В современной историографии (М. М. Наринский, А. А. Фурсенко, А. А. Улунян, А. Д. Богатуров, В. В. Аверков, И. В. Быстрова, Н. И. Егорова) уже довольно давно сложилось устойчивое представление, что после смерти И. В. Сталина во внешней политике Москвы наметились первые признаки изменений, которые выразились в смягчении прежних, крайне жестких подходов высшего советского руководства к большинству международных проблем, прежде всего в германском, корейском и югославском вопросах, по проблемам вооружений и ряду других. Более того, якобы именно тогда ряд членов нового руководства страны, прежде всего Г. М. Маленков и связанная с ним интеллектуальная элита, стали довольно активно обсуждать идею «мирного сосуществования», истоки которой стали возводить к первым правовым актам ленинского правительства, в частности к знаменитому Декрету «О мире». При этом данной идее теперь стремились придать более современное звучание, сообразное новым послевоенным реалиям в мире и особенно в Европе. Хотя пока официально концепция «мирного сосуществования» основой внешней политики Советского Союза еще не провозглашалась. Правда, ряд историков, в частности Ю. В. Родович, напротив, утверждают, что после смерти И. В. Сталина концепция «либерализации» по крайней мере «германской политики была отвергнута».

Более того, надо сказать, что в последнее время подобная оценка поставлена под веское и справедливое сомнение рядом историков, в частности Ю. Н. Жуковым и А. В. Пыжиковым, которые убеждены, что доктрина «мирного сосуществования» стала утверждаться в советской внешней политике буквально через полгода после начала Корейской войны, когда Москва и Вашингтон осознали, что победу даже в таком довольно локальном военном конфликте может принести лишь применение ядерного оружия. Поэтому, не сговариваясь, руководители обеих держав вынуждены были «отказаться от столь высокой платы за весьма призрачный успех» и стали делать первые реальные шаги к примирению. Зримым проявлением таких усилий стали два важных события апреля 1951 года: во-первых, выступление постоянного представителя СССР при ООН Якова Александровича Малика с призывом начать мирные переговоры и, во-вторых, отстранение от должности главкома ооновских войск в Корее генерала армии Дугласа Макартура, предлагавшего нанести мощный атомный удар по войскам китайских добровольцев, активно воевавшим на стороне Пхеньяна. Затем последовали и другие шаги. Так, в начале апреля 1952 года, накануне начала работы Московского международного экономического совещания, «Правда» опубликовала «Ответ товарища Сталина на вопросы группы редакторов американских газет», в котором он дословно заявил, что «мирное сосуществование капитализма и коммунизма вполне возможно при наличии обоюдного желания сотрудничать, при готовности исполнять взятые на себя обязательства, при соблюдении принципа равенства и невмешательства во внутренние дела других государств».

Тем временем, как известно, уже 5 марта 1953 года после длительного перерыва на пост министра иностранных дел СССР вернулся Вячеслав Михайлович Молотов, который, невзирая на его прежние разногласия с самим И. В. Сталиным, продолжал оставаться одним из самых активных противников каких-либо уступок Западу по ключевым вопросам внешней политики. Эта жесткая позиция главы советского внешнеполитического ведомства была связана и с тем, что смерть И. В. Сталина и первые признаки перемен в политике нового советского руководства вызвали определенный сбой в существующей системе патроната над странами «народных демократий», что при определенных раскладах могло привести якобы к крушению просоветских режимов в ряде стран «восточного блока». Классическим примером как раз такого развития событий и стал Берлинский кризис, о котором мы подробно писали в начале этой главы.

Между тем по завершении этого кризиса, как считают ряд авторов (А. М. Филитов), в сухом остатке был довольно острый конфликт между «реформистами и безнадежными реакционерами», который, «как это ни парадоксально, разрешился в пользу Первого секретаря ЦК СЕПГ Вальтера Ульбрихта», чье положение во всей властной вертикали еще больше упрочилось, а прежняя программа «нормализация плюс либерализация» сменилась курсом «нормализация минус либерализация», за которым «торчали уши» самых влиятельных секретарей ЦК КПСС — Н. С. Хрущева и М. А. Суслова. Таким образом, «политика Москвы в отношении ГДР за короткий срок от марта-апреля до июня-июля 1953 года претерпела глубокие качественные изменения»: от паралича позднесталинского периода к попытке компромиссного решения германского вопроса на основе глубокой трансформации гэдээровского режима (но не путем аншлюса ГДР боннскими марионетками), а затем — вспять, к старой концепции «двух Германий» и безоговорочной поддержки «восточных немцев», хотя далеко за пределами того, что сам И. В. Сталин считал возможным и разумным.

Берлинский кризис хронологически совпал с падением Л. П. Берии, который, как известно, активно участвовал в его разрешении. Однако мало кто знает, что с этими событиями совпали и другие «малые кризисы». В частности, начало очень жесткого противостояния нового президента ЧССР Антонина Запотоцкого с новым лидером ЦК КПЧ Антонином Навотным за первенство во властной вертикали, очень жесткое противоборство Тодора Живкова и Антона Югова с Вылко Червенковым в Болгарии и острый внутрипартийный кризис в Венгрии, где в конце июня 1953 года с поста главы правительства был снят первый секретарь ЦК ВПТ Матьяш Ракоши и заменен его давним недругом и оппонентом Имрой Надем. Однако более подробно обо всех этих событиях мы поговорим чуть позже.

Хотя тогда же зримо обозначились и первые контуры международной разрядки. В частности, еще 11 марта 1953 года во время встречи с генсеком турецкого МИДа Д. А. Чикалыном, прибывшим в Москву во главе правительственной делегации на похороны И. В. Сталина, министр иностранных дел В. М. Молотов «выразил надежду на улучшение советско-турецких отношений», которые серьезно осложнились после августовского Меморандума 1946 года, а затем и вступления Турции в НАТО в феврале 1952 года. А спустя всего три месяца, 30 мая 1953 года в МИД СССР был вызван турецкий посол Фаик Хозар, которому лично В. М. Молотов официально заявил о полном отказе советской стороны от всех прежних претензий, выдвинутых в августовском Меморандуме, где речь шла не только о пересмотре Конвенции Монтрё и режима Черноморских проливов, но и демаркации советско-турецкой границы в приграничных районах Армянской и Грузинской ССР.

Многие историки (А. А. Улунян, Н. Г. Киреев, Дж. П. Гасанлы) считают, что не последнюю роль в смягчении позиции Москвы сыграл тот факт, что именно тогда Турция, Греция и Югославия де-факто вплотную подошли к созданию Балканского военно-политического блока, о чем 11 июля 1953 года публично заявили министры иностранных дел этих держав М. Ф. Кёпрюлюзаде, С. Стефанопулос и К. Попович, предложившие создать Постоянный секретариат для подготовки Конференции по данному вопросу. При этом Турция и Греция, ставшие еще в феврале 1952 года полноправными членами НАТО, вовсе не планировали покидать эту организацию.

Естественно, Кремль всячески пытался противодействовать этим планам и сам инициировал восстановление дипотношений с Грецией, разорванных еще в период Гражданской войны в сентябре 1947 года. Теперь же, после недолгих консультаций, дипотношения были восстановлены, и уже в конце июля 1953 года в Афины прибыл новый советский посол Михаил Григорьевич Сергеев, занимавший тогда должность заведующего I-м Европейским отделом МИД СССР.

Одновременно в Москве было принято решение начать процесс нормализации межгосударственных отношений с Югославией, окончательно разорванных в конце сентября 1949 года. И хотя глава советского МИДа В. М. Молотов — один из главных участников советско-югославского конфликта — крайне негативно воспринял саму эту идею, он был вынужден уступить давлению других членов Президиума ЦК, в частности Л. П. Берии, Н. С. Хрущева и Н. А. Булганина. Уже 6 июня 1953 года МИД СССР направил ноту югославской стороне, в которой предложил произвести обмен послами и начать процесс восстановления межгосударственных отношений. А 14 июня лидер ФНРЮ Иосип Броз Тито сделал публичное заявление о готовности Белграда произвести обмен послами, но с одной принципиальной оговоркой, что этот обмен «еще не означает нормализации самих отношений», поскольку «после того, что они сделали с нами за последние четыре года, мы с трудом сможем в будущем верить им на сто процентов». Тем не менее советское руководство проглотило этот хамский тон, и уже 17 июня после почти четырехлетнего перерыва в Белград прибыл новый советский посол заведующий Отделом Балканских стран МИД СССР Василий Алексеевич Вальков, которому сразу была поставлена главная задача — подготовить благоприятную почву для реального и полномасштабного урегулирования советско-югославских отношений. Через две недели В. А. Вальков был принят маршалом И. Броз Тито, а 22 сентября в Москву отбыл новый югославский посол Добривое Видич.

Между тем, как утверждают ряд историков (Ю. В. Аксютин, Ю. В. Сигачев), Министерство иностранных дел СССР, по сути, саботировало нормализацию этих отношений, зримым доказательством чего стало прямое указание тогдашнему советскому послу в Софии Михаилу Федоровичу Бодрову от 31 июля 1953 года, где было сказано: несмотря на то что «дипломатические отношения между нашими странами в настоящее время строятся в направлении их нормализации», сама «Югославия рассматривается нами как буржуазное государство». Хотя тогда, как уверяют те же авторы, в самом Президиуме ЦК югославский вопрос обсуждался еще довольно вяло, и эта «вялость объяснялась позицией МИДа, который, несмотря на даваемые поручения, «аппетита», как выражался Л. М. Каганович, к нему не проявлял». Это прежде всего относилось к самому В. М. Молотову, а через него и ко всем его подчиненным, которые вносили «предложения в неудобоваримом виде», либо вообще затягивали их внесение.

Одновременно тем же летом 1953 года произошел заметный сдвиг и в решении австрийского вопроса, правда, как утверждает профессор Н. Н. Платошкин, ценой односторонних уступок с советской стороны. Так, в июне 1953 года по просьбе австрийских властей были разделены функции Верховного комиссара и главкома Центральной группы советских оккупационных войск. На первую должность был назначен бывший глава ГРУ и посол в Берлине генерал-лейтенант Иван Иванович Ильичев, а на вторую — генерал армии Сергей Семенович Бирюзов. Затем в июле был отменен постоянный демаркационный контроль между советской и западной оккупационными зонами и снята цензура в советской зоне оккупации. В результате западные державы выразили готовность снять с повестки дня и обсуждения проект своего «сокращенного» договора от 13 марта 1952 года и вернуться к прежнему договору, который был практически согласован 20 июня 1949 года.

Тем временем 27 июля 1953 года благодаря совместным усилиям Москвы и Вашингтона в Пханмунджоме было подписано соглашение о прекращении огня на Корейском полуострове, которое де-факто положило конец Корейской войне и сохранило статус-кво, сложившееся после прекращения активных боевых действий еще в июле 1951 года. Первоначально этот документ был подписан только двумя участниками затянувшихся переговоров: руководителем северокорейской миссии начальником Генштаба Корейской народной армии генералом Нам Иром (Яковом Петровичем Намом) и главой «ооновской» делегации генералом Уильямом Кларком Харрисоном, — так как глава южнокорейской делегации генерал Чхве Док Син, несмотря на жесткое давление американской стороны по прямому указанию Сеула отказался подписать этот документ. Это очень небольшое соглашение состояло из преамбулы, пяти статей и отдельного приложения. Первые две статьи определяли демаркационную линию между сторонами по 38 параллели протяженностью в 250 км, предусматривали одновременный отвод войск на двухкилометровую глубину с каждой стороны и создание демилитаризованной зоны (ДМЗ), полное прекращение огня и запрет на любое пополнение всех воинских подразделений (кроме ротации военнослужащих) и поставку какой-либо боевой, прежде всего тяжелой, техники и автоматического оружия в район этой линии. В третьей статье речь шла о взаимной репатриации военнопленных, а четвертая статья рекомендовала обеим враждующим сторонам в течение ближайших трех месяцев инициировать созыв международной конференции для мирного урегулирования корейской проблемы. Чуть позже этот документ был подписан руководителем КНДР Ким Ир Сеном, главкомом китайских народных добровольцев генералом Пэн Дэхуаем и главкомом американских войск на Дальнем Востоке генералом Марком Кларком.

Как считают ряд историков (Н. И. Егорова), заключение этого соглашения, а затем и возобновление работы СМИД, о чем мы скажем ниже, было подготовлено целым рядом событий, произошедших вскоре после смерти И. В. Сталина. В данном случае речь идет о знаменитой речи президента Д. Эйзенхауэра «Шанс для мира», произнесенной им в Конгрессе США 16 апреля 1953 года, и выступлении премьер-министра Великобритании У. Черчилля в Палате общин 11 мая 1953 года, в котором он призвал к неофициальным переговорам на высшем уровне; о содержательной беседе В. М. Молотова с британскими послом Г. Гаскойнем и бывшим министром торговли Г. Вильсоном, которая состоялась 21 мая 1953 года; и, наконец, о «личном секретном послании» У. Черчилля В. М. Молотову, которое затем было разослано Г. М. Маленкову, Л. П. Берии, Н. А. Булганину, Н. С. Хрущеву и другим членам высшего советского руководства.

В последнем документе речь шла о возможной встрече на Бермудских островах лидеров США, Великобритании, Франции и СССР, а также о двусторонней англо-советской встрече в верхах. Однако из-за очередной простуды У. Черчилля и нового правительственного кризиса во Франции такая встреча состоялась только в декабре 1953 года, и то без участия Г. М. Маленкова, так как на совещании трех заместителей министров иностранных дел западных держав, которое прошло в Вашингтоне 10–14 июля 1953 года, идею встречи глав правительств всех великих держав отклонили и приняли решение о возобновлении работы СМИД по германскому и австрийскому вопросам, которая по факту прервалась еще в период Первого Берлинского кризиса и создания ФРГ в мае 1949 года.

Надо сказать, что сама идея возобновления работы сессий СМИД первоначально не встретила большого энтузиазма в советском руководстве, что отчетливо явствует из анализа четырехмесячной переписки между Госдепом США и МИД СССР. Более того, выступая с заключительным словом на июльском Пленуме ЦК, глава правительства Г. М. Маленков, особо акцентировав старый марксистский тезис о неизбежном обострении отношений между коммунизмом и капиталом, предостерег против любых проявлений слабости и колебаний во внешней политике и заявил, что «мы пойдем на переговоры с империалистами, на так называемые совещания, но без каких-либо предварительных условий» и «не допустим односторонних уступок» с советской стороны. И только спустя месяц, 8 августа 1953 года, выступая на 5-й сессии Верховного Совета СССР, Г. М. Маленков вернулся к собственной мартовской речи на сталинских похоронах и вновь высказался в пользу необходимости решения всех спорных вопросов путем дипломатических переговоров, заявив, что Советский Союз выступает «за мирное сосуществование между двумя системами». Причины столь резкого и быстрого разворота маленковской позиции историки объясняли по-разному, но, вероятнее всего, правы те из них (Н. И. Егорова, Ю. Н. Смирнов, Ю. Н. Жуков, Д. Холловэй), кто связал такой «разворот» с предстоящим испытанием советской водородной бомбы, которое будет проведено 12 августа 1953 года под Семипалатинском, и утратой США «второй ядерной монополии».

Вместе с тем после заключения Паньмыньчжонского «мира», создавшего более благоприятные условия для обмена мнениями по широкому кругу вопросов, в том числе сокращения вооружений и ликвидации военных баз на территориях других держав, советское правительство все же согласилось на возобновление работы СМИД, предложенное ему в совместной ноте США, Великобритании и Франции 16 августа. Правда, Москва стала настаивать на том, чтобы еще одним участником этого Совещания стал Китай, что было совершенно неприемлемо для Вашингтона. Именно поэтому после долгих препирательств в своей ноте от 26 ноября 1953 года советское правительство, руководствуясь интересами ослабления международной напряженности, все же выразило готовность принять участие в работе СМИД США, СССР, Англии и Франции, оговорив лишь два условия: поставить на этой встрече вопрос о созыве в ближайшем будущем совещания пяти великих держав и провести предстоявшую встречу СМИД в Берлине.

Как явствует из архивных документов, подготовка к Берлинскому совещанию шла параллельно и с изменением советской позиции по германскому вопросу, решение которого все больше стало увязываться с созданием на Европейском континенте системы коллективной безопасности наподобие той, которая выдвигалась советской дипломатией еще в предвоенный период. По мнению ряда историков (Н. И. Егорова, А. М. Филитов, Ф. И. Новик), возврат к этой концепции со стороны советского руководства было связано с активным обсуждением в западных политических кругах планов предоставления Москве гарантий безопасности в связи с реализацией «Плана Плевена», который предполагал создание Европейского оборонительного союза (ЕОС) и ремилитаризацию ФРГ. Судя по развернутой справке МИД СССР «О проектах предоставления западными державами «гарантий» Советскому Союзу и другим европейским странам», направленной первоначально, в конце октября 1953 года, А. А. Громыко, а затем, в январе 1954 года, самому В. М. Молотову, все эти планы были неприемлемы для советской стороны. Составители этой справки — зам. министра иностранных дел Г. М. Пушкин и заведующий 3-м Европейским отделом МИД В. С. Семенов — прямо указали, что планы британского премьера У. Черчилля, германского канцлера К. Адэнауэра и бельгийского министра иностранных дел Поля ван Зееланда «служат лишь прикрытием для планов создания европейской армии и проведения на этой основе ремилитаризации Западной Германии».

Суть этих проектов была такова. «План Черчилля», озвученный им 11 мая 1953 года, предлагал решить вопрос «гарантий» безопасности СССР по типу Локарнских соглашений 1925 года. «План Аденауэра» от 4 сентября 1953 года строился на том, что европейская система безопасности могла быть основана на соглашении между ЕОС (с участием в нем объединенной ФРГ) и региональными союзами восточного блока, а также создании демилитаризованной зоны по обе стороны Одера и Нейсе. «План Зееланда», предложенный в том же сентябре 1953 года, предусматривал, что заключению договора о взаимной безопасности должен предшествовать вывод всех советских войск с территории ГДР. И, наконец, французский план, который обычно приписывают французскому послу в Москве Луи Жоксу, отражал точку зрения всех противников ЕОС и акцентировал внимание на полной нейтрализации Германии, необходимости признания ею границ по Одеру и Нейсе и долгожданную передачу Парижу всей Саарской области.

Между тем незадолго до отъезда В. М. Молотова в Берлин, 16 января 1954 года, появился первый проект заявления советской делегации для его оглашения на этой сессии СМИД, носившего недвусмысленное название «Германский вопрос и вопрос о европейской безопасности». В этом документе, который был плодом коллективного творчества пяти опытнейших советских дипломатов — А. А. Громыко, Г. М. Пушкина, В. С. Семенова, Я. А. Малика и Б. Ф. Подцероба, — подчеркивалась прямая связь между недопущением возрождения германского милитаризма и возникновения в центре Европы новой угрозы европейской безопасности, а также сохранения военных иностранных баз на Европейском континенте. Однако позже этот проект был доработан и в обновленном варианте получил название «Общеевропейский договор о коллективной безопасности в Европе», что зримо отразило сдвиг приоритетов советской стороны в решении этого вопроса: теперь на первый план был выдвинут проект создания системы коллективной безопасности, а не германская проблема.

25 января — 18 февраля 1954 года в Берлине наконец-то состоялась новая сессия СМИД, в которой приняли участие главы внешнеполитических ведомств СССР, США, Великобритании и Франции: Вячеслав Михайлович Молотов, Джон Фостер Даллес, Энтони Иден и Жорж-Огюстен Бидо, — на которой обсуждались целый ряд вопросов, прежде всего проблемы заключения мирного договора с Германией и государственного договора с Австрией, а также вопросы урегулирования положения в Индокитае и Корее. В самом начале работы совещания В. М. Молотов, выражая мнение советского руководства, серьезно настроенного на пересмотр своих прежних позиций по германскому вопросу, выразил готовность СССР пойти на компромисс и во избежание вполне реальной «угрозы возрождения германского милитаризма, углубления раскола немецкой нации и возникновения опасного очага военной напряженности во всей Европе» предложил всем своим визави создать Временное общегерманское правительство из представителей ФРГ и ГДР и возложить на новый кабинет организацию и проведение свободных выборов. Причем, чтобы исключить влияние каких-либо держав на итоги свободного волеизъявления немецкого народа, он предложил вывести с территории Германии все оккупационные войска. Затем по итогам прошедших выборов общегерманское Национальное собрание должно было выработать Конституцию объединенной Германии и сформировать новый кабинет, правомочный заключить мирный договор с четырьмя великими державами. Кроме того, советская сторона заявила о своей готовности безотлагательно подписать межгосударственный договор с Австрией, если он будет содержать твердокаменные гарантии против ее очередного аншлюса, а также вовлечения Вены в военные структуры НАТО и ЕОС. Ну а «вишенкой на торте» в устах В. М. Молотова стало его главное предложение — наконец-то подписать большой «Общеевропейский договор о коллективной безопасности в Европе».

