Положение писателя в эпоху государственного контроля – тема, которая уже довольно широко обсуждалась. Здесь я не хочу высказать мнение ни за, ни против государственного покровительства искусствам, а просто укажу, что то, какое государство будет господствовать над нами, должно зависеть отчасти от преобладающей интеллектуальной атмосферы: в данном контексте имеется в виду от отношения самих писателей и художников, а также их готовности или желания поддерживать дух либерализма. Если мы через десять лет обнаружим, что раболепствуем перед кем-то вроде Жданова, то, вероятно, это будет потому, что мы это заслужили. Очевидно, что в английской литературной интеллигенции уже проявляются сильные тенденции к тоталитаризму. Но здесь меня не интересует какое-либо организованное и сознательное движение, такое как коммунизм, а просто влияние на людей доброй воли необходимости принимать чью-либо сторону в политическом плане.

Конечно, вторжение политики в литературу должно было произойти. Это должно было случиться, даже если бы проблемы тоталитаризма никогда не возникало, потому что у нас развилось какое-то угрызение совести, которого не было у наших дедов, осознание огромной несправедливости и нищеты мира и чувство вины. Но, к сожалению, взять на себя политическую ответственность сейчас – значит отдаться ортодоксиям и «партийным линиям» со всей вытекающей из этого робостью и нечестностью. Современный литературный интеллектуал живет и пишет в постоянном страхе – правда, не перед общественным мнением в широком смысле, а перед общественным мнением внутри своей собственной группы. Также есть господствующая ортодоксия, чтобы оскорбить которую, нужна толстая кожа, а иногда и сокращение дохода вдвое на годы вперед.

Принять ортодоксию – значит унаследовать неразрешенные противоречия. Возьмем, к примеру, тот факт, что некоторые работы абсолютно необходимы, но никогда не выполняются, кроме как под каким-то принуждением. Или взять тот факт, что позитивная внешняя политика невозможна без мощных вооруженных сил. Можно было бы умножить примеры. В каждом таком случае есть вывод, который совершенно очевиден, но который может быть сделан только в том случае, если кто-то не лоялен официальной идеологии.

Однако принятие какой-либо политической дисциплины несовместимо с литературной честностью. Групповая лояльность необходима, и все же она ядовита для литературы, пока литература еще является продуктом отдельных личностей. Как только им позволяют оказывать какое-либо влияние на творческое письмо, результатом является не только фальсификация, но часто и фактическое иссякание изобретательских способностей.

Ну, тогда что? Должны ли мы заключить, что долг каждого писателя – «держаться подальше от политики»? Конечно нет! Во всяком случае, ни один мыслящий человек не может действительно оставаться вне политики в такое время, как нынешнее. Я лишь предлагаю провести более резкое различие, чем мы делаем сейчас, между нашей политической и литературной лояльностью. Когда писатель занимается политикой, он должен делать это как гражданин, как человек, но не как писатель. Я не думаю, что он имеет право, только в силу своей чувствительности, уклоняться от обычной грязной политической работы. Как и всякий другой, он должен быть готов читать лекции в продуваемых сквозняками залах, агитировать избирателей, распространять листовки, даже воевать в гражданских войнах, если потребуется.

Но что бы он ни делал на службе своей партии, он никогда не должен писать для нее. Он должен дать понять, что его письмо – это нечто особенное. И он должен иметь возможность, если захочет, полностью отвергнуть официальную идеологию. Он не должен сильно возражать, если его неортодоксальность будет разоблачена, что, вероятно, и произойдет.

Но значит ли все это, что писатель должен не только не подчиняться диктату политических боссов, но и не писать о политике? Еще раз, конечно, нет! Нет причин, по которым он не мог бы писать самым грубым политическим языком, если бы захотел. Только он должен делать это как аутсайдер, в лучшем случае нежелательный партизан на фланге регулярной армии. Такое отношение вполне совместимо с обычной политической полезностью. Разумно, например, быть готовым сражаться на войне и в то же время отказываться писать военную пропаганду. Иногда, если писатель честен, его сочинения и его политическая деятельность могут фактически противоречить друг другу. Бывают случаи, когда это явно нежелательно: но тогда лекарство не в том, чтобы фальсифицировать свои импульсы, а в том, чтобы хранить молчание.

Предположение, что творческий писатель во время конфликта должен разделить свою жизнь на две части, может показаться пораженческим или легкомысленным, но на практике я не вижу, что еще он может сделать. Запираться в башне из слоновой кости невозможно и нежелательно. Поддаться не только партийной машине, но даже и групповой идеологии – значит погубить себя как писателя. Мы чувствуем эту дилемму болезненной, потому что видим необходимость заниматься политикой, но в то же время видим, какое это грязное, унизительное дело. И у большинства из нас все еще есть давняя вера в то, что любой выбор, даже любой политический выбор, находится между добром и злом, и что если что-то необходимо, то оно также правильно.

Мы должны, я думаю, избавиться от этой веры. В политике есть некоторые ситуации, из которых можно выйти, только действуя как дьявол или сумасшедший. Война, например, может быть необходима, но она определенно неправильна и неразумна. Даже всеобщие выборы – не совсем приятное или поучительное зрелище. Если вам приходится принимать участие в таких вещах, тогда вы также должны сохранять неприкосновенность части себя.

Для большинства людей проблема не возникает в такой форме, потому что их жизнь уже разделена. Они по-настоящему живы только в часы досуга, и между их работой и политической деятельностью нет эмоциональной связи. Как правило, их не просят во имя политической лояльности унижать себя. Художника, а тем более писателя, спрашивают именно об этом – ведь это единственное, что политики когда-либо спрашивают его. Если он отказывается, это не значит, что он обречен на бездействие. Его сочинения, поскольку они имеют какую-либо ценность, всегда будут продуктом более разумного «я», которое стоит в стороне, записывает совершаемые вещи и признает их необходимость, но отказывается быть обманутым относительно их истинной природы.