– Мы же не можем вести ее прямо под бомбы!

– И как же быть? – жалобно спрашивает Кенгуру.

Фея, смутившись, молчит. Мыши тоже в тупике.

– Бойня, груды трупов, сваленные в кучи тела, – все это не должно ее коснуться, – продолжает Кенгуру. – Травмировать ее в наши обязанности не входит!

– Разумеется, – говорит Фея, – но все-таки мы должны дать ей как можно более точное представление. Двадцатый век – век ее родителей, бабушек и дедушек. И время, в котором она живет, напрямую от него зависит. Если она хочет понять его как следует и разобраться, как в нем жить, ей нужно досконально знать и эту эпоху. Да, это страшное время, оставляющее за собой шлейф руин. Но оно также рождает новые надежды, и мы должны показать ей эти новые горизонты.

Они спорят еще долго, пока Алиса, утомленная своим венским репортажем, спит без задних ног. То, что время, над которым они сейчас пролетают, – самое кровавое и смертоносное за всю историю, скрывать от нее невозможно. Как невозможно не задаваться вопросом, почему так вышло, не приводить причин той беспрецедентной, варварской мясорубки, не перечислять последствий.

– Если позволите… я привык к невыполнимым миссиям, – говорит Кенгуру. – Я приготовлю краткую выжимку. Ей будет не так страшно, хотя мы ничего и не утаим.

– Ладно, – соглашается Фея. – Только главное. А если захочет подробностей – к ее услугам море книг, фильмов и документов.

Алиса выспалась. Настроение у нее хорошее, и она не понимает, почему у Кенгуру такой обеспокоенный вид.

– Я должен рассказать тебе кое-что очень серьезное, – говорит он.

– Очень серьезное?

– Да, насчет нашей истории.

– Нашей с тобой, милый Кенг?

– Нет-нет… нашей новейшей истории, недавнего прошлого, в чьих катастрофах разбились многие мечты.

Для начала Кенгуру рассказывает, как фантастически растут возможности человеческой деятельности. Индустриальное общество наращивает и ускоряет разработку самых разных приспособлений, и они обретают грандиозные масштабы. Небо заполоняют самолеты, электричество оплетает всю землю. Во главе угла теперь энергия, а обеспечивают ею уголь, нефть, газ, а вскоре и ядерные реакторы. Телефон, телевизор и мгновенная передача информации отменяют расстояния.

Из-за такого общечеловеческого расцвета государства и континенты становятся сильны как никогда. Но и все, что разделяет их, теперь опаснее, ведь для любой вражды и ненависти появился огромный, необычайно разросшийся резонатор.

Ницше на излете XIX века пророчески предсказал, что XX станет “веком войн”. И не ошибся. Европа, правившая прежде миром, совершает в 1914–1918 годах самоубийство, на протяжении четырех лет истребляя в бойнях миллионы людей, с невиданными прежде остервенением и разрушениями. Кажется, вот он, предел жути. Все думают, что это была последняя война. “Больше никогда!” – говорят выжившие. Однако это лишь начало…

Алиса припоминает уроки по современной истории. Первая мировая, траншеи, памятники павшим… Она смутно представляет масштаб и последствия непрерывных разрушений. По мере того как она осознает безмерность трагедии, на душе скребет все сильнее.

– А нельзя придумать другое человечество, чтобы этот кошмар прекратился? – спрашивает она.

– Увы, – отвечает Фея, – мечты о “новом человеке” еще хуже. Вместо того чтобы покончить с бедами, они их множат.

– Но почему? Объясни!

– Если позволите, – встревает Кенгуру, – та идея “нового человека”, который сильнее и чище обычных людей, имеет долгую предысторию. О нем мечтал уже Платон, а христианство – и апостол Павел в частности – подхватывает и видоизменяет эту идею. Но в XX веке мечты о “новом человеке” приняли чудовищные и губительные формы.

Они возникли в Германии как призыв к обновлению вида. И миф о превосходстве так называемой арийской расы – нордических, белокожих, светловолосых, голубоглазых людей – поддерживает идею о “новом человеке”. Арийская раса якобы особенно одарена умом и ей предназначено править. Такой расы, разумеется, никогда не существовало, и вообще идея человеческих рас научно несостоятельна, поскольку есть только один вид людей, а для деления на расы слишком мало различий. Однако эта фиктивная теория позволила нацистам установить свою тоталитарную власть.

– Что значит “тоталитарная”? – спрашивает Алиса.