Однако все инициативы Москвы не получили никакой поддержки у западных держав, выдвинувших в противовес им «План Идена», или «План свободного воссоединения Германии», который предусматривал проведение общегерманских выборов оккупационными властями и вхождение объединенной ФРГ в Европейское оборонительное сообщество. Кроме того, западные державы, по сути, отвергли и предложение советской стороны о созыве в текущем году Всемирной конференции по всеобщему сокращению вооружений, хотя на словах они поддержали эту идею. Единственное, о чем смогли договориться, так это о созыве в конце апреля 1954 года в Женеве конференции министров иностранных дел СССР, США, Великобритании, Франции и КНР с участием ряда других государств для мирного урегулирования ситуации в Корее и Индокитае, где до сих пор шла кровопролитная Гражданская война между южанами и северянами, в которую так или иначе были втянуты все западные державы, но прежде всего французы и американцы.

Тем временем в марте 1954 года новое советское руководство выступило с еще двумя беспрецедентными инициативами. Во-первых, глава Совета Министров СССР Г. М. Маленков в ходе предвыборного собрания в Верховный Совет СССР впервые публично заявил, что очередная мировая война при наличии ядерного оружия и современных средств его доставки приведет к «гибели всей мировой цивилизации». То есть, как считают подавляющее большинство историков, открыто выступил с принципиально новой внешнеполитической доктриной «мирного сосуществования государств с различным общественным строем». И, во-вторых, в ходе встречи с послами трех великих держав — Ч. Боленом, У. Хейтером и Л. Жоксом — министр иностранных дел СССР В. М. Молотов вручил им официальную ноту, в которой речь шла не только о согласии Москвы на полноценное участие Вашингтона в создании системы общеевропейской безопасности, но и о вступлении самого Советского Союза в Североатлантический военный блок, что, по мнению целого ряда историков (Н. И. Егорова, А. М. Филитов), было нацелено на «исправление» НАТО и его модификацию в общеевропейскую систему безопасности. Кстати, как утверждает Н. Е. Быстрова, сама эта идея, возможно, родилась в голове самого И. В. Сталина, «в менталитете которого» на закате его жизненного пути «наметились изменения в отношении НАТО». Правда, при этом она тут же заявляет, что из-за отсутствия достоверных источников «об этом можно лишь догадываться», опираясь прежде всего на содержание беседы И. В. Сталина с французским послом Луи Жоксом, которая состоялась в кремлевском кабинете вождя в ноябре 1952 года. Такая получасовая беседа в присутствии А. Я. Вышинского действительно состоялась, но только не в ноябре, а в конце августа 1952 года.

Между тем, как уверяет А. М. Филитов, новая позиция Москвы, озвученная В. М. Молотовым, в том числе по НАТО и участию Вашингтона и Оттавы в системе коллективной европейской безопасности, застала врасплох Э. Идена и Ж. Бидо. Первый даже согласился в чем-то пойти на уступки СССР, однако из-за жесткой позиции Дж. Даллеса и особенно Ж. Бидо все инициативы советской стороны не нашли поддержки у руководства западных держав, хотя именно тогда, то есть после испытания советской и американской водородных бомб, во всем мире и особенно в Европе резко возросли пацифистские настроения. При этом А. М. Филитов вполне справедливо указал, что «трудно сказать, пользовалась ли новая линия Молотова полной поддержкой «коллективного руководства» страны». Весьма вероятно, что ее разделял Г. М. Маленков, но о позиции Н. С. Хрущева ничего определенного сказать нельзя. Во всяком случае, на июньском 1954 года Пленуме ЦК, где В. М. Молотов, делая доклад о Берлинском совещании, поведал всем о своих договоренностях с Дж. Даллесом, никакой содержательной дискуссии не произошло. Хотя ровно через год на июльском Пленуме ЦК, уже резко критикуя В. М. Молотова, сам Н. С. Хрущев громогласно заявлял, что если бы он сам и его коллеги по Президиуму ЦК «с меньшим авторитетом, чем у Молотова, в международных проблемах, занялись бы этим вопросом», то они, «возможно, совершенно по-другому повернули дело» и «возможно не было бы и Парижских соглашений, и по-другому бы сложилась обстановка».

Ряд именитых историков, в частности Ю. В. Аксютин, почему-то расценили эту «реплику Первого секретаря как признание того, что в тот период у советской дипломатии был какой-то шанс не допустить включения ФРГ в НАТО, проявив такую инициативу, которая могла бы заинтересовать наших бывших союзников. Вполне возможно, что такая инициатива обсуждалась и в Президиуме ЦК, однако министр иностранных дел был против, и все закончилось ничем», ибо «возобладала твердая линия угроз и ультиматумов». Однако, на наш взгляд, делать подобного рода предположения без опоры на источники вряд ли стоит всем историкам, а уж тем более таким «аксакалам», как профессор Ю. В. Аксютин и поддержавшая его затем Н. И. Егорова. Тем более что эту «реплику» Н. С. Хрущев произнес в июле 1955 года на том самом Пленуме ЦК, где именно его усилиями стал реализоваться план по смещению В. М. Молотова с поста министра иностранных дел СССР.

Тем временем после отклонения французским и итальянским парламентариями плана создания ЕОС 23 октября 1954 года лидеры западных держав подписали очередные Парижские соглашения, в частности об изменениях и дополнениях к Брюссельскому договору 1948 года о создании Западноевропейского союза (ЗЕС) с участием ФРГ, и пять протоколов в отношении самой ФРГ, в том числе о ее членстве в НАТО, прекращении оккупационного статуса и вступлении в действие конвенции об отношениях между тремя западными державами и ФРГ, которые вносили важные изменения в Боннский договор от 26 мая 1952 года, подписанный К. Аденауэром, Д. Ачесоном, Э. Иденом и Р. Шуманом. Конечно, Москва всячески пыталась активно противодействовать обструкционистским планам западных политиков, но все было бесполезно. И тогда 29 ноября — 2 декабря 1954 года здесь состоялось совещание лидеров восьми европейских государств, входивших в «восточный блок», по итогам которого была принята Московская декларация, где было прямо заявлено, что в случае ратификации Парижских соглашений они сразу же «осуществят совместные мероприятия в области организации вооруженных сил и их командования, равно как и других мероприятий, необходимых для укрепления своей обороноспособности».

Между тем чуть раньше, 26 апреля — 21 июля 1954 года, состоялась работа Женевской конференции с участием уже 5 министров иностранных дел государств — участников СМИД, то есть СССР, США, Великобритании, Франции и КНР, а также Южного и Северного Вьетнама, Лаоса и Камбоджи. Как уже было сказано, в центре внимания этой конференции были корейский и индокитайский вопросы. Дискуссия по первому вопросу из-за откровенно деструктивной позиции госсекретаря США Дж. Даллеса и особенно главы Южной Кореи Ли Сын Мана, который даже не стал приезжать в Женеву, завершилась безрезультатно. А по второй проблеме, напротив, была достигнута важная договоренность о полном прекращении огня и временном разделении Вьетнама на две части по 17-й параллели, вокруг которой была создана традиционная демилитаризованная зона, куда по согласию сторон вводился особый контингент ооновских миротворческих войск. Кстати, по мнению ряда авторов, в частности М. М. Ильинского, далеко не последнюю роль именно в таком решении индокитайского вопроса сыграла очень решительная позиция Вашингтона, который отказался от дальнейшего финансирования военной авантюры Парижа по сугубо своим шкурным соображениям. Хотя, как считают западные советологи (К. Янг, Дж. Хэннон), не меньшее влияние на принятие данного решения оказала также Конференция глав правительств Индии, Пакистана, Индонезии, Бирмы и Цейлона, которая прошла 28 апреля — 2 мая 1954 года на острове Цейлон, в городе Коломбо. Между тем достигнутые соглашения так и не были подписаны госсекретарем США Дж. Даллесом, а вскоре и вовсе сорваны в результате провозглашения в южной зоне Индокитая Государства (Республики) Вьетнам, которое де-факто стало очередной американской колонией в Юго-Восточной Азии.

Естественно, желая закрепить свои позиции на Азиатском континенте, Москва резко активизировала работу на своих дальневосточных рубежах. И уже 29 сентября — 12 октября 1954 года состоялся первый официальный визит в Китай советской партийно-правительственной делегации, приглашенной на торжества по случаю 5-летия образования КНР. В состав советской делегации вошли Первый секретарь ЦК КПСС Н. С. Хрущев, первый заместитель председателя Совета Министров СССР, министр обороны СССР маршал Н. А. Булганин, заместитель председателя Совета Министров СССР А. И. Микоян, глава ВЦСПС Н. М. Шверник, министр культуры СССР Г. Ф. Александров, главный редактор «Правды» Д. Т. Шепилов, секретарь МГК КПСС Е. А. Фурцева и новый заведующий Отделом ЦК по связям с иностранными компартиями В. П. Степанов. Во время пребывания в Китае члены делегации трижды встречались и вели переговоры с председателем КНР Мао Цзэдуном, заместителем председателя КНР Чжу Дэ, главой Постоянного комитета Всекитайского собрания народных представителей, секретарем ЦК Лю Шаоци, премьером Государственного совета и министром иностранных дел Чжоу Эньлаем и его пятью заместителями: Пэн Дэхуаем, Дэн Сяопином, Чэнь Юнем, Дэн Цзыхоем и Ли Фучунем, — атмосферу и ход которых очень образно и подробно описал в своих мемуарах Д. Т. Шепилов.

По итогам состоявшихся переговоров 12 октября был подписан большой пакет важных для КНР, как позднее оказалось поспешных и крайне невыгодных для СССР, межгосударственных соглашений, в том числе совместные коммюнике: «О передаче КНР советской доли участия в смешанных советско-китайских обществах», в соответствие с которым КНР передавались четыре Общества в Синьцзяне и Даляне (по добыче цветных и редких металлов, добыче и переработке нефти, строительству и ремонту судов и организации и эксплуатации гражданских воздушных линий), и «О выводе советских воинских частей из совместно используемой китайской военно-морской базы в городе Порт-Артур и о переходе этой базы в полное распоряжение КНР», на исполнение которого отводилось всего семь месяцев, до 31 мая 1955 года. Кроме того, рядом соглашений китайской стороне был предоставлен долгосрочный кредит в размере 520 млн. рублей и принято решение об оказании помощи в сверхплановом возведении 15 промышленных предприятий и увеличении объема поставок оборудования для 141 предприятия на сумму более 400 млн. рублей и т. д. Наконец, в ходе визита была подписана совместная советско-китайская внешнеполитическая Декларация, где, положительно оценив Женевские соглашения по Индокитаю, обе стороны единодушно осудили политику США по отношению к Тайваню и военно-финансовую поддержку «клики Чан Кайши», призвали созвать новую международную конференцию по корейскому вопросу и добиться создания единого Корейского государства, а также резко осудили возникновение нового военно-политического блока СЕАТО, договор о созданиикоторого был подписан 8 сентября 1954 года в Маниле представителями США, Великобритании, Франции, Австралии, Новой Зеландии, Таиланда, Пакистана и Филиппин.

Что касается неформальных договоренностей, то Н. С. Хрущев и Мао Цзэдун сошлись на тезисе о «равном статусе» двух партий в международном рабочем и коммунистическом движении и «разделении труда» во внешнеполитической сфере, поскольку китайские вожди считали, что по своему геополитическому положению и влиянию во всем Азиатском регионе именно КПК, а вовсе не КПСС сможет гораздо эффективнее поддерживать, а где надо и возглавлять национально-освободительные движения в колониальных владениях третьего мира.