После смерти И. В. Сталина важнейшие внешнеполитические вопросы всего лишь на пару недель выпали из сферы непосредственного обсуждения всех членов высшего политического ареопага. Но вскоре все вернулось на круги своя и в центре внимания членов нового «коллективного руководства» вновь оказались германская, корейская, югославская и целый ряд других проблем, о которых мы подробно поведем речь в данной главе нашей книги, посвященной внешней политике СССР хрущевской эпохи.

Одной из главных таких проблем еще весной 1953 года вновь стал германский вопрос, зримо обозначивший раскол внутри Президиума ЦК по ситуации в ГДР. Надо сказать, что тогдашним событиям в Восточной Германии посвящено немало научных исследований (А. М. Филитов, Ф. И. Новик, А. А. Фурсенко, Н. Н. Платошкин, Б. Л. Хавкин, К. Остерман), хотя далеко не все они отличаются строгой научной объективностью и страдают традиционным антисоветизмом, столь характерным для нынешней российской историографии. Между тем в целом ряде этих работ очень подробно, с опорой на источники изложена не только история июньских событий в ГДР, с которыми традиционно связывают падение Л. П. Берии, но и их предыстория.

Как известно, еще в конце февраля 1952 года ЦК СЕПГ принял решение созвать в Берлине И партконференцию, правда пока без указания главного лозунга данного форума, поскольку многое зависело от результатов «нотных переговоров» Москвы с западными державами по германской проблеме, которые инициировал И. В. Сталин своей знаменитой «нотой» от 10 марта 1952 года. Этот документ, также известный как «мартовская нота», который готовила группа мидовских сотрудников во главе с ближайшим сотрудником А. Я. Вышинского, зам. главы 3-го Европейского отдела МИД М. Г. Грибановым, предлагал правительствам США, Великобритании, Франции и других «государств, участвовавших своими вооруженными силами в войне против Германии, незамедлительно и при участии германского правительства начать разработку мирного договора с Германией». Причем в самой «ноте» уже содержался проект такого договора, состоящий из политических, экономических, военных и территориальных «положений», которые предусматривали восстановление единства Германии, ее независимости, вывод всех оккупационных вооруженных сил и ликвидацию «всех иностранных военных баз», обязательства Германии «не вступать в какие-либо коалиции или военные союзы, направленные против любой державы», право на собственные «национальные вооруженные силы необходимые для обороны страны» и принятие Германии в Организацию Объединенных Наций.

Надо сказать, что в историографии до сих пор нет единства мнений о причинах и целях появления этой «ноты». Так, одни авторы (В. Лот, В. М. Фалин, В. С. Семенов) рассматривают ее как свидетельство реального курса советского руководства на создание единой, демократической и нейтральной Германии. Другие (Г. А. Якобсен, Дж. Рихтер, Г. Киссинджер, Д. А. Волкогонов) убеждены в том, что она стала лишь тактическим маневром, призванным вбить клин между западными державами и ФРГ, а значит, помешать ее милитаризации. Более того, тот же Г. Киссинджер прямо заявил, что западные лидеры, неоднократно убеждавшиеся в наличии у И. В. Сталина «заведомо дурных намерений», были уверены в том, что «компромисс со Сталиным стал неактуален». Третья группа авторов (Ю. В. Родович) говорят, что анализ источников позволяет прийти к выводу: «главной целью «нотной дипломатии» было стремление высшего советского руководства оживить на Западе дискуссию по германской проблеме, мобилизовать общественное мнение, прежде всего на самой немецкой земле, чтобы не допустить ремилитаризацию Западной Германии или по крайней мере замедлить процесс вовлечения ФРГ в систему западных военно-политических блоков». Наконец, еще ряд авторов (А. М. Филитов, С. Бьернстад) так и не смогли окончательно определиться по этой проблеме.

Между тем уже в конце марта целый ряд влиятельных западных политиков, в том числе канцлер ФРГ Конрад Аденауэр, председатель и влиятельный член сенатского Комитета США по международным отношениям Томас Конналли и Джеймс Варбург, усмотрели в таких действиях Москвы «блеф», «агрессию» и попытку затормозить процесс интеграции Западной Германии в общеевропейские структуры и ее «втягивания в советскую орбиту». Поэтому после получения в Москве первой ответной ноты западных держав вожди СЕПГ решили ехать в советскую столицу, чтобы на месте выяснить дальнейшие намерения самого И. В. Сталина относительно судьбы ГДР и получить его добро на строительство социализма на немецкой земле. В начале апреля 1952 года президент Вильгельм Пик, глава Совета Министров Отто Гротеволь и Генеральный секретарь ЦК СЕПГ Вальтер Ульбрихт негласно прибыли в Москву, где встретились с И. В. Сталиным, В. М. Молотовым, Г. М. Маленковым, Н. А. Булганиным и А. И. Микояном. По итогам разговора руководству ГДР было рекомендовано: 1) срочно укрепить демаркационную линию с ФРГ, превратив ее в полноценную границу, 2) «начать продвижение к реальному социализму», но без «криков об этом на каждом углу», а путем «политики свершившихся фактов» и 3) как можно скорее, но «без лишнего шума» приступить к укреплению казарменной народной полиции, чтобы в любой момент быть готовыми развернуть на ее базе 30 полнокровных дивизий «народной армии» ГДР. Кстати, последняя рекомендация, по мнению Д. А. Волкогонова и Ю. В. Родовича, якобы говорила о том, «что интересы сохранения ГДР как потенциального союзника СССР» ставились И. В. Сталиным уже «выше интересов достижения германского единства». Хотя из контекста разговора этого как раз не следовало.