– Тоталитаризм – это новая форма политического устройства. Государство управляет всей общественной, экономической, культурной и личной жизнью людей, чтобы все согласовывалось с выбранным учением.

Гитлер и нацистская партия устраивают все это, чтобы создать условия для рождения “нового человека”. Они издают расовые законы, перестраивают систему образования, контролируют театры, выставки, газеты и радио, всюду навязывая идею господства арийской расы. Остальные расы считаются низшими и должны подчиниться арийцам. А евреев, как якобы главную угрозу и отраву, как непримиримых врагов арийцев, необходимо устранить. Для этого им нужно запретить работать в образовании и государственном аппарате. А вскоре раскручивается самый жуткий проект за всю историю: убить их всех, стереть с лица земли.

– Гитлер объявил им войну?

– Нет. Войну объявляют, чтобы захватить территорию, установить свою власть, защитить границы от агрессора. Но цель нацистов не в том, чтобы победить евреев или подчинить их себе. Цель – уничтожить всех до последнего, истребить, но не за то, что они делают, а просто за то, что они есть, как будто они опасны одной своей природой.

Как видишь, тут отрицается само право на жизнь. И такого еще не было никогда. Ничего подобного история не знала. В Античности или в Средние века случалось, что убивали всех жителей какого-нибудь города – из мести или по жестокости. Но стереть с лица земли, вычеркнуть из человечества целый народ – такого никогда не было.

Заработала чудовищная машина, наперекор базовым правам и человеческому достоинству. Нацисты тысячами расстреливают детей и женщин, чье единственное преступление в том, что они родились евреями. Чтобы покончить с “еврейским вопросом”, они арестовывают, разделяют, депортируют, сортируют, убивают, морят в газовых камерах и сжигают шесть миллионов человек по всей Европе.

Алиса в ужасе. Она пытается себя успокоить: все в прошлом, нацисты проиграли, их отдали под суд! То время больше не вернется! Можно перелистнуть страницу, так ведь?

Фея объясняет, почему это невозможно. Из-за нацистских лагерей уничтожения что-то распалось. Что-то глубинное и очень важное, и волны того распада продолжают ощущаться всеми живущими. Это как черная дыра в мировой истории. Не просто рядовая катастрофа. Человечность подорвана изнутри, и мы уже мало представляем, что это такое. Кажется, ее идею больше не сформулировать.

– Конечно, можно думать о другом. Даже нужно. Цепенеть, замыкаться в ужасе бессмысленно. Но от тени, висящей с тех пор над идеями, не убежать. И не нужно. Случившееся казалось невозможным, немыслимым. Но невозможное стало реальностью.

И, став реальностью, оно глубоко изменило Страну Идей. Во-первых, потому что будущее теперь тревожно: если уже случилось такое, разве не может такое повториться? В другом месте? По-другому? Вопрос повисает без ответа. Но клубится где-то внутри и продолжает тревожить.

А кроме того, подорвана вера в человека, цивилизацию и прогресс. Если можно придумать настолько невообразимое, немыслимое преступление, то как теперь верить во все остальное? Человек как будто пошел трещинами. И Страна Идей разрушена изнутри.

Потому что ее это касается напрямую. Немецкий народ был в то время самым образованным, философствующим, музыкальным народом Европы. И в его-то недрах и созрел этот подрыв человечности. Не встретив ни помех, ни преград. Повод задуматься, зачем нужны все эти идеалы, ценности, добродетели, если миллионы воспитывавшихся на них людей в итоге ведут себе подобных на убой, точно скот.

Алиса слушает Фею. Сосредоточенно. Она начинает осознавать масштабы катастрофы. Так, значит, из-за Холокоста все, что Фея и Кенгуру показывали ей с начала путешествия, должно померкнуть, пошатнуться?

– Оставлю тебя все обдумать, – говорит Фея. – Посмотри документальные фильмы, свидетельства. Представь семьи в битком набитых вагонах для скота, дым из труб крематориев, полностью вырезанные деревни, пустые улицы городов, немыслимый ужас бедствия. И спроси себя, готова ли теперь повторять за Эпикуром, что “смерть для нас – ничто”. Или слушать, как Спиноза заявляет: “Под реальностью и совершенством я разумею одно и то же”. Или соглашаться с гегелевским “что действительно, то разумно”. Я, как Фея Возражения, могу тебя заверить, что здесь не очередное отрицание, каких внутри Страны Идей много. Холокост оспаривает саму Страну Идей, всю и разом.

