– А как же философы, – беспокоится Алиса, – они исчезли? Или уснули? Где они среди всех этих бурь?

– Везде понемногу, – отвечает Кенгуру. – Их много, и часто они изобретательны, но в круговерти правящих миром сил их труд значит мало. Их отнесло на край, и они живут в сторонке, отщепенцами. Страна Идей разделилась на отсеки. И в них специалисты будто бы говорят только между собой, почти не контактируя с внешним миром. На каждом отсеке приклеен ярлык с каким-нибудь “измом”, указывающий, что внутри. Ты уже догадалась, в чем парадокс эпохи: ложные, поверхностные, догматичные идеи набирают власть. Они-то и привели к тоталитарным режимам, а сегодня ослабляют человечество. И наоборот – продуманные, взвешенные, разносторонние и живые идеи утрачивают влияние, даже когда их весьма творчески обновляют. Страна Идей местами разрушена и даже опустошена, но, несмотря ни на что, даже раздробленная, она бывает плодовитой, живой, кипучей.

– Можешь привести примеры? Меня это подбодрит!

– Если позволишь, предложу тебе несколько “измов”, которые ты сможешь исследовать сама.

Начнем с прагматизма. Это важная попытка возродить Страну Идей. Зародился он в конце XIX века, в США и Британии, и развивается весь XX век. Задача его в том, чтобы отмести все априорные убеждения и догмы и, держась фактов, заново обосновать идеи с опорой на конкретный опыт. “Прагма” по-гречески значит “дело, действие”. Никаких вечных идей и незыблемых истин. У прагматиков (это, например, Чарльз Сандерс Пирс, Уильям Джеймс, Джон Дьюи) нет готовой теоретической системы, истинным они считают то, что работает, подтверждается фактами – хоть в психологии, хоть в политике, хоть в образовании или этике. Они высказали много любопытных идей, как через образование и демократические институты примирить индивидуальное и общественное.

В другом отсеке ты найдешь экзистенциализм, который тоже старался обновить философию, акцентируя внимание на свободе выбора и ответственности за свою судьбу в изначально абсурдном мире. Его ключевая мысль, что “существование предшествует сущности”, говоря словами философа Жан-Поля Сартра, одного из главных его представителей.

– Охо-хо… И что это значит?

– Вот увидишь, все совсем не сложно. У предметов, вроде того стакана на столе, есть свой прообраз – до того, как их изготовят. Прежде чем они начали существовать в виде вещей, созданных по этому самому шаблону, им уже соответствовал какой-то план, предназначение, в котором и есть их “сущность”. Но с людьми все не так. Мы “заброшены” в этот мир, притом “одиноки и нам нет извинений”, как говорит Сартр в своей знаменитой лекции “Экзистенциализм – это гуманизм”. Человек – это существование, которое должно придумать себе смысл, назначить правила, то есть чистый лист. У нас нет заранее заданной сути. Это и называется свободой. Для сартровского экзистенциализма такая свобода абсолютна. Все создается, выбирается, строится с нуля, что одновременно захватывает и давит. Раз мы свободны во всем, то за все и отвечаем. Нет того, за что мы могли бы спрятаться и сказать, что мы не виноваты.

– Почему же? Ведь бывают разные обстоятельства, случайности, непредвиденности…

– Конечно, но все это многообразие обстоятельств никак не уменьшает нашей ответственности. Мы не в ответе за них, но за то, как с ними поступаем, – в ответе. В войне, в экономическом кризисе или в болезни, которую я подхвачу, моей вины нет, но какой я придаю им смысл, как отношусь к ним и какие в итоге принимаю решения – целиком мой выбор. Человек всегда остается в центре и каждую секунду изобретает себя.

Алисе такая мысль кажется утешительной. Она сразу видит следствия такого гуманизма: люди могут сами строить свою историю. Они не безвольные марионетки событий. Но Алиса начеку. Она знает теперь, что в Стране Идей, едва наметится какое-нибудь объяснение, тут же выстраивается противоположное. Такому гуманизму явно должен противостоять антигуманизм.