Чуть позже, в начале июля 1952 года Политбюро ЦК СЕПГ обратилось с письмом к советскому вождю, в котором попросило его утвердить проект отчетного доклада ЦК на II партконференции, где говорилось о том, что СЕПГ «окончательно и прочно встала на позиции марксизма-ленинизма», а в самой ГДР созданы все необходимые условия для строительства основ социализма на немецкой земле. Конечно, сам И. В. Сталин, будучи прагматиком до мозга костей, вряд ли разделял эти весьма оптимистические настроения гэдээровских вождей, однако после отказа западных держав от содержательных переговоров по германскому вопросу он, видимо, был не прочь попугать их «строительством социализма на немецкой земле». Поэтому 8 июля 1952 года Политбюро ЦК ВКП(б) поддержало основные положения письма «германских товарищей». Таким образом, как справедливо подчеркнули целый ряд российских и зарубежных авторов, «решение Советского Союза усилить хватку и превратить ГДР в полного сателлита… стало реакцией на отторжение советского предложения («ноты Сталина»), если вообще решение II партийной конференции СЕПГ о «строительстве социализма» можно приписать советскому давлению». Более того, как пишет профессор Н. Н. Платошкин, привычные утверждения о том, что якобы Москва насаждала в Восточной Германии «жесткие формы социализма, абсолютно не соответствуют действительности». Напротив, Советская контрольная комиссия (СКК), которую с октября 1949 года возглавлял генерал армии Василий Иванович Чуйков, «служила своего рода высшей инстанцией по защите населения против произвола и самодурства местных чиновников» и партократов СЕПГ.

Надо сказать, что в отечественной историографии уже давно существует расхожее мнение, что II конференция СЕПГ провозгласила курс на строительство социализма в ГДР по «сталинской модели», то есть на рельсах ускоренной индустриализации и массовой коллективизации мелких хуторских хозяйств. Однако, как утверждает тот же Н. Н. Платошкин, это очередной миф. На самом деле на этой конференции не было принято каких-то неверных стратегических решений, поскольку взятый курс на строительство социализма все еще вполне вписывался в рамки самой социал-демократической доктрины и не являлся непреодолимым препятствием на пути объединения Германии. Однако способы преодоления экономических проблем, возникших еще летом 1951 года, оказались фатально ошибочными, поскольку было решено проводить их крайне «жесткими монетаристскими методами», в частности резким сокращением субсидий государственного сектора, порочной политикой ценообразования и повышения норм выработки для рабочих. Это была грубейшая ошибка, ответственность за которую в равной мере несли и Советская контрольная комиссия, и руководство ГДР, прежде всего Генеральный секретарь ЦК СЕПГ Вальтер Ульбрихт. Достаточно сказать, что еще в начале января 1953 года глава СКК генерал армии В. И. Чуйков и его политический советник Владимир Семенович Семенов вызвали к себе все руководство ГДР и, подвергнув его довольно резкой критике за прошлогодний дефицит бюджета, потребовали срочно прибегнуть к мерам жесткой экономии и не допустить аналогичной ситуации в новом году.

Естественно, в Москве довольно пристально наблюдали за событиями в ГДР. Особенно усердствовал в этом отношении маршал Л. П. Берия, который после смерти И. В. Сталина стал очень активно выступать за скорейшее объединение Германии на буржуазной платформе. Чисто формально он действовал в духе «сталинской ноты», но по существу это было далеко не так. Тогда в случае приезда премьер-министра У. Черчилля в Москву в германском вопросе, по всей вероятности, действительно мог бы быть достигнут исторический прорыв. Однако этот визит не состоялся из-за тяжелой простуды британского премьера, и тогда почти все члены Президиума ЦК выступили за то, что «перед началом нового мирного наступления в германском вопросе», которое готовилось на май 1953 года, следует очень серьезно укрепить внутреннее положение ГДР и тем самым усилить свою переговорную позицию с американской стороной, прежде всего с тамошними ястребами, плотно опекавшими президента Д. Эйзенхауэра, которые всячески поднимали на щит проамериканский режим ФРГ и его главу федерального канцлера Конрада Аденауэра.

Между тем вскоре выяснилось, что Л. П. Берия имел по вопросу укрепления ГДР абсолютно иную позицию, чем его коллеги по Президиуму ЦК. Еще в апреле 1953 года своим приказом по МВД он резко (с 2800 до 1100 сотрудников) сократил его аппарат в ГДР, а затем в конце мая отозвал советского резидента генерал-майора М. К. Каверзнева из Берлина и назначил на этот пост полковника И. А. Фадейкина. Как считают ряд историков (Н. Н. Платошкин), целью всех этих манипуляций была организация такого потока нужной информации в Москву, которая должна была бы убедить остальных советских вождей, что причиной всех экономических трудностей ГДР, о которых в Москве знали довольно хорошо, был ошибочный курс на строительство социализма, а не какие-то отдельные перегибы или недостаток финансовых средств. Если бы Л. П. Берии удалось добиться смены курса в ГДР, то перспективы объединения ее с ФРГ на буржуазной платформе стали бы абсолютно реальными. Безусловно, «лубянский маршал» прекрасно сознавал, что его главным «оппонентом» в Берлине является Вальтер Ульбрихт, поэтому он всячески хотел дискредитировать не только саму политику гэдээровских властей, но прежде всего лидера СЕПГ. Поэтому весь эмвэдэшный аппарат в Восточном Берлине получил прямую установку собрать компромат на него и документировать буквально все факты произвола и административных «загогулин» ненавистного генсека и других руководителей ГДР.