– Хуже того, – добавляет Кенгуру, – в этих душегубских начинаниях активно участвовали философы. Не только заурядные политики и расисты мелкого пошиба. Известнейший немецкий философ тех лет, Мартин Хайдеггер, который после публикации “Бытия и времени” становится мыслителем первого ряда, восхищается Гитлером и поддерживает его, видя в нацизме путь к обновлению мира. Его последователи убеждали всех, что это было временным заблуждением, пока наконец не вскрылось, что он был нацистом от и до, причем ярым. Они клялись, что из-под его пера не выходило ничего антисемитского, пока наконец публика не смогла ознакомиться с его “Черными тетрадями”, где он постоянно демонизирует и порочит евреев.

Алиса потрясена. На что вообще философия, если она не мешает тем, кто причисляет себя к ней, скатываться в злодейство? Разве тяга к иному мышлению, “новому человеку” дозволяет тебе бесчеловечность и варварство?

Но Кенгуру не закончил перечислять злодеяния нового человека. Нацизм, основанный на идее расы, – не единственное обличье той утопии. Значительную часть XX века с ним соперничает коммунизм. Объявив себя марксистами, Ленин с большевиками в 1917 году захватывают власть в России. Во имя марксизма и “ленинизма” Сталин создает тоталитарный режим, строящий социалистическое общество. Это еще одно тоталитарное государство. Оно подчиняет экономику, образование, литературу и общественную мысль борьбе против старого мира с пережитками капитализма и построению нового человека. На смену эгоистичному индивидуалисту старой формации должен прийти новый, социалистический тип человека – щедрый, все делающий сообща и с энтузиазмом. А кто не идет в ногу с историей, тех нужно устранить. И вот тоталитаризм коммунистов становится таким же губительным, что и тоталитаризм нацистов.

– Возражение! – перебивает Фея. – Их нельзя ставить на одну доску. Нацистская идеология вся основана на неравенстве. Она проповедует господство арийцев и подчиненную роль остальных. Коммунизм, напротив, основывается на равенстве. Он стремится всех раскрепостить, освободить род людской. Так что смешивать их никак нельзя!

– Я и не говорю, что нацизм и коммунизм ратуют за одно и то же, – отвечает Кенгуру. – Наоборот, тут ты права, идеи у них противоположные. Но я берусь утверждать, что их объединяет желание построить иное человечество и мысль, что зарождение “нового человека” происходит через насилие, разрушение существующего мира. Ради светлого будущего нужно пройти через огонь, кровь и массовые убийства. Цели заявляются как будто противоположные, твоя правда, но методы правления те же: пропаганда, муштровка, психологические манипуляции, цензура прессы, кино, радио. И следствия те же: чтобы разрушить старый мир, в ход идут концлагеря с колючей проволокой и сторожевыми вышками, куда сгоняются миллионы женщин и мужчин, которые там и гибнут. Во имя грядущего счастья. Из-за учения, объявившего себя высшей и всемогущей истиной.

Теперь Алиса лучше понимает, что именно пошатнулось в Стране Идей. Даже идеалы свободы, справедливого общества, счастья для всех обернулись диктатурой и репрессиями. Если самое горячее стремление покончить с угнетением приводит к еще худшему угнетению, как тут не отчаяться? Кажется, в мире нет смысла.

– Это называется “нигилизм”, – снова заговаривает Кенгуру, – чувство, будто ничто не стыкуется и ничего не стоит, что все причины жить смехотворны, а причин для надежд нет совсем. Слово образовано от латинского nihil, “ничто”. Нигилизм учит, что небеса пусты, а разум беспомощен. Существование лишено смысла, а наши ориентиры – пустые безделушки. Ценностей нет, полное отрицание всего, вплоть до отказа от любых идей, – это грозная разрушительная сила. И грозит она солидарности, общим перспективам, надеждам на исправление мира. Потому что лучший друг нигилизма – индивидуализм, в самой тупой его форме, то есть убеждение, что я в мире один и только мои вкусы, суждения и прихоти имеют значение, а остальное вторично.

Алису охватывает паника. Она боится, не придет ли Стране Идей конец. Все, что она видела, просто развеется?

– Разумеется, нет! – спешит заверить ее Фея. – Мы продолжим показывать тебе силу и богатство идей. Мы всячески старались, чтобы ты ими прониклась, чтобы знала об их существовании и могла рассчитывать на их помощь. Но нужно было, чтобы ты осознала и грозящую им опасность. Если о них не думать, Страна Идей может застыть, окаменеть, остекленеть навечно. И вместо оживленного края превратиться в музей, а то и в подземелье, забытую гробницу.