– Лучше и сказать нельзя, – подхватывает Кенгуру ее мысль. – Большинство мыслителей того времени ополчилась на гуманизм. В частности, те, кого собирательно называют структуралистами. Во всем многообразии их работ красной нитью проходит мысль, что фигура человека не занимает центрального положения. На их взгляд, для изучения языка вовсе не нужно размышлять о человеке как о говорящем существе. И в экономике, и в разборе мифов нет нужды зацикливаться на человеке, который производит и потребляет товары или изобретает мифологию. Правильное объяснение заключено не в человеческой природе, а в законах, по которым язык, экономика или мифы функционируют. Изучая эти законы, мы обнаруживаем структуры, которые на первый взгляд были не видны. Сознание индивида, как и его воля вместе с решениями, не замечает этих сочетаний элементов. Значит, ключ ко всему не в человеке. И даже история в таком случае не слишком важна…

Алисе не по себе. В этом недавнем прошлом все как-то тревожно. Если ни человеку, ни истории места нет, как уйти от перемалывающих жизнь систем? Неужели среди всех этих школ, мыслителей, “измов” не найдется кого-то, кто снова откроет путь вперед?

– Найдется, не переживай. Таких немного, и у них нет единого течения, но, к счастью, не все отказались от будущего. В начале века Анри Бергсон настаивает на том, что новое может возникнуть в любой момент, потому что творческая энергия жизни бесконечна. Эрнст Блох, после мировых войн, после Холокоста, Хиросимы, когда отчаяние, казалось, охватило весь мир, публикует “Принцип Надежды”. Он объясняет, что незавершенность – это принцип истории и человеческого сознания. Что человечество без ожиданий, без мечты, без стремления к тому, что “еще не здесь”, перестанет быть человечеством. Эммануэль Левинас обновляет этику тем, что сам называет “гуманизмом Другого”: личность другого человека, его наличие, обязывает меня не убивать, и если я забываю об этой плоскости существования, то перестаю быть человеком.

Алиса снова дышит. Последние слова дали немного воздуха. Но все равно что-то беспокоит ее, никак не отпустит. Что-то не сходится. Где женщины? Во время всех своих похождений она не встретила ни одной женщины ни среди философов, ни среди мудрецов. Не считая Гипатии, которую жестоко убили, и Луизы Дюпен, с которой она так и не успела поговорить после бала. Получается, в Стране Идей одни мужчины? У женщин что, нет мозгов, нет мыслей?

– Тут есть проблема, Алиса, ты права! Женщин систематически, с Античности до Нового времени, держали подальше от знаний. Учили мало и поверхностно. Заниматься хозяйством, готовить, растить детей – вот была их роль. А рассуждать и аргументировать предоставлялось мужчинам. Идеи, теории, политика, бизнес – всем важным заправляли отцы, братья, мужья. За долгие века лишь редкие женщины смогли стать исключением, при особых обстоятельствах. Но такое отстранение от дел и подчиненная роль отходят в прошлое.

Мужское перестает быть вариантом по умолчанию, а женское – чем-то сдержанным и безмолвным. За XX век многие женщины стали учеными, философами, писательницами. Набирает силу еще один “изм” – феминизм. Благодаря таким философам, как Симона де Бовуар, чья книга “Второй пол” представляет собой пламенное обличение мужского господства и искусственность подчиненной роли женщины. “Женщиной не рождаются, женщиной становятся”, – пишет она, подчеркивая, что от природы женщина ничем не ниже, но коварные установки во время всего воспитания порабощают ее.

Ханна Арендт, которой пришлось бежать из нацистской Германии как еврейке, стала изучать тоталитаризм, задаваться вопросом, как заново строить политику на руинах войны. В частности, она настаивает на факте “рожденности” человека (из-за чего человечество всегда молодо и каждый рождающийся может строить мир), а также на “множественности” (человечество одно, но культур много, и такое многообразие плодотворно).

Мало-помалу женщины вернули себе Страну Идей. Они изучают ее, анализируют и преобразуют. И самая обсуждаемая проблема здесь в том, что должно превалировать – сходства или различия. Сейчас объясню. Те, кто ратует за сходства, подчеркивают то, в чем женщины и мужчины одинаковы, когда речь идет о способностях, уме, мышлении. Предполагается, что рассуждающая женщина аналогична рассуждающему мужчине. Идеи в таком случае выходят нейтральными. Они не зависят от пола мыслящих субъектов – биологического или социального. И наоборот, если высвечивать различия, то можно искать “мужское” в самих идеях и думать, какие “иные” идеи могут разработать женщины. Спор этот не окончен… Так что продолжать тебе!

На этих словах Кенгуру поднимает взгляд от записей. Алисы нет!