Есть собаки служебных пород. Большие и сильные, воспитанные в строгости. Они никогда не станут лаять на приходящих в гости, но и ластиться не станут. Понюхал гостей, приходящих, идентифицировал, запомнил, слегка повилял хвостом, если хвост есть, и всё. Когда такую собаку друзья хозяина решают погладить, то пёс покосится в поисках хозяйского взгляда, мол, «не убивать?», и позволит ненужную ему ласку. Такие собаки никогда не рвутся к столу, не скулят и ничего не просят из тарелок… А если кто-то, по недосмотру, решит тайком им что-то лакомое дать, то откажутся, да ещё и грозно зарычат.

А есть другие, вертлявые, звонкие, маленькие или небольшие. Они и облают, и оближут. Обобьют пришедшим в гости хвостами ноги, покажут пузо, куснут от избытка чувств. А потом будут дежурить у стола, вставать на задние лапы, поскуливать самым тонким и жалобным писком, как дельфины, пропускать мимо ушей замечания хозяев и ждать подачку, которую проглотят не жуя, будто и не было ничего.

Мой же старый добрый пёс, мопс по имени Макс, с большими, чёрными, бесконечно печальными глазами, никогда не лаял на пришедших, больше чем надо радости не выражал, общался сдержанно, позволял себя гладить, но в руки не давался. От особенно восторженных дам и от детей старался держаться на дистанции. Выбирал одного гостя посолиднее и просто садился у него в ногах. Сидел, прижавшись к ноге, посматривал по сторонам… А человек таял, чувствуя свою избранность, особенность и уникальность, вспоминая тезис, что собаки всегда чувствуют человеческое нутро. Макс спокойно и щедро одаривал этим гостя… Но одного! А тому, понятное дело, все завидовали. Говорили: «Ты смотри, он от тебя не отходит! Что он в тебе нашёл?»

Однако самое глубокое проникновение в душу Максова избранника ожидало, когда все садились за трапезу…

Нет! Макс не попрошайничал. Никогда! Его никто не приучал к тому, что попрошайничество постыдно, унизительно и запрещено. Он как-то сам в этом определился. И даже если кто-то почему-то, обычно дети, решал Максу сунуть под нос какую-нибудь снедь, он никогда её не ел. Он с изумлением смотрел на подачку, потом с ещё большим удивлением в глаза дающего. В этом взгляде читалось: «Что это? С чего вдруг? С чего вы взяли, что мне это нужно? Кто дал вам повод для такого поведения?» После столь выразительного взгляда он отворачивался и отходил. Иногда, очень редко, если какая-нибудь сердобольная старушка во время его царственной прогулки по парку впадала в умиление и совала ему кусочек чего-то, он, понимая, что обижать старушек нельзя, долго нюхал подношение, а потом аккуратно и осторожно, с трудом скрывая брезгливость, брал предложенное передними зубами так, как дети берут двумя пальцами за крылышко убитую муху… Брал, отворачивался, уходил подальше и незаметно ронял полученное, будь то кусочек печенья, яблока, колбасы или даже конфета… Так он относился к подачкам. Это было частью его индивидуальности.

Хотя Макс был мопс и любил еду до самозабвения. Он запросто мог умыкнуть что-то со стола, если стул стоял для него удачно. Он прекрасно ориентировался во времени и знал своё время. Если ему забывали вовремя дать еду, он её требовал: фыркал, скрёб пол, преследовал ответственных за пищу. Но без истерик. Когда хрустящий сухарик его корма закатывался под батарею или под холодильник, Макс долго и упорно пытался его достать. А когда убеждался, что его плоская морда и короткие лапы никак не могут дотянуться до сухаря, он укладывался рядом и часами смотрел на свою еду, иногда поглядывая на нас, мол, вы что, не видите, я тут лежу уже битый час, а вы не можете догадаться, что мне нужно помочь. Так он мог пролежать всю ночь и утро, и полдня, но не отказаться от цели. Он мог в свободное от сна, прогулки, хождения за нами по пятам и других важных собачьих дел время сидеть или лежать и смотреть на мешок своего корма. Он не просил его распечатать и дать ему, нет. Он смотрел и любовался… Я в такие моменты говорил, что Макс охотится.

Он слышал звук открываемого холодильника из любой точки дома и моментально прибегал. Он не ожидал угощения, ему было искренне любопытно. Точнее, ему было чрезвычайно интересно заглянуть в холодильник и посмотреть, что мы из него взяли или что мы туда положили.

Если я брал зелень, листья салата, огурец, банку с чем-то или бутылку, в его взгляде всегда виделось разочарованное изумление: «Ты зачем это взял? Там же так много всего хорошего, я знаю, я помню, я чувствую запах… А ты взял всё негодное, глупое и ненужное… У тебя есть руки… А посмотри на меня! Я маленький, и у меня нету ручек. В противном случае я взял бы то, что надо… Что же ты за человек?!» Если же я брал ветчину или курицу, Макс смотрел одобрительно: «Ну вот! Молодец! Другое дело! Только зачем ты кладёшь это обратно? Я бы не стал! Зачем? Взял, значит, взял! Что за глупости!»

Короче… Макс есть любил очень, но у стола не попрошайничал и у чужих ему людей ничего не брал.

Когда же выбранный им на вечер гость усаживался за стол и принимался за еду, Макс садился чуть поодаль и устремлял взгляд своих большущих чёрных блестящих и печальных глаз на то, что его избранник ест. Он смотрел пристально, вытянув свою короткую шею до предела. Он сверлил тарелку гостя взглядом, внимательно провожая каждый кусок. Через некоторое время гость начинал чувствовать некоторую неловкость, поворачивал голову и видел глаза Макса… С этого момента безмятежность трапезы для этого человека заканчивалась… А главное, он совершенно не понимал, что ему делать.

Своим тем взглядом Макс как бы весьма ясно говорил: «Продолжайте, продолжайте! Не обращайте на меня внимания. Я вас ни о чём не прошу… Мне просто интересно, чем вы занимаетесь… Дело в том, что я не могу понять, что вы делаете… Поверьте, я не голоден… Я просто никогда в жизни не ел… В этом доме меня не кормят… Сами едят, а мне не дают… Не дают и не объясняют, зачем это и почему им так это нравится, что они этим занимаются по нескольку раз на дню. Неужели это так приятно?.. Нет, нет! Они очень хорошие люди! Просто не дают мне есть, и всё… Возможно, это для моего же блага… Так что мне просто интересно…»

Человек, не выдерживая такого взгляда, терялся, начинал мучиться совестью, кусок ему не шёл в рот…

Заметив это, я всегда говорил: «Не обращайте внимания, он вполне сыт, он просто общительный».

Взгляд Макса тогда устремлялся на меня с вопросом: «Кто сыт? О ком это ты? Я сыт? А что это такое? Я же не ел никогда! Ни разу!.. Вчера??? Что вчера? На что ты намекаешь? Я не помню ничего! Вчера!.. Ты бы ещё прошлый год вспомнил… Но я и тогда не ел… Неужели так трудно рассказать и объяснить, зачем вы это делаете?.. Ладно… Делайте что хотите! Я всё равно вас люблю…»

Макс тяжело вздыхал и уходил туда, где ему не так сильно пахло едой и где никто не мог из-за стола видеть, как на самом деле ему непросто живётся в этом доме и в этом мире, как его чаще всего не понимают, но он всё равно готов отдать всю свою душу, сердце и любовь за каждого из тех, кто в этом доме живёт… Отдать не за еду, не за ласки, а из собачьего своего предназначения.