не было.
Я взглянул на Кроствейта. Он смотрел на свои толстые колени, не выказывая ни малейшего интереса к тому, что говорил адвокат. Я быстро перевел взгляд на Вэнса Ричмонда; его чисто выбритое серое лицо и поджарая фигура выглядели красиво рядом с его раздувшимся клиентом.
– Через пять минут после того, как мистер Кроствейт вошел в контору, – продолжал адвокат, – на углу Клей и Керни-стрит его машиной был задавлен насмерть мужчина по фамилии Ньюхауз, владелец типографии, находящейся на Калифорния-стрит, за углом от конторы мистера Кроствейта. Вскоре после этого полицейские нашли машину всего в одном квартале от места происшествия – на Монтгомери-стрит, неподалеку от Клей. Что произошло, вполне ясно. Кто-то угнал машину, едва мистер Кроствейт вышел из нее; поспешно уезжая, сбил Ньюхауза; а машину потом в испуге бросил. Но мистер Кроствейт находится вот в каком положении: три дня назад, ведя машину слегка неосторожно…
– Пьяным, – сказал Кроствейт, не поднимая взгляда от клетчатых колен; и хотя его голос звучал хрипло – это была хрипота сожженного виски горла, – в нем не было ни малейшего волнения.
– Ведя машину слегка неосторожно по Ван-Несс-авеню, – продолжал Вэнс Ричмонд, не обратив внимания на вмешательство, – мистер Кроствейт сбил пешехода. Этот человек пострадал не очень серьезно и получил за свою травму весьма щедрую компенсацию. Но в следующий понедельник мы должны явиться в суд, где нам предъявят обвинение в неосторожном вождении, и я опасаюсь, что вчерашний несчастный случай, ставший причиной гибели владельца типографии, может нам повредить. Никто не считает, что мистер Кроствейт сидел за рулем, когда был сбит владелец типографии, – у нас много свидетельств того, что его там не было. Но я опасаюсь, что смерть мистера Ньюхауза может стать оружием против нас, когда мы предстанем перед судом за происшествие на Ван-Несс-авеню. Будучи адвокатом, я знаю, какую выгоду при желании может извлечь обвинитель из незначительного, в сущности, факта, что та же машина, которая сбила человека на Ван-Несс-авеню, вчера задавила насмерть другого. И будучи адвокатом, знаю, что такое желание у обвинителя, скорее всего, возникнет. Он может повернуть дело таким образом, что у нас почти или совсем не будет возможности оправдаться. Разумеется, худшее, что может произойти, – вместо обычного штрафа будет месяц или два в городской тюрьме. Однако это очень скверно, и этого…
Кроствейт заговорил снова, продолжая смотреть на колени:
– Чертовски не хочется.
– И этого мы предпочли бы избежать, – продолжал адвокат. – Мы готовы уплатить крупный штраф, так как в происшествии на Ван-Несс-авеню явно повинен мистер Кроствейт. Но…
– Я был пьяным вдрызг! – сказал Кроствейт.
– Но не хотим, чтобы другой несчастный случай, к которому мы не имеем никакого отношения, был неправомерно связан с менее значительным инцидентом. Поэтому нам нужно, чтобы вы нашли человека или людей, которые угнали машину и задавили Джона Ньюхауза. Если их арестуют до того, как мы явимся в суд, нам не придется отвечать за их правонарушение. Как думаете, сможете найти их до понедельника?
– Постараюсь, – пообещал я, – хотя твердо…
Толстяк прервал меня, поднявшись на ноги, и полез толстыми, в перстнях, пальцами за часами.
– Уже три, – сказал он. – В половине четвертого у меня гольф. – Он взял со стола свои перчатки и шляпу. – Найдите их, ладно? Чертовски неохота в тюрьму.
И вразвалку вышел.
2
Из конторы адвоката я отправился во Дворец юстиции, и там, потратив пару минут, нашел полицейского, который прибыл на перекресток Клей и Керни-стрит через несколько секунд после того, как машина сбила Ньюхауза.
