Наша цивилизация находится в упадке, и наш язык неизбежно должен разделить общий крах.

Теперь ясно, что упадок языка в конечном счете вызван политическими и экономическими причинами, а не просто дурным влиянием того или иного отдельного писателя. Но следствие может стать причиной, усиливая первоначальную причину и производя то же следствие в усиленной форме, и так до бесконечности. Человек может напиться, потому что чувствует себя неудачником, а потом еще больше потерпит неудачу, потому что он пьет. Примерно то же самое происходит и с языком. Он становится уродливым и неточным, потому что наши мысли глупы, но неряшливость нашего языка облегчает нам глупые мысли.

Смесь расплывчатости и полнейшей некомпетентности – наиболее заметная характеристика современной прозы и особенно любого рода политических текстов. Как только поднимаются определенные темы, конкретное растворяется в абстрактном, и никто, кажется, не в состоянии придумать обороты речи, которые не были бы избиты: проза все меньше и меньше состоит из слов, выбранных ради их значения, и все больше из фраз, собранных вместе, как секции сборного курятника.

Когда смотришь, как какой-нибудь уставший халтурщик машинально повторяет знакомые фразы: железная пята, кровавая тирания, стоять плечом к плечу, – часто возникает любопытное ощущение, что ты смотришь не в прямом эфире на человека, а на какой-то манекен. И это совсем не фантастика. Говорящий, использующий подобную фразеологию, проделал некоторый путь к превращению себя в машину. Соответствующие звуки исходят из его гортани, но его мозг не задействован, как если бы он сам подбирал слова. Если речь, которую он произносит, является той, которую он привык повторять снова и снова, он может почти не осознавать, что он говорит. И это пониженное состояние сознания, если и не является обязательным, то, во всяком случае, способствует политическому конформизму.

В наше время политическая речь и письмо в значительной степени являются защитой того, что не может быть оправдано. Таким образом, политический язык должен состоять в основном из эвфемизмов, вопросов и полнейшей туманной расплывчатости. Беззащитные деревни бомбят с воздуха, жителей выгоняют, скот расстреливают из автоматов, избы поджигают зажигательными пулями: это называется умиротворением. Миллионы крестьян лишаются своих ферм и отправляются тащиться по дорогам с тем, что они могут унести: это называется перемещением населения или исправлением границ.

Людей сажают в тюрьму на годы без суда, или расстреливают в затылок, или отправляют умирать от цинги на арктических лесозаготовках: это называется устранением ненадежных элементов.

Великий враг ясного языка – неискренность. Когда существует разрыв между реальными и провозглашенными целями, человек как бы инстинктивно обращается к длинным словам и исчерпанным идиомам, подобно каракатице, выбрасывающей чернила. В наш век не существует такого понятия, как «быть вне политики». Все вопросы являются политическими вопросами, а сама политика представляет собой массу лжи, уклончивости, глупости, ненависти и шизофрении. Когда общая атмосфера плохая, и язык должен страдать.

Испорченный язык, о котором я говорил, в некотором смысле очень удобен. Такие фразы, как «небезосновательное предположение», «оставляют желать лучшего», «не послужат никакой хорошей цели», «соображение, которое нам следует иметь в виду», являются постоянным искушением, пачкой аспирина, который всегда под рукой.

Политический язык – и это с некоторыми вариациями относится ко всем политическим партиям, от консерваторов до анархистов, – предназначен для того, чтобы ложь звучала правдиво, а убийство – респектабельно. Все это нельзя изменить в один миг, но можно хотя бы изменить собственные привычки, и время от времени можно даже отправить какую-нибудь заезженную и бесполезную фразу на помойку, где ей и место.