…В Англии не хватает того, что можно было бы назвать литературой о концлагерях. Особый мир, созданный силами тайной полиции, цензурой мнений, пытками и сфабрикованными судебными процессами, конечно, известен и в какой-то мере не одобряется, но он произвел очень мало эмоционального воздействия.

Одним из результатов этого является то, что в Англии почти нет литературы разочарования в Советском Союзе. Мнения о московских процессах, например, были разделены, но разделены главным образом по вопросу о том, виновны ли обвиняемые. Опубликованная работа Кестлера сосредоточена как раз на московских процессах. «Тьма в полдень» описывает тюремное заключение и смерть старого большевика Рубашова, который сначала отрицает, а в конце концов признается в преступлениях, которых он не совершал.

Естественно, вся книга сосредоточена вокруг одного вопроса: почему Рубашов признался? Он не виновен, то есть не виновен ни в чем, кроме основного преступления – нелюбви к сталинскому режиму. Все конкретные акты измены, в которых он якобы участвовал, являются воображаемыми. Его даже не пытали, или пытали не очень сильно. Он утомлен одиночеством, зубной болью, отсутствием табака, яркими огоньками в глазах и постоянными допросами, но одного этого недостаточно, чтобы одолеть закоренелого революционера.

Признания, полученные на российских государственных процессах, допускают три объяснения.

1. Что обвиняемые виновны.

2. Что их пытали, а возможно, и шантажировали угрозами родственникам и друзьям.

3. Что ими двигали отчаяние, умственная несостоятельность и привычка к лояльности к партии.

Хотя здесь не место обсуждать чистки в России, я должен добавить, что то небольшое количество поддающихся проверке свидетельств предполагает, что процессы над большевиками были сфабрикованы. Если предположить, что обвиняемые невиновны – во всяком случае, невиновны в тех конкретных вещах, в которых они сознались, – это будет объяснением, основанным на здравом смысле.

Кестлер пишет, что Рубашов в конце концов признается, потому что не может найти никаких причин, чтобы этого не делать. Справедливость и объективная истина давно перестали иметь для него какое-либо значение. В течение десятилетий он был просто креатурой партии, и теперь партия требует, чтобы он признался в несуществующих преступлениях. Он даже несколько горд своим решением признаться. Он чувствует себя выше бедного царского офицера, который обитает в соседней камере и разговаривает с Рубашовым, постукивая по стене. Царский офицер потрясен, когда узнает, что Рубашов намерен капитулировать. «Честь, – говорит офицер, – состоит в том, чтобы делать то, что ты считаешь правильным». – «Честь – это быть полезным без суеты», – отбивается Рубашов.

Подобно Бухарину, Рубашов «высматривает черную тьму». Что здесь, какой кодекс, какая верность, какое понятие о добре и зле, ради чего он может бросить вызов партии и терпеть дальнейшие мучения? Он сам совершил более тяжкие преступления, чем то, что сейчас совершается против него. Например, будучи тайным посланником партии в нацистской Германии, он избавлялся от своих непослушных последователей, предав их гестапо.

Любопытно, что если у него и есть какая-то внутренняя сила, на которую можно опереться, так это на воспоминания о детстве, когда он был сыном помещика. Последнее, что промелькнуло у него в голове, когда ему выстрелили в затылок, – это листья тополей в отцовском поместье.

Рубашов принадлежит к старшему поколению большевиков, которое в значительной степени было уничтожено в ходе чисток. Он знает и искусство, и литературу, и мир за пределами России. Он резко контрастирует с Глеткиным, молодым сотрудником ГПУ, ведущим его допрос, типичным «хорошим партийным человеком», совершенно без совести, думающим патефоном.

Если писать о московских процессах, то надо отвечать на вопрос: «Почему подсудимый дал признательные показания?» Кестлер, по сути, отвечает: «Потому что эти люди были сгноены революцией, которой они служили», – и тем самым он приближается к утверждению, что революции по своей природе плохи.

