По оценкам большинства историков (В. М. Фалин, В. О. Печатнов, М. Ф. Полынов, Ю. Н. Жуков, А. Д. Богатуров, В. В. Аверков, В. Л. Мальков, Н. А. Нарочницкая), в начале 1946 года в западном общественном мнении начался серьезный негативный перелом в отношении дальнейших перспектив сотрудничества с СССР, поскольку на антисоветские позиции стали стремительно переходить многие видные и очень влиятельные представители либеральной части западных интеллектуалов. Уже 22 февраля 1946 года временный поверенный США в СССР Джордж Фрост Кеннан, который еще с довоенных времен работал в американском посольстве в Москве и слыл ярым антикоммунистом, направил в Государственный департамент США донесение в форме знаменитой «Длинной телеграммы», в которой дал развернутую и предельно жесткую оценку дальнейшему развитию взаимоотношений между США и СССР. В частности, он предостерег американское политическое руководство от продолжения «рузвельтовской политики» доверительного партнерства с СССР и призывал его поскорее «избавиться от прежних иллюзий и завышенных ожиданий в отношении возможностей дальнейшего сотрудничества с Москвой на общепринятой дипломатической основе». Также в этой телеграмме однозначно заявлялось, что советское политическое руководство уважает только силу и поэтому диалог с ним надо вести в не вызывающей, но все же в довольно твердой манере, давая понять, что США не пойдут ни на какие уступки без гарантированной взаимности со стороны СССР. В силу этих обстоятельств Дж. Ф. Кеннан считал единственным адекватным ответом на все попытки и устремления советской стороны установить просоветские режимы в разных странах мира — взять на вооружение принципиально новую внешнеполитическую доктрину — «доктрину сдерживания» Москвы. Хотя «Длинная телеграмма» была изначально предназначена исключительно новому госсекретарю США Джеймсу Фрэнсису Бирнсу, вскоре с ней ознакомились практически все заинтересованные лица, которые тогда определяли внешнюю политику Вашингтона, в том числе министр военно-морских сил США Джеймс Форрестол, директор Центральной разведки Сидни Соерс, посол США в СССР Аверелл Гарриман и другие видные персоны американского истеблишмента. Кроме того, как уверяет известный специалист по истории советско-американских отношений В. О. Печатнов, содержание этой телеграммы практически сразу стало известно и советской разведке.　

Между тем 27 сентября 1946 года в ответ на эту телеграмму Дж. Кеннана новый советский посол в Вашингтоне Николай Васильевич Новиков направил министру иностранных дел В. М. Молотову аналогичный аналитический обзор под названием «Внешняя политика США в послевоенное время», в котором очень точно констатировал, что: 1) внешняя политика США «характеризуется в послевоенный период стремлением к мировому господству… С этой целью разработаны широкие планы экспансии, осуществляемые как в дипломатическом порядке, так и путем создания далеко за пределами США систем военно-морских и авиационных баз, гонки вооружений, создания все новых и новых видов оружия»; 2) измененный внешнеполитический курс новой американской администрации во многом связан с приходом к власти президента Г. Трумэна — «человека, политически крайне неустойчивого, с определенными политическими тенденциями», и с назначением на ключевой пост государственного секретаря США Дж. Бирнса, что быстро привело к «резкому усилению влияния на внешнюю политику США самых реакционных кругов демократической партии»; 3) зримым подтверждением агрессивных планов Вашингтона являются «факты резкого увеличения американской армии», рост военных расходов федерального бюджета, а также «создание глобальной системы военных баз на Атлантическом и Тихом океанах, которым отводилась ведущая роль в планах установления мирового господства США»; 4) «летом 1946 года впервые в истории страны Конгресс принял закон о формировании армии мирного времени не на добровольных началах, а на основе всеобщей воинской повинности», значительно увеличив не только «размеры армии, которая должна составить… около 1 миллиона человек», но «расходы на армию и военно-морской флот», которые «по бюджету 1946–1947 годов вырастут более чем в 10 раз» и составят «13 миллиардов долларов, т. е. около 40 % от всего бюджета в 36 миллиардов долларов».　