Одновременно Л. П. Берия направил в Вену опытную советскую разведчицу Зою Ивановну Рыбкину (Воскресенскую). Именно она должна была быстро восстановить оперативный контакт с Ольгой Константиновной Чеховой, через которую Л. П. Берия собирался прозондировать готовность К. Аденауэра к компромиссу по германскому вопросу. Одновременно еще один легендарный разведчик Иосиф Ромуальдович Григулевич в роли костариканского посла при папском престоле должен был выйти на католика-канцлера через папский престол. Понятно, что Л. П. Берии была крайне важна позитивная реакция западных держав на все подобные внешнеполитические инициативы, так как ее отсутствие стало бы главным аргументом его конкурентов в Президиуме ЦК.

Тем временем в Москву, где продолжались жаркие дискуссии о том, каким же образом укрепить гэдээровский режим, прибыл политический советник главы СКК Владимир Семенович Семенов, который должен был «помочь» высшему советскому руководству сформулировать новую линию в отношении ГДР. 2 мая 1953 года он направил В. М. Молотову подробную служебную записку со своей оценкой ситуации в ГДР и изложением возможных путей ее разрешения. Между тем уже 5 мая 1953 года Президиум Совета Министров СССР впервые внимательно и детально обсудил обстановку в ГДР и поручил В. М. Молотову подготовить проект решения по германскому вопросу. Однако буквально на следующий день Л. П. Берия направил в Президиум ЦК собственную записку «О положении в ГДР», в которой особо акцентировал внимание на резком росте числа граждан ГДР, бежавших в Западную Европу в течение первого квартала 1953 года. Причем теперь главной причиной такого бедственного положения вещей он назвал не столько происки вражеской агентуры, сколько грубейшие ошибки руководства самой ГДР, в частности активное притеснение частников и повсеместное насаждение сельхозкооперативов.

В свою очередь уже 8 мая В. М. Молотов направил Г. М. Маленкову и Н. С. Хрущеву свою записку, в которой резко раскритиковал лидера СЕПГ за его поспешный тезис, что ГДР является «государством диктатуры пролетариата», и особо подчеркнул тот факт, что В. Ульбрихт не согласовал это выступление с советской стороной и оно противоречит данным ему ранее рекомендациям. 14 мая 1953 года эта записка была рассмотрена на заседании Президиума ЦК, который, бурно обсуждая пакет новых рекомендаций немецким товарищам, в целом одобрил молотовский проект указаний главе СКК генералу армии В. И. Чуйкову, который должен был «в тактичной форме рекомендовать руководству ГДР» пока что, вплоть до завершения осенних полевых работ, прекратить создание новых сельхозкооперативов и прием новых членов в них. Уже через неделю ЦК СЕПГ внял московским рекомендациям и направил на места циркулярное письмо с данным указанием. Вместе с тем решения партийного руководства ГДР, ставшие главной причиной массовых волнений в июне 1953 года, то есть повышение норм выработки и проблема сроков и объемов обязательных поставок сельхозпродукции в государственные фонды, остались в Москве почему-то незамеченными.

Между тем 13–14 мая 1953 года на очередном Пленуме ЦК СЕПГ В. Ульбрихт объявил о начале нового раунда партийной чистки, жертвой которой стал третий человек в ЦК СЕПГ — член Политбюро Франц Далем, обвиненный в «сионизме» и «политической слепоте по отношению к вражеским агентам». Как считают ряд историков, в частности Н. Н. Платошкин, «делом Далема» была, по сути, подведена своеобразная черта под партийной чисткой 1952 года, которая сильно ослабила СЕПГ, что во многом и стало причиной столь откровенно слабой работы партийных функционеров в июньские дни 1953 года.

Тем временем в те же дни Л. П. Берия и В. М. Молотов, каждый по отдельности, приступили к работе над очередным проектом совминовского Постановления в отношении ГДР. Причем, как утверждает А. М. Филитов, это был далеко не первый проект, созданный в аппарате В. М. Молотова. Самый первый мидовский проект появился на свет 18 апреля 1953 года, сразу после ликвидации Внешнеполитической комиссии ЦК и отставки ее главы В. Г. Григорьяна. За этим проектом с интервалами буквально в несколько дней последовала целая череда новых мидовских проектов, общей и главной идеей которых было создание общегерманского правительства при временном сохранении правительств ФРГ и ГДР. Правда, в ходе работы над всеми этими проектами, пункты, предполагавшие возможную интеграцию ГДР в «соцлагерь», были уже кем-то сняты. То есть, по сути дела, речь шла о том, чтобы просоветская Восточная Германия стала особой автономной провинцией единой Германии. И это, по мнению того же профессора А. М. Филитова, были отнюдь не идеи Л. П. Берии, а «парафраз мидовских разработок», чуть позднее вложенных в уста «Лубянского маршала» его политическими оппонентами, а затем и многими историками.