Если предположить, что подсудимые на московских процессах были принуждены к признанию, то это означает только то, что одна группа революционных вождей сбилась с пути. Виноваты люди, а не ситуация. Смысл книги Кестлера, однако, в том, что Рубашов у власти был бы не лучше Глеткина, вернее только лучше тем, что его мировоззрение все еще отчасти дореволюционное.

Революция, говорит Кестлер, – это разлагающий процесс. Действительно вступите в революцию – и вы должны закончить либо Рубашовым, либо Глеткиным. Дело не только в том, что «власть развращает», но и в способах достижения власти. Поэтому все попытки возродить общество насильственными средствами ведут в подвалы ОГПУ, Ленин ведет к Сталину и стал бы похож на Сталина, если бы выжил.

Чтобы принять рациональное политическое решение, нужно иметь представление о будущем. В настоящее время у Кестлера, по-видимому, нет ни одного, или, скорее, их два, которые компенсируют друг друга. В качестве конечной цели он верит в Земной Рай, Солнечное Государство, которое на протяжении сотен лет преследовало воображение социалистов, анархистов и религиозных еретиков. Но его разум подсказывает ему, что Земной Рай отступает в далекую даль и что на самом деле впереди нас ждут кровопролитие, тирания и лишения. Недавно он назвал себя «кратковременным пессимистом».

Это воззрение, вероятно, получает распространение среди мыслящих людей: оно проистекает из очень большой трудности, когда человек отказывается от ортодоксальной религиозной веры, принять жизнь на земле как несчастную по своей природе, а с другой стороны, из осознания того, что сделать жизнь пригодной для жизни – гораздо более серьезная проблема, чем казалось недавно. Ничего не предвидится, кроме сумбура лжи, ненависти, жестокости и невежества, а за нашими нынешними бедами вырисовываются более обширные. Вполне возможно, что основные проблемы человека никогда не будут решены. Но это тоже немыслимо! Кто осмеливается взглянуть на сегодняшний мир и сказать себе: «Так будет всегда: даже через миллион лет он не может стать заметно лучше?» Таким образом, вы получаете квазимистическую веру в то, что в настоящее время нет лекарства, все политические действия бесполезны, но что где-то в пространстве и времени человеческая жизнь перестанет быть жалкой звериной вещью, которой она является сейчас.

Единственный легкий выход – это путь верующего, который рассматривает эту жизнь только как подготовку к следующей. Но сейчас мало мыслящих людей верят в жизнь после смерти, а число тех, кто верит, вероятно, уменьшается. Христианские церкви, возможно, не выжили бы сами по себе, если бы их экономическая база была разрушена. Настоящая проблема заключается в том, как восстановить религиозное отношение, принимая смерть как окончательный вариант. Люди могут быть счастливы только тогда, когда они не считают целью жизни счастье. Однако маловероятно, что Кестлер согласится с этим. В его произведениях хорошо заметна гедонистическая направленность, результатом которой является его неспособность найти политическую позицию после разрыва со сталинизмом.

Русская революция, центральное событие в жизни Кестлера, началась с больших надежд. Сейчас мы забываем об этом, но четверть века назад с уверенностью ожидали, что русская революция приведет к утопии. Очевидно, этого не произошло. Кестлер слишком проницателен, чтобы не видеть этого, и слишком чувствителен, чтобы не помнить первоначальную цель. Более того, со своей европейской точки зрения он может видеть такие вещи, как чистки и массовые депортации, такими, какие они есть; он не смотрит на них, как Шоу или Ласки, не с того конца телескопа. Поэтому он делает вывод: вот к чему ведут революции. Для этого надо быть «краткосрочным» пессимистом, т. е. держаться подальше от политики, создать своего рода оазис, внутри которого вы и ваши друзья можете оставаться в здравом уме и надеяться, что через сто лет все как-нибудь улучшится. В основе этого лежит его гедонизм, который заставляет его думать о земном рае как о желательном.

Однако, желательно это или нет, это невозможно. Может быть, какая-то степень страдания неизбывна из человеческой жизни, может быть, выбор, стоящий перед человеком, всегда есть выбор зла, может быть, даже цель социализма не в том, чтобы сделать мир совершенным, а в том, чтобы сделать его лучше. Все революции не достигают своих целей, но не все они неудачные.