Как явствует из научных работ многих российских и американских историков (В. О. Печатнов, М. Шерри, М. Столер), несмотря на победный финал Второй мировой войны и относительно небольшие людские потери, сами ужасы прошедшей войны породили в американском истеблишменте новые установки типа «комплекса уязвимости», «идеологии постоянной боеготовности», «идеи превентивного удара по гипотетическому противнику», «обороны на дальних подступов» и целый ряд иных «фобий», о чем прямо говорили и писали еще в период войны и сразу после ее окончания отцы-основатели англосаксонской геополитической школы Хелфорд Джон Маккиндер и Николас Джон Спайкман, а также министр ВМС США Джеймс Форрестол и главком ВВС США генерал армии Генри Харли Арнольд.　

Кроме того, опыт Второй мировой войны способствовал еще одному коренному сдвигу в американской внешнеполитической стратегии — переходу от концепции континентальной обороны, или обороны только Западного полушария, служившей основой всего довоенного стратегического планирования, к концепции глобальной обороны. Как позднее признавался будущий госсекретарь Джордж Маршалл, «на практике мы не можем более удовлетворяться обороной полушария как основой нашей безопасности, мы должны заботиться о мире во всем мире». По мнению большинства американских стратегов, с учетом опыта двух мировых войн ключом к мировому балансу сил и главным источником стратегических угроз стало отныне сухопутное пространство Евразии, контроль над которым со стороны враждебного Соединенным Штатам государства или коалиции государств стал представляться недопустимой угрозой жизненным интересам самой Америки. Именно поэтому сразу после окончания войны особое хождение, прежде всего в среде высшего командования ВВС и ВМС США, получил тезис Николаса Спайкмана о ключевой стратегической роли «окаймлений» Евразии («Дуги Спайкмана» или «Римленда»), с которых можно было проецировать всю военную мощь США вглубь евразийского пространства, труднодоступного для их постоянного вооруженного присутствия. Неслучайно уже первый план создания сети зарубежных военных баз в послевоенный период, начертанный летом 1943 года, предусматривал расширение стратегического периметра обороны США за пределы Западного полушария путем обеспечения своего доминирования во всей Атлантике, на Тихом океане и на Дальнем Востоке. А уже к осени 1945 года Объединенный Комитет начальников штабов (ОКНШ), который всю войну де-факто возглавлял адмирал флота Уильям Леги, разработал еще более амбициозный план послевоенного базирования, где район дислокации только главных опорных военных баз охватил большую акваторию Тихого океана (от Новой Зеландии через Филиппины к Аляске и Алеутскому архипелагу), так называемый «арктический воздушный коридор» (от Ньюфаундленда и до Исландии), Восточную Атлантику (Азорские острова), Карибский бассейн и зону Панамского канала. Кроме того, планировалось и создание глобальной сети из баз второго и вспомогательного эшелонов. Поэтому не удивительно, что в период войны президент Франклин Делано Рузвельт, его тогдашний главный военный помощник генерал армии Джордж Маршалл и военный министр Генри Льюис Стимсон вынуждены были постоянно сдерживать антисоветскую фронду своих же дипломатов и военных.　

Как установили ряд историков (В. О. Печатнов), самое первое развернутое геополитическое обоснование «советской угрозы» содержалось еще в апрельском 1945 года докладе Управления стратегических служб при ОКНШ «Проблемы и цели политики Соединенных Штатов», в основе которого лежало представление об СССР как о новом «евразийском гегемоне», способном в силу сохраняющихся у него «экспансионистских устремлений» и ресурсов «стать для США самой зловещей угрозой из всех известных до сих пор». Следующим важным этапом в определении будущего противника стала осень 1945 года, когда те же планировщики из ОКНШ разработали «Стратегическую концепцию и план использования вооруженных сил США», основанные на твердом убеждении, что «единственной ведущей державой, с которой США могут войти в конфликт, неразрешимый в рамках ООН, является СССР». Тем не менее предложенная ОКНШ «Стратегическая концепция разгрома России» стала быстро обретать «кровь и плоть» конкретных военных планов, и уже в октябре 1945 года был разработан первый реальный план, который предусматривал стратегические бомбардировки 20 крупнейших советских городов, в том числе с использованием атомного оружия.　

Между тем совсем недавно, в январе 2018 года, известный британский таблоид Daily Star опубликовал ранее засекреченные документы военного ведомства США, в частности служебную записку на имя военного руководителя «Манхэттенского проекта» генерал-майора Лесли Гровса, датированную 15 сентября 1945 года, из коей следует, что для уничтожения 66 советских городов и основных военных объектов американской армии понадобится 224 ядерных заряда. Однако, чтобы действовать наверняка, приняв во внимание «половинчатый коэффициент эффективности» первых атомных зарядов, разработчики этого плана в итоге остановились на 466 бомбах, необходимых для уничтожения всего промышленного и военного потенциала СССР. Между тем следует иметь в виду, что на тот момент США не обладали необходимым количеством ядерного оружия, поскольку к началу 1946 года на вооружении американской армии было всего лишь 9 атомных бомб и только 27 модернизированных тяжелых бомбардировщиков Boeing-29 Superfortress, способных нести ядерное оружие, которые входили в 509 специальную авиагруппу. Поэтому подобные планы, вероятнее всего, тогда разрабатывались сугубо для дезинформации Москвы и ее потенциальных военных союзников.　

Тем временем британский кабинет Клемента Эттли уведомил администрацию США, что из-за внутренних трудностей он никак не сможет продолжить оказание финансовой помощи греческому и турецкому правительствам. Поэтому, серьезно опасаясь, что в случае ухода Великобритании из всего Восточного Средиземноморья политический вакуум неизбежно займет Советский Союз, в начале марта 1947 года президент Г. Трумэн запросил у Конгресса 400 млн. долларов на оказание срочной помощи Афинам и Анкаре. При этом, обосновывая свой запрос, он впервые сделал особый акцент на необходимости всячески сдержать натиск «мирового коммунизма» и использовал в своей речи аргументацию и терминологию «Длинной телеграммы» Дж. Кеннана.　

В отечественной исторической науке (В. И. Батюк, А. О. Чубарьян, В. О. Печатнов, И. В. Быстрова, Ю. Н. Жуков, А. Д. Богатуров, В. В. Аверков, Н. И. Егорова) принято считать, что именно эта мартовская речь Г. Трумэна в Конгрессе США положила начало печально знаменитой доктрине «сдерживания коммунизма», которая и стала основой всей новой внешней политики США. После 150-летнего господства изоляционистской «Доктрины Монро», провозглашенной еще в сентябре 1796 года в «Прощальном послании» первого президента США Джорджа Вашингтона, а затем в декабре 1823 года в традиционном ежегодном послании к американскому Конгрессу пятого президента Джеймса Монро, Администрация Г. Трумэна дала старт новой эре американского «интернационализма», или, вернее, «интервенционизма», основанного на бредовой идее особой мессианской роли США как первого в мире свободного и демократического государства. Сама же эта доктрина, которую бывший вице-президент США Генри Эгард Уоллес совершенно справедливо охарактеризовал как «безумный шаг к войне, вызвавший кризис в международных отношениях», обязана своим рождением вовсе не скудоумному президенту, а его команде «аналитиков», в которую тогда вошли самые злобные антисоветчики: заместитель госсекретаря Дин Ачесон, новый руководитель отдела Госдепа по планированию внешней политики Джордж Кеннан, глава ближневосточно-африканского отдела того же Госдепа Лой Хендерсон и начальник Европейского центра Управления стратегических служб Аллен Даллес. Отталкиваясь от этой мартовской президентской речи, уже в июне 1948 года Сенат США принял печально знаменитую Резолюцию № 239, или «Резолюцию Ванденберга», автором которой был сенатор-республиканец, глава Международного комитета Сената Артур Ванденберг, окончательно похоронившую изоляционистскую доктрину американской внешней политики и положившую начало созданию постоянных военно-политических блоков с участием США.　

Надо признать, что весь период «холодной войны» почти вся ее историография развивалась под заметным влиянием идейного противоборства научно-политических элит самих супердержав, которые были заинтересованы в оправдании действий своих государств и обвинении противника во всех негативных последствиях их глобальной конфронтации. Особенно отчетливо это стремление проявилось в попытках двух «ортодоксальных» школ — советской и американской — переложить друг на друга ответственность за развязывание «холодной войны». По сути, этот вопрос — вопрос ответственности за начало глобальной конфронтации — и стал центральным во всей мировой историографии «холодной войны». Так, известные американские историки и советологи (З. Бжезинский, Дж. Гэддис, Г. Фейс, Р. Пайпс, У. Мак-Нил) всегда и везде свистели, что исключительно экспансионистские устремления «ленинско-сталинского социализма», непомерные личные амбиции и «идейный фанатизм И. В. Сталина», а также острейшая необходимость остановить советскую экспансию ради защиты «ослабших западных демократий» подвигли США и его союзников проведением «сугубо оборонительной политики» вступить в жесткое противоборство с СССР и вмешаться в решение всех глобальных мировых проблем. Что касается всех советских ученых и дипломатов (В. Г. Трухановский, Н. Н. Иноземцев, Н. Н. Яковлев, А. Л. Нарочницкий, Л. Н. Нежинский, Г. М. Корниенко), то на протяжении всего послевоенного периода, вплоть до «горбачевской перестройки», они постоянно убедительно и в целом справедливо утверждали, что главной причиной начала и перманентного обострения политики «холодной войны» были имперские и гегемонистские (в том числе мондиалистские) устремления и цели американского правительства и транснациональных корпораций, которые, серьезно опасаясь роста популярности идей социализма во всем мире, вполне сознательно не только начали «холодную войну», но целенаправленно и постоянно вели провокационную подготовку к большой «горячей» войне против СССР и всех стран социалистического лагеря, развязав гонку ядерных и обычных вооружений.　

Эта точка зрения довольно неожиданно нашла активную поддержку в рамках так называемого «ревизионистского» направления западной историографии (У. Уильямс, Г. Алперовиц, У. Лафебер, П. Кальвокоресси), которое впервые заявило о себе еще в начале 1960-х годов. Европейские «ревизионисты» полагали, что именно США несут основную ответственность за возникновение «холодной войны». По мнению этих специалистов, изначально главной стратегической целью Вашингтонской администрации являлось «глобальное переустройство мира» на базе «либерально-капиталистической модели», в рамках которой США имели бы никем неоспоримые преимущества и закрепили бы свое мировое лидерство (Pax Americana). Однако Советский Союз не разделял этих глобалистских планов и своей активностью на мировой арене де-факто препятствовал им. Пытаясь подавить эту активность, в том числе с помощью экономических санкций и «атомной дипломатии», США игнорировали многие законные интересы Москвы, а советские лидеры проводили скорее оборонительную, чем наступательную политику в этом вопросе.　

Между тем бескомпромиссная схватка «ортодоксов» и «ревизионистов» вызвала у части современных ученых желание найти иные истоки глобального конфликта двух сверхдержав. Возникшая именно на этой почве новая «постревизионистская школа» в зарубежной историографии (Г. Лундестад, Т. Нафтали, М. Леффлер), стала объяснять возникновение «холодной войны» естественными и привычными противоречиями геополитического характера, а не злой волей вождей или крайней идеологической непримиримостью двух супердержав. Вслед за этими тремя самыми авторитетными и известными научными школами возникли еще несколько влиятельных направлений. Особое место в этом ряду занимают представители американской политологической школы «теории режимов» (М. Каплан, Б. Рассет, X. Старр, Дж. Най), которые стали рассматривать «холодную войну» в качестве своеобразного «режима безопасности» для формирования послевоенного мирового порядка. Очень своеобразную трактовку «холодной войны» предлагали и теоретики школы «мир-системного анализа» (А. Г. Франк, С. Амин, И. Валлерстайн, Дж. Арриги), которые видели в ней главный и вполне реальный инструмент совершенно сознательного раздела сверхдержавами нестабильных и слаборазвитых регионов мира на сферы своего влияния и контроля и т. д. Кроме названных полноценных научных зарубежных школ, можно указать и целый ряд научных групп, которые предлагают свои гипотезы, объясняющие возникновение «холодной войны» либо конфликтом «сталинизм — атлантизм», либо ошибками «системы коммуникаций», либо неспособностью двух сверхдержав мирно поделить Восточную Европу, либо последствиями «атомного шантажа» и т. д.