Что касается очередного проекта, который готовился в аппарате МИД СССР, то здесь уже прямо говорилось, что главная причина теперешнего бедственного положения вещей «состоит в ошибочном в нынешних условиях курсе на ускоренное строительство социализма в ГДР», о том, что само руководство ГДР взяло «чересчур напряженные темпы роста народной промышленности», которые априори требуют «непосильно крупных капиталовложений». Однако при этом здесь впервые верно и довольно самокритично констатировался и тот факт, что именно советские (военные и гражданские) оккупационные власти не приняли скорых и должных мер для исправления данной ситуации и не поставили вовремя этот вопрос перед высшим советским руководством. В этой ситуации авторы проекта предлагали временно отказаться от прежнего курса на ускоренные темпы строительства социализма и сосредоточить все внимание ЦК СЕПГ на решении текущих задач, которые могут объединить вокруг ГДР рабочий класс и трудовое крестьянство всей Германии. В частности, речь шла о снижении темпов коллективизации и норм обязательных государственных поставок для всех типов крестьянских хозяйств, снятии недоимок по налогам со всех частных предприятий, о пересмотре «недопустимо торопливых мер» по вытеснению и ограничению буржуазных элементов в частной торговле, промышленности и сельском хозяйстве, а также проведении широкой уголовной и политической амнистии. Наконец, мидовский проект содержал и основные, причем во многом уже новые, предложения советской стороны: «пересмотреть в сторону сокращения намеченные пятилеткой чрезмерно напряженные планы хозяйственного развития ГДР», срочно разработать реальные меры по увеличению производства товаров народного потребления и отменить карточную систему. Кроме того, мидовский проект содержал перечень конкретных мер помощи ГДР со стороны Советского Союза, в частности сокращение оккупационных расходов и поставки в кредит продуктов питания и товаров широкого потребления.

Таким образом, ведомство В. М. Молотова довольно оперативно поставило очень точный и предельно самокритичный диагноз положению дел в ГДР, из которого, как считают целый ряд историков (З. К. Водопьянова, А. М. Филитов, Н. Н. Платошкин), была ясно видна и основная причина свертывания курса на ускоренные темпы строительства социализма в ГДР: необходимость сосредоточиться на достижении главной цели — воссоединения Германии. Кстати, по сути, тот же вывод содержался и в вышеупомянутой служебной записке В. С. Семенова, где прямо говорилось, что после ратификации западногерманским бундестагом Парижского (1951), а затем Боннского (1952) договоров движение за единую Германию в западногерманских землях явно пошло на убыль, поэтому прежняя позиция советского руководства по германскому вопросу уже не отвечает новым реалиям и требует существенного изменения. В этой ситуации именно Москве следует самой инициировать вывод всех оккупационных войск, причем не через год после подписания мирного договора с единой Германией, а сразу после создания нового общегерманского правительства, которое должно будет оперативно подготовить и провести подлинно свободные выборы в общегерманский бундестаг без какого-либо иностранного вмешательства.

Как уверяет Н. Н. Платошкин, 27 мая 1953 года состоялась очень жаркая дискуссия по данному проекту на заседании Президиума ЦК, по итогам которой было принято секретное Постановление Совета Министров СССР «О мерах по оздоровлению политической обстановки в ГДР». Однако, в отличие от мидовского проекта, в данном Постановлении полностью отсутствовала какая-либо самокритика и вся вина за создавшееся положение возлагалась исключительно на вождей СЕПГ. Причем, по его же мнению, преамбула этого документа с очень большой долей вероятности была составлена самим Л. П. Берией, поскольку в ней точь-в-точь воспроизводилась информация его прежней записки от 6 мая 1953 года. Кроме того, в тексте данного Постановления ничего не говорилось «о напряженном пятилетием плане» и необходимости его корректировки, однако в целом руководству ГДР предлагалось отказаться от ускоренных темпов строительства социализма и прекратить прежнюю политику вытеснения буржуазных элементов из всех сфер экономики страны. Отдельно была затронута и тема евангелической церкви, притеснение которой было также названо «серьезной ошибкой» гэдээровских властей.