– Я вышел из этого здания и тут же заметил, как машина быстро скрылась за углом на Клей-стрит, – сообщил мне дородный рыжеватый патрульный по фамилии Коффи. – Потом увидел собравшуюся толпу, пошел туда и обнаружил лежащим этого Джона Ньюхауза. Он был уже мертвый. С полдюжины человек видели, как его сбила машина, и один даже запомнил номер. Мы нашли эту машину пустой на Монтгомери-стрит, она стояла передом к северу, пустая. Когда она сбила Ньюхауза, в ней сидели двое, но никто не разглядел их внешность.
– В каком направлении шел Ньюхауз?
– В северном, по Керни-стрит, и примерно на три четверти перешел Клей-стрит, когда его сбили. Машина тоже ехала на север по Керни-стрит и свернула на восток на Клей. По словам людей, видевших, как это произошло, возможно, виноваты не только сидевшие в машине. Ньюхауз переходил улицу, глядя на листок бумаги. Я обнаружил в его руке иностранную банкноту, – должно быть, ее он и рассматривал. Лейтенант говорит, это голландские деньги – сто флоринов.
– Разузнал что-нибудь о людях в машине?
– Ничего! Мы расспросили всех, кого смогли найти поблизости от Калифорния и Керни-стрит, откуда угнана машина, и возле Клей и Монтгомери-стрит, где она брошена. Но никто не помнит, чтобы видел, как люди садились в машину или высаживались. Вел ее не владелец – она действительно была угнана. Сперва я подумал, с этим несчастным случаем что-то нечисто. У Джона Ньюхауза был двух-трехдневный синяк под глазом. Но мы проверили и выяснили, что у него несколько дней назад случился сердечный приступ – он упал и ударился лицом о стул. Он пролежал в постели три дня и вышел из дома только за полчаса до смерти.
– Где он жил?
– На Сакраменто-стрит, довольно далеко отсюда. У меня записан его адрес.
Мой собеседник полистал грязную записную книжку, и я узнал номер дома погибшего, а еще имена и адреса свидетелей несчастного случая, которых допрашивал Коффи.
Больше никакими сведениями патрульный не располагал, поэтому я оставил его.
3
Требовалось посетить места, откуда машина была угнана и где брошена. Из того, что полиция поработала там безрезультатно, следовало, что я вряд ли обнаружу что-то заслуживающее внимания, но отказаться от осмотра я не мог. Работа детектива на девяносто девять процентов состоит из терпеливого сбора сведений, и эти сведения надо по возможности добывать лично, независимо от того, кто работал на территории до тебя.
Но прежде чем приняться за это дело, я решил заглянуть в типографию покойного, находившуюся всего в трех кварталах от Дворца юстиции, – спросить, не слышал ли кто-нибудь из работников чего-то, способного помочь мне.
Типография Ньюхауза занимала нижний этаж небольшого здания на Калифорния-стрит, между Керни и Монтгомери. Маленькая контора была отгорожена, в перегородке имелась дверь, ведущая в печатный цех.
Когда я вошел в контору с улицы, там был только коренастый, усталого вида блондин лет сорока. Он без пиджака сидел за письменным столом, сверяя цифры в гроссбухе с теми, что были в стопке лежавших перед ним бумаг.
Я сказал, что я оперативник из сыскного агентства «Континентал», занимаюсь расследованием гибели Ньюхауза. Блондин сообщил, что его зовут Бен Саулз, что он здесь метранпаж. Мы обменялись рукопожатиями, потом он указал на стул перед столом, отодвинул канцелярию и раздраженно почесал голову карандашом.
– Это ужасно! – сказал он. – То одно, то другое, работы выше головы, а тут возись с бухгалтерией, в которой я ничего не смыслю, и…
Зазвонил телефон, мой собеседник не договорил и снял трубку.
– Да… Это Саулз… Мы сейчас печатаем их… Будут готовы самое позднее к полудню понедельника… Знаю! Знаю! Только нас задерживает смерть хозяина. Объясните это мистеру Кроствейту. И… и обещаю, что мы наверняка выдадим вам заказ в понедельник утром!
Саулз раздраженно повесил трубку на рычаг и взглянул на меня.
– Казалось бы, раз хозяин погиб под колесами его машины, у него должно хватить порядочности не поднимать шума из-за задержки!
– У Кроствейта?
– Да, звонил один из его служащих. Мы печатаем для него рекламные листовки – обещали, что они будут готовы вчера, – но из-за смерти хозяина и ввода в курс дела двух новых наборщиков запаздываем со всем. Я работаю здесь уже восемь лет, сейчас мы впервые не выполняем обязательств – и заказчики орут как бешеные. Будь мы такими, как большинство печатников, заказчики привыкли бы ждать; но мы их разбаловали. А этот Кроствейт! Мог бы вести себя порядочнее, раз его машина задавила хозяина насмерть!
Я сочувственно кивнул, придвинул по столу сигару и, когда Саулз закурил, спросил:
– Вы сказали о двух новых наборщиках. Как это получилось?
– Да. Мистер Ньюхауз уволил на прошлой неделе Финчера и Кейса. Узнал, что они состоят в организации «Индустриальные рабочие мира», и рассчитал их.
– С ними бывали раньше неприятности?
– Нет, работники они были хорошие.
– А после увольнения?
– Особых проблем не возникло, хотя парни вспылили. Произносили коммунистические речи перед уходом.
– Не помните, когда это было?
– Кажется, в прошлую среду. Да, в среду, потому что в четверг я нанял новых наборщиков.
– Сколько человек у вас работает?
– Трое, не считая меня.
– Мистер Ньюхауз часто болел?
– Не так уж часто, хотя время от времени сердце у него сдавало и приходилось лежать неделю, а то и десять дней. Занимался он только конторской работой – цехом руководил я.
– Когда он болел последний раз?
– Мистер Ньюхауз позвонил во вторник утром, сказал, что у него снова приступ и он несколько дней полежит. Заглянул вчера, то есть в четверг, во второй половине дня минут на десять, сказал, что сегодня утром выйдет на работу. Вышел и попал под машину.
– Как он выглядел? Очень больным?
– Не сказал бы. Конечно, здоровьем он никогда не мог похвастаться, но вчера я не заметил особых отличий. Думаю, этот последний приступ был не из сильных – обычно хозяин проводил в постели неделю или больше.
– Уходя, он не сказал, куда направляется? Я спрашиваю потому, что раз он жил на Сакраменто-стрит, то домой ему проще было бы поехать на трамвае, а машина сбила его на Клей-стрит.
– Сказал, что пойдет в Портмут-сквер. Что провел в четырех стенах два или три дня и хочет посидеть на солнышке, прежде чем вернется домой.
– Когда машина сбила мистера Ньюхауза, в руке у него была иностранная банкнота. Знаете о ней что-нибудь?
– Да. Он получил ее здесь. Один из наших заказчиков, по фамилии Ван Пелт, пришел расплатиться за работу, которую мы закончили вчера, в присутствии хозяина. Когда Ван Пелт достал бумажник, эти голландские деньги – не знаю, как они называются, – были среди других. Помнится, он объяснил, что такая банкнота стоит тридцать восемь долларов. В общем, хозяин взял ее и отсчитал Ван Пелту сдачу. Сказал, что хочет показать эту банкноту сыновьям, а потом можно будет обменять ее на американские деньги.
– Кто этот Ван Пелт?
– Голландец, собирается открыть здесь бизнес по импорту табака через месяц-другой. Больше я о нем почти ничего не знаю.
– Где его дом или контора?
– Контора находится на Буш-стрит, неподалеку от Сэнсом.
– Знал он, что Ньюхауз болен?
– Не думаю. Хозяин выглядел почти как всегда.
– Помните полное имя этого голландца?
– Хендрик Ван Пелт.
– Как он выглядит?
Саулз не успел ответить – сквозь грохот и жужжание печатных станков проникли три отрывистых звонка.
Я приподнял пистолет, лежавший на коленях уже пять минут, над краем стола так, чтобы Бен Саулз его увидел.
– Руки на стол, – сказал я.
Он положил.
Дверь в цех находилась прямо за его спиной, я видел ее поверх его плеча. Коренастое тело Саулза заслонит пистолет от тех, кто войдет в эту дверь по сигналу.
Ожидание было недолгим.
Трое людей, перемазанные типографской краской, открыли дверь и вошли в маленькую контору. Шагали они небрежно, с беззаботным видом, пересмеиваясь и перешучиваясь.
Но один из них облизнул губы. У другого я заметил белые каемки радужек. Третий оказался самым лучшим актером, но плечи были слишком уж напряжены.
– Стоять! – рявкнул я, когда вошел последний, и продемонстрировал пистолет.
Они остановились так резко, словно у них была на троих одна пара ног.
Я поднялся и ногой оттолкнул стул назад.
Мое положение мне совершенно не нравилось. Контора была слишком мала. Да, у меня был пистолет, а оружия у этих людей я не заметил. Но их было четверо, и они находились слишком близко ко мне, а пистолетом нельзя творить чудеса. Это всего лишь механическое устройство, его возможности ограниченны.
Если эти люди решат броситься на меня, я смогу уложить только одного, а потом окажусь в руках у трех остальных. Я это понимал, и они это понимали.
– Поднимите руки, – приказал я, – и повернитесь кругом!
Никто не пошевелился. Один злобно усмехнулся; Саулз медленно покачал головой; остальные двое стояли, не сводя с меня глаз.
Я оказался почти в тупике. Ведь не будешь стрелять в человека только потому, что он отказывается выполнить приказ – даже если это преступник. Если бы они повернулись, я мог бы выстроить их у стены и, держа всех под прицелом, позвонить по телефону.
Этот план не сработал.
Возникла идея отступить к выходу, а там либо позвать на помощь, либо заставить недругов выйти на улицу, где можно будет держать их под контролем. Но я тут же отверг этот вариант.
Эти четверо, вне всякого сомнения, были готовы атаковать. Требовался лишь какой-то толчок, чтобы они решились. Они стояли в напряженных позах, ожидая любого движения с моей стороны. Если сделаю шаг назад, начнется бой.
Мы стояли так близко друг к другу, что любой из четверых мог протянуть руку и коснуться меня. Одного я успею застрелить до того, как меня задушат, – одного из четверых. Это означает, что у каждого лишь двадцать пять процентов вероятности быть убитым – незначительный риск для кого угодно, не считая отъявленных трусов.
Я постарался усмехнуться как можно нахальнее – положение мое было трудным – и потянулся к телефону: нужно было что-то делать. И тут же обругал себя. Я лишь подал сигнал к нападению. Они набросятся, как только подниму трубку.
Но отказаться от своего намерения я не мог, это тоже послужило бы сигналом. Нужно было довести дело до конца.
Когда я придвинул левой рукой телефон, из-под шляпы у меня по вискам поползли струйки пота.
Входная дверь отворилась. За моей спиной раздалось удивленное восклицание.
Я торопливо заговорил, не сводя глаз с четверых:
– Быстро! Звоните в полицию!
С приходом неизвестного человека, видимо одного из заказчиков Ньюхауза, я решил, что на моей стороне теперь преимущество. Даже если он не примет активного участия, а всего лишь вызовет полицию, моим противникам придется разделиться, чтобы заняться им, и это даст мне возможность выстрелить по крайней мере в двоих, пока меня не собьют с ног. Два из четырех, то есть у каждого изрядная вероятность убитым. Для человека нервного этого достаточно веский повод подумать, стоит ли нападать.
– Быстрее! – поторопил я вошедшего.
– Да! Да!
По акценту я понял, что это иностранец.
Как ни взвинчен я был, большего предостережения мне не требовалось.
Я метнулся в сторону – вслепую с того места, где стоял. Только недостаточно быстро.
Удар сзади пришелся не точно в цель, однако от него мои ноги подломились, словно колени были бумажными, и я рухнул на пол…
Ко мне устремилось что-то темное. Я схватил его обеими руками. Возможно, то была нацеленная в лицо ступня. Я выкрутил ее, как прачка выкручивает полотенце.
По хребту пробегало сотрясение за сотрясением. Возможно, кто-то бил меня по голове. Не знаю. Голова была неживой. От удара, который меня свалил, все онемело. Глаза ничего не видели. Перед ними проплывали туда-сюда тени и только. Я пытался ухватить эти тени. Иногда ловил что-то похожее на части тела и колотил, терзал их. Мой пистолет исчез.
Слух был не лучше зрения, даже хуже. Во всем мире не осталось ни единого звука. Я двигался в абсолютной тишине; я был призраком и сражался с призраками.
Внезапно я обнаружил, что мои ноги снова подо мной, вот только на спине поселилась какая-то тварь – она корчится и не дает встать. Другая тварь – горячая, влажная – прилипла к лицу. Ладонь?
Я впился в нее зубами. Резко откинул голову назад. Должно быть, попал затылком в чужую физиономию, как и хотел. Во всяком случае, на спине теперь никто не корчился.
Меня осыпали ударами – я это смутно осознавал, но из-за онемения не чувствовал. Непрестанно головой, плечами, локтями, кулаками, коленями и ступнями я бил по окружавшим теням.
Вскоре я снова стал видеть – нечетко, но тени обретали цвет. Слух частично вернулся, и зазвучали кряканье, рычание, брань и шмяканье ударов. Напрягая изо всех сил глаза, я различил дюймах в шести от них бронзовую плевательницу. Тут я сообразил, что лежу на полу.
Когда я извернулся, чтобы засадить ногой в чье-то мягкое тело, по ней будто огонь пробежал. Но то был не ожог – ножевой удар. От боли ко мне сразу полностью вернулось сознание.
Я схватил плевательницу, как дубину, и стал расчищать ею пространство перед собой. Люди наваливались на меня. Я размахнулся изо всех сил и швырнул плевательницу через их головы в матовое стекло двери.
И драка продолжилась.
Однако нельзя выбросить бронзовую плевательницу сквозь застекленную дверь на Калифорния-стрит между Монтгомери и Керни-стрит без того, чтобы не привлечь внимание. Это ведь почти рядом с центром дневной жизни Сан-Франциско. Поэтому вскоре – когда я снова лежал на полу, а шестьсот или восемьсот фунтов чужой плоти вколачивали мое лицо в половицы – нас растащили и меня подняла на ноги группа полицейских.
Крупный рыжеватый Коффи был одним из них, но пришлось долго ему объяснять, что я тот самый оперативник из «Континентала», с которым он недавно разговаривал.
– Приятель! Приятель! – сказал Коффи, когда я наконец его убедил. – Господи! Отделали же тебя эти ребята! Лицо как мокрая герань!
Я не засмеялся. Это было не смешно.
Я посмотрел единственным незаплывшим глазом на выстроенных в конторе пятерых – Саулза, троих перепачканных краской печатников и говорившего с акцентом человека, который начал эту бойню, ударив меня по затылку.
Он был довольно высоким, лет тридцати, с круглым, румяным лицом, украшенным несколькими свежими синяками. Должно быть, пришел в дорогом черном костюме, но теперь выглядел оборванцем. Я без всяких вопросов знал, кто это. Хендрик Ван Пелт.
– Ну, приятель, в чем тут дело? – спросил Коффи.
Плотно прижав к челюсти ладонь, я обнаружил, что могу говорить без особой боли.
– Ньюхауза задавила эта банда, и вовсе не случайно. Я хотел выяснить несколько деталей, но гады набросились на меня, не дав до конца разобраться. Когда Ньюхауз попал под машину, в руке у него была банкнота в сто флоринов, и шел он в сторону управления полиции. Был всего в полуквартале от Дворца юстиции.
Саулз говорит, что Ньюхауз якобы пошел в Портмут-сквер посидеть на солнышке. Но Саулз не знал, что у Ньюхауза был синяк, насчет которого вы наводили справки. Если Саулз не видел синяка, значит не видел и лица Ньюхауза в тот день! Ньюхауз шел от типографии в полицию, держа в руке иностранную банкноту, – имейте это в виду! У него были частые приступы болезни, после которых, по словам Саулза, он отлеживался дома от недели до десяти дней. На этот раз он пролежал всего лишь два с половиной дня.
Саулз говорит, что типография задерживает на три дня выполнение заказов и что это первый такой случай за восемь лет. Объясняет это смертью Ньюхауза, случившейся только вчера. Очевидно, раньше приступы не тормозили работу – почему же это сделал последний?
На прошлой неделе уволили двух наборщиков, двух новых наняли на другой день – что-то очень уж быстро. Машина, которая сбила Ньюхауза, была взята за углом и брошена поблизости от типографии. Машина стояла передом к северу, это ясно говорит, что высадившиеся из нее пошли в южном направлении. Автоугонщики не имеют обыкновения возвращаться в ту сторону, откуда приехали.
Вот моя догадка: этот Ван Пелт, голландец, у него есть печатные формы для фальшивых стофлориновых банкнот. Он искал печатника, который станет действовать совместно с ним. Нашел Саулза, метранпажа в типографии, владелец которой из-за больного сердца нередко проводил дома неделю или больше. Один из наборщиков согласился войти в шайку. Остальные двое, вероятно, отвергли предложение. А может, Саулз и не спрашивал их. Так или иначе, они были уволены и двое друзей Саулза заняли их место.
Наши друзья все подготовили и дождались, когда у Ньюхауза начнется приступ. Это случилось в понедельник вечером. Наутро, как только жена хозяина сообщила по телефону, что он болен, эти люди принялись печатать фальшивые деньги. Вот чем объясняется задержка с заказами. Но приступ на этот раз выдался легче обычного. Через два дня Ньюхауз поднялся и вчера во второй половине дня наведался сюда.
Должно быть, он вошел, когда все наши друзья были увлечены работой в каком-нибудь дальнем углу. Он увидел фальшивые деньги, сразу все понял, взял банкноту и двинул в полицию. Наверняка был уверен, что его не заметили.
Но двое пошли за ним следом. Двигаясь пешком, они не могли убить его в двух кварталах от Дворца юстиции. Но свернули за угол и увидели машину Кроствейта с работающим мотором. Это решило проблему. Они сели в машину и поехали за Ньюхаузом. Думаю, сначала собирались застрелить его, но он переходил Клей-стрит, разглядывая фальшивые деньги в руке, и это дало им превосходную возможность. Они знали, что наезд – это верная смерть: если Ньюхауз не умрет от травмы, то больное сердце не выдержит. Потом бросили машину и вернулись сюда.
Нужно собрать еще много улик, но версия, которую я сейчас изложил, отвечает всем имеющимся фактам, и готов биться об заклад на месячное жалованье, что где-то здесь припрятаны напечатанные за три дня фальшивые голландские деньги! Вы…
Видимо, я говорил бы бесконечно – я был как пьяный от крайнего изнеможения, – если бы рыжеватый здоровяк не закрыл мне громадной ладонью рот.
– Успокойся, приятель, – сказал он, поднимая меня со стула и укладывая на стол. – Сейчас вызову тебе «скорую».
Контора кружилась перед моим открытым глазом – желтый потолок опускался на меня, снова поднимался, исчезал, возвращался в причудливых формах. Я повернул голову, чтобы избавиться от этого наваждения, и увидел белый вращающийся циферблат.
Вскоре часы перестали кружиться и я разглядел, что стрелки показывают четыре.
Вспомнилось, что Кроствейт прекратил наш разговор в конторе Вэнса Ричмонда в три и я сразу принялся за работу.
– Один час! – попытался я сказать Коффи перед тем, как заснул.
Полицейские завершили работу, пока я еще лежал в постели. В конторе Ван Пелта на Буш-стрит они нашли громадную кипу стофлориновых банкнот, а вскоре узнали, что в Европе у него репутация фальшивомонетчика высокого класса. Один из наборщиков на допросе признался, что Ван Пелт и Саулз вышли следом за Ньюхаузом и убили его.