Гораздо позднее В. М. Молотов и Н. С. Хрущев в своих мемуарах утверждали, что на заседании Президиума ЦК, где обсуждалось положение дел в ГДР, произошла их яростная схватка с Л. П. Берией, который предлагал отказаться от строительства социализма в ГДР. Однако он не был поддержан остальными членами высшего руководства, выступавшими лишь против «ускоренных темпов» строительства основ социализма, но не против самого курса на социализм, принятого на II конференции СЕПГ. Вероятно, так оно и было на самом деле, так как сам Л. П. Берия уже после ареста в своем первом «покаянном» письме Г. М. Маленкову писал о том, что при обсуждении германского вопроса именно с его стороны дело дошло «до недопустимой грубости и наглости… в отношении товарищей Хрущева Н. С. и Булганина Н. А.». Между тем Ю. В. Аксютин и О. В. Волобуев, ссылаясь на те же мемуары Н. С. Хрущева, уверяют, что для согласования позиций по этому вопросу была создана «согласительная» комиссия в составе Г. М. Маленкова, Л. П. Берии и В. М. Молотова. Но она так и не собралась, поскольку вечером того же дня на традиционной прогулке в Кремле глава правительства уговорил своего первого зама уступить В. М. Молотову. При этом им обоим якобы не очень понравилась позиция Н. А. Булганина на этом заседании, поэтому в телефонном разговоре с ним они прямо «посоветовали ему подумать о своем дальнейшем пребывании на посту министра обороны СССР». Однако тот же Н. Н. Платошкин утверждает, что этот конфликт завершился видимой победой Л. П. Берии, так как принятое Постановление Совета Министров СССР несло в себе уже явный отпечаток именно его идей о коренном пересмотре прежней линии в отношении буржуазных элементов и евангелистской церкви, которая по факту была «политической партией» этих самых «элементов», поэтому по факту это Постановление свелось к отказу от строительства социализма в ГДР, несмотря на «терминологические тонкости» спора Л. П. Берии, Н. С. Хрущева, В. М. Молотова, Н. А. Булганина и других членов «коллективного руководства».

Между тем изложенная выше точка зрения, которая в постсоветский период стала привычной почти для всей отечественной историографии, уже давно ставится под сомнение целым рядом российских и зарубежный ученых. Так, два известных и крупных немецких историка — В. Лот и Г. Веттинг, — которые очень редко в чем-то соглашаются друг с другом, довольно определенно отвергли как ходячий тезис об остром конфликте наследников И. В. Сталина по германскому вопросу, так и тезис о резких поворотах в решении самого этого вопроса. Правда, они кардинально разошлись в оценке этой преемственности: первый усмотрел в видимых новшествах «коллективного руководства» развитие того же курса на «единую демократическую Германию», которому следовал усопший вождь, а второй, напротив, продолжение старого сталинского курса на раскол и конфронтацию с Западом. В то же время такой же известный российский историк профессор А. М. Филитов, признанный знаток истории послевоенных советско-германских отношений, полагает, что новые архивные документы существенно изменили прежние представления о том, что жёсткая позиция Л. П. Берии по германскому вопросу якобы отличалась особым радикализмом и тотально отвергалась всеми остальными членами Президиума ЦК. Незыблемым, как он считает, остался лишь давний, но ложный тезис о том, что В. М. Молотов был главным оппонентом Л. П. Берии и его реформистского курса в отношении ГДР.

Как уже писалось выше, 27 мая 1953 года очередной проект Постановления по ГДР стал предметом обсуждения на заседании Президиума Совета Министров СССР. Однако, как считает профессор А. М. Филитов, до сих пор совершенно неясно, как оно проходило, поскольку на сегодняшний день существуют как минимум пять версий этого события.

Первая (хрущевская) версия гласит, что на этом заседании Л. П. Берия якобы зачитал «от себя и от имени Маленкова» некий «документ», в котором речь шла о том, чтобы «отменить принятое при Сталине решение о строительстве социализма в ГДР». Первым против Л. П. Берии выступил В. М. Молотов, которого очень активно поддержали пять членов Президиума: Н. С. Хрущев, Н. А. Булганин, Л. М. Каганович, М. З. Сабуров и М. Г. Первухин. В результате «Берия с Маленковым отозвали свой документ», а по поднятому ими вопросу не проводилось голосование, и он даже не был занесен в протокол.

Вторая (молотовская) версия состоит в том, что сам В. М. Молотов вкупе со своим первым заместителем Андреем Андреевичем Громыко представил на суд коллег очередной мидовский проект, который предусматривал отказ от «форсированного строительства социализма» в ГДР. При обсуждении этого проекта на заседании «Политбюро» Л. П. Берия предложил исключить слово «форсированного», заявив, что «нам нужна только миролюбивая Германия, а будет там социализм или его не будет, нам все равно». При голосовании ключевые члены высшего руководства «почти раскололись»: В. М. Молотова поддержал Н. С. Хрущев, а Г. М. Маленков «качался туда и сюда», но все же склонялся к позиции Л. П. Берии. Для достижения компромисса была создана комиссия в составе Г. М. Маленкова, В. М. Молотова и Л. П. Берии, однако «вечером того же дня» глава МВД сам позвонил руководителю МИДа и предложил ему решить этот вопрос в рабочем порядке. Таким образом, столкнувшись с решительной позицией старейшего члена высшего партийного ареопага, «лубянский маршал» уступил и снял все свои поправки и возражения.

Третья (громыкинская) версия гласит, что «вопрос о ГДР» рассматривался на заседании «Президиума ЦК» под руководством Г. М. Маленкова, причем в «сугубо предварительном» порядке. В ходе «обмена мнениями» после Г. М. Маленкова и В. М. Молотова с краткой репликой выступил Л. П. Берия, усомнившийся в том, что ГДР — это полноценное государство. В этой ситуации В. М. Молотов вновь взял слово и выступил с «отповедью» Л. П. Берии, которого в более «мягкой форме» поддержали Г. М. Маленков, Н. А. Булганин, Л. М. Каганович и А. И. Микоян.

Четвертая (микояновская) версия состоит в том, что якобы Л. П. Берия то ли в качестве докладчика, то ли как участник дискуссии выступил одним из первых и заявил о том, что «не следует цепляться за ГДР», где невозможно построить социализм, а следует идти на компромисс и строить нейтральную единую Германию. Первым против него выступил Н. С. Хрущев, за которым последовали В. М. Молотов, А. И. Микоян, Н. А. Булганин и другие. В результате «Берия и Маленков остались в меньшинстве» и вынуждены были отступить.

Наконец, пятая (семеновская) версия повествует о том, что именно он, то есть политический советник Советской контрольной комиссии в Германии, разработал проект новых директив по германскому вопросу, согласовал его с В. М. Молотовым и Н. С. Хрущевым и прибыл с ним на заседание «Президиума ЦК», на котором его председательствующий Н. С. Хрущев неожиданно предоставил слово не ему, а Л. П. Берии, чей проект и был одобрен по предложению самого же Н. С. Хрущева.

Как справедливо заметил профессор А. М. Филитов, «все эти «показания» весьма противоречивы: согласия нет даже в том, что это было за заседание, кто им реально руководил, кто и что докладывал, кто, о чем и в какой последовательности выступал, а главное — чем все кончилось». Трудно уйти и от подозрения, что все мемуаристы ориентировались не на то, что говорилось на этом заседании, а на ту версию происходившего, которая была затем изложена на Пленуме ЦК 2–7 июля 1953 года, где разоблачали «врага народа» Л. П. Берию. По его предположению, при рассмотрении всех этих версий можно прийти к выводу, что на уровне высшего руководства страны (скорее всего, все-таки на заседании Президиума Совета Министров СССР 27 мая 1953 года) имел место обычный обмен мнениями по некоему проекту, который окончился принятием вполне обычной бюрократической формулы: «одобрить с учетом высказанных замечаний». К счастью, в распоряжении историков есть материалы, которые позволяют понять, как сами эти «замечания» трансформировали первоначальный проект.

Так, первый проект Постановления Совета Министров СССР «О положении в ГДР», датированный 31 мая 1953 года, был завизирован В. С. Семеновым и правлен рукой В. М. Молотова. Там присутствует формулировка: «отказаться в настоящее время от курса на ускоренное строительство социализма в ГДР». А уже в третьем проекте, датированном 1 июня 1953 года, осталось лишь осуждение курса на «ускоренное строительство» социализма в Восточной Германии. Все пункты, где отмечалась несвоевременность или даже неправильность лозунга о «необходимости перехода к социализму», были уже сняты. Получается, что если на заседании 27 мая были выражены две точки зрения — «за социализм, но помедленнее» и «никакого социализма», — то вначале В. М. Молотов и его «соавтор» попытались примирить их, идя навстречу последней. Но потом вдруг взяли «обратный ход». Напрашивается законный вопрос: кто на них «нажал»? Сам А. М. Филитов выдвинул версию, что это был «консервативный тандем» в лице Н. С. Хрущева и М. А. Суслова, который стоял за В. Ульбрихтом и его командой. В конечном счете был принят третий проект, так как особых расхождений между его текстом и текстом распоряжения Совета Министров СССР № 7576 «О мерах по оздоровлению политической обстановки в ГДР» от 2 июня 1953 года практически нет.

Тем временем 28 мая 1953 года было объявлено об упразднении Советской контрольной комиссии и введении поста Верховного комиссара СССР в Германии, на который был назначен кадровый дипломат Владимир Семенович Семенов, одновременно сменивший в должности советского посла в ГДР бывшего начальника ГРУ генерал-лейтенанта И. И. Ильичева, переехавшего в Вену на пост Верховного комиссара и советского посла в Австрии. Одновременно глава распущенной СКК генерал армии В. И. Чуйков отбыл на родину на должность командующего Киевским военным округом, а новым главкомом Группы советских оккупационных войск в Германии (ГСОВГ) был назначен генерал-полковник (с 3 августа — генерал армии) Андрей Антонович Гречко. Таким образом, с опозданием на четыре года Москва ввела такую же систему контроля над ГДР, какую западные державы уже создали в ФРГ.

Между тем руководство ГДР пока даже не подозревало, что в Москве решили радикально изменить прежний курс СЕПГ, и в тот же день Совет Министров ГДР издал Постановление о повышении норм выработки. Однако уже 2 июня 1953 года В. Ульбрихт, О. Гротеволь и секретарь ЦК СЕПГ по идеологии Фред Эльснер были приглашены в Москву, где их ознакомили с принятым Постановлением по ГДР. Это ввергло «немецких товарищей» в состояние настоящего шока, и В. Ульбрихт попытался предложить свой проект Постановления ЦК СЕПГ, признававший лишь отдельные ошибки руководства ГДР. Однако эта инициатива в крайне грубой форме была тут же пресечена Л. П. Берией, обвинившим В. Ульбрихта в насаждении собственного «культа личности». Руководству ГДР было жестко «рекомендовано» немедленно сменить прежний внутриполитический и экономический курс, что вызвало ропот даже у видных оппонентов В. Ульбрихта, в частности члена Политбюро Рудольфа Херрнштадта, который позднее попытался убедить В. С. Семенова отложить столь радикальную корректировку старого курса хотя бы на пару недель. Но Верховный комиссар и советский посол парировал эту просьбу заявлением о том, что «через две недели государства (то есть ГДР. — Е.С.) уже может и не быть».

Уже 3 июня 1953 года из Москвы в Берлин полетели первые указания Политбюро ЦК СЕПГ, которое на своем чрезвычайном заседании приняло экстренные меры, в том числе о запрете публикации всех брошюр и книг о II партийной конференции и о создании комиссий Политбюро, в том числе по промышленности, снабжению, финансам, сельскому хозяйству и правовым вопросам. Через день вожди СЕПГ в сопровождении В. С. Семенова вернулись в Берлин, а 6 июня 1953 года состоялось очередное заседание Политбюро, на котором все выступления его членов, в том числе О. Гротеволя, Ф. Эльснера, Р. Херрнштадта и Г. Ендрецки, свелись к полной поддержке «рекомендаций советских друзей» и жесткой критике стиля руководства генсека и его жены Лотты Ульбрихт, возглавлявшей Общий отдел ЦК. По итогам заседания было решено разработать «полномасштабный документ с самокритикой работы Политбюро ЦК», коренным образом перестроить структуру Секретариата ЦК и его стиль работы, а также провести переговоры с евангелистской церковью Отто Дибелиуса о нормализации отношений на базе возвращения конфискованного имущества и возобновления выплат государственных дотаций. Кроме того, главный идеолог Ф. Эльснер предложил освободить из заключения ряд видных партийцев, а также лидера либеральных демократов, бывшего министра торговли и снабжения ГДР Карла Хамана, который всегда ратовал за союз с частником. Наконец 11 июня в главной партийной газете Neues Deutschland было опубликовано написанное Р. Херрнштадтом Коммюнике Политбюро ЦК о «Новом курсе СЕПГ». А через день вышло Постановление Совета Министров ГДР, которое конкретизировало все меры, принятые Политбюро. В итоге, как и предсказывал Ф. Эльснер, у большинства граждан ГДР возникло впечатление, что СЕПГ под давлением западных держав и евангелистской церкви отказывается от строительства социализма и готово идти на воссоединение с буржуазной ФРГ.

В те тревожные июньские дни граждане ГДР как никогда ждали выступлений руководителей партии и государства. Никто не понимал, почему молчали Вильгельм Пик, Вальтер Ульбрихт и Отто Гротеволь. Их молчание породило разные слухи: говорили, что В. Ульбрихт уже арестован советскими властями, поскольку отказался поддержать «новый курс», В. Пик, находившийся тогда на лечении в Москве, якобы убит людьми генсека и другие. Как считают ряд историков (Н. Н. Платошкин), возможно, если бы вожди СЕПГ в те июньские дни обратились непосредственно к народу, то ситуация в стране не дошла бы до критической черты 16–17 июня 1953 года. Но творцы «нового курса» упорно молчали, поскольку сами до конца не понимали, как отнесутся граждане страны к столь резкой смене вех во внутренней политике ЦК СЕПГ. Правда, целый ряд известных авторов (П. А. Судоплатов, А. М. Филитов, Дж. Гэддис), напротив, предположили, что долгое и странное «молчание» гэдээровских вождей было вполне сознательным саботажем «плана Берии», поскольку отказ от «казарменного социализма» и новый курс на германское единство грозили В. Ульбрихту и его присным в лучшем случае уходом на пенсию. Поэтому они были готовы даже пойти на сознательный риск дестабилизации своего режима, лишь бы скомпрометировать «новый курс» и спасти свою монополию на власть. Их расчет был довольно циничен и прост: спровоцировать массовое недовольство, беспорядки в крупных городах и вмешательство советских войск, и тогда Москве уж точно будет не до каких-либо «либеральных экспериментов». И в этом смысле можно сказать, что известный «день икс» — 17 июня 1953 года — стал результатом не только деятельности «западной агентуры», но и сознательной провокации со стороны гэдээровских властей. Однако размах народного протеста неожиданно вышел за рамки замышлявшегося шантажа, и поэтому В. Ульбрихту, О. Гротеволю и другим вождям СЕПГ самим пришлось отсиживаться в берлинском пригороде Карлсхорст под охраной советских войск. Хотя, как признавал сам А. М. Филитов, определенным недостатком этой версии, помимо отсутствия прямых улик, можно считать и то обстоятельство, что она слишком сильно преувеличивает степень самостоятельности руководства ГДР, о чем говорил американский историк М. Креймер. И в этой связи, как уже говорилось, сам профессор А. М. Филитов выдвинул версию, что за спиной В. Ульбрихта стоял «консервативный тандем» двух секретарей ЦК КПСС — Н. С. Хрущева и М. А. Суслова.

Тем не менее в Вашингтоне, Лондоне, Париже и прежде всего в Бонне очень внимательно следили за ситуацией в ГДР. Более того, уже 15 июня с американских транспортных самолетов С-47, базировавшихся на аэродроме Темпельхоф, в ряд районов Восточного Берлина были сброшены провокационные листовки с призывом выступить против центрального правительства ГДР. Хотя, как уверяют ряд авторов (Н. Н. Платошкин, С. А. Кондрашев, Дж. Бейли, Д. Мерфи), сама резидентура ЦРУ в Берлине была застигнута развитием событий врасплох, поскольку ее глава генерал Л. Траскотт и его заместитель генерал М. Берк находились в те дни в Нюрнберге, где обсуждали с американским командованием крайне напряженную ситуацию на границе ФРГ с ЧССР. Однако руководство ЦРУ довольно быстро сориентировалось в обстановке и начиная с 16 июня уже вовсю направляло ее. В частности, в тот же день на крупнейшие биржи труда в Западном Берлине были направлены офицеры ЦРУ и военной разведки, которые стали активно вербовать «добровольцев» для участия в массовых акциях протеста и раздавать им бутылки с зажигательной смесью.　

Теперь дело оставалось за малым: сообщить всему населению Берлина и ГДР о намеченной всеобщей забастовке. И здесь к работе подключилась американская радиостанция RIAS, которую совершенно неожиданно поддержала и главная газета немецких профсоюзов Tribune, где была опубликована статья одного из видных лидеров Союза свободных немецких профсоюзов (ССНП) Отто Лемана. Позднее заместитель председателя Совета Министров ГДР Отто Нушке признавал, что именно эта статья, а также прямые эфиры RIAS и стали той искрой, из которой возгорелось пламя протестов по всей территории ГДР. Об этом позже говорили и сами американцы, признавшие, что именно благодаря RIAS демонстрации и забастовки, начавшиеся в ГДР 16–17 июня 1953 года, носили скоординированный и организованный характер. Более того, как утверждают сами же американские историки (К. Остерман), буквально через неделю, 25 июня 1953 года, Совет национальной безопасности США рассмотрел вопрос о программе действий в отношении стран Восточной Европы, которая на следующий день была одобрена президентом Дуайтом Эйзенхауэром, внесшим ряд незначительных поправок в ее текст. Принятый документ был оформлен как «Временный план психологической стратегии США по использованию волнений в европейских сателлитах» (PSB D-45). А еще через пару дней, 29 июня, именно на базе этого плана была издана директива Совета национальной безопасности (NSC 158) «Цели и акции Соединенных Штатов по использованию волнений в государствах-сателлитах».　

Между тем надо сказать, что после эфиров RIAS у многих граждан ГДР, особенно в Восточном Берлине, создалось ложное впечатление, что народная полиция либо перешла на сторону восставших, либо просто не подчиняется приказам главы МВД Вилли Штофа. Хотя на самом деле народная полиция Берлина, численность которой была не более 4000 сотрудников, получила от властей строгий приказ не применять силу, поскольку в Политбюро ЦК СЕПГ все еще надеялись, что демонстрации и забастовки вскоре прекратятся сами собой. В подобном настроении пребывали не только В. Ульбрихт, О. Гротеволь и Р. Херрнштадт, но даже министр госбезопасности Вильгельм Цайссер и его первый зам. генерал Эрих Мильке, которые, видимо, недооценили серьезность создавшегося положения либо, напротив, решили на нем сыграть. Поэтому поздним вечером 16 июня В. С. Семенов с большим трудом убедил немецких товарищей в необходимости срочно подтянуть к Берлину дополнительные части казарменной полиции. Одновременно он отдал приказ и новому главкому ГСОВГ генерал-полковнику А. А. Гречко перебросить в Берлин две стрелковые и одну танковую дивизии, которые ранним утром 17 июня взяли под охрану все правительственные и партийные объекты в столице ГДР. Более того, днем того же дня комендант Берлина генерал-майор Петр Акимович Диброва издал приказ об объявлении в городе военного положения, и таким образом вся власть в столице ГДР де-факто перешла к советской военной администрации. Тогда же в Берлин срочно прибыл первый зам. министра обороны СССР, начальник Генерального штаба Вооруженных сил СССР Маршал Советского Союза Василий Данилович Соколовский, который уже имел богатый опыт кризисного управления в Восточной Германии во время Берлинского кризиса 1948–1949 годов, когда он возглавлял Советскую военную администрацию (СВАГ) и был главкомом ГСОВГ. Поэтому заявления Ю. В. Родовича, что к «подавлению восстания энергично подключился Л. П. Берия», а «массовые выступления населения ГДР были подавлены с помощью советских войск госбезопасности» не соответствуют действительности, тем более что никаких «советских войск безопасности» в Берлина, да и во всей ГДР отродясь не было.

Между тем 17 июня — в решающий день забастовок и демонстраций — акции протеста в крупных городах не были поддержаны интеллигенцией. На многих берлинских заводах многие инженеры, как, впрочем, и вузовские профессора, просто наотрез отказались выходить на демонстрации. Да и сами рабочие вовсе не встали в едином порыве на сторону восставших пролетариев. В целом по стране из 10000 общин (то есть населенных пунктов) волнения произошли только в 270 (по другим данным, в 400 или 700) общинах. Лишь 10 % рабочих приняли участие в акциях протеста. Только в Восточном Берлине, где наиболее активно действовали агитаторы, удалось вовлечь в эти акции до 40 % рабочих. Кроме Берлина, довольно сильные беспорядки имели место в Галле, Мерзебурге, Магдебурге, Гёрлице, Йене, Гере, Лейпциге и Дрездене. Но практически не были затронуты такими протестами индустриальный север ГДР: Шверин, Росток, Нойбранденбург и большая часть общин Тюрингии. За 17 июня 1953 года советские войска применили оружие только в Берлине, Магдебурге, Галле и Лейпциге, где были убиты 23 и ранены чуть больше 300 человек.

Позднее даже Верховный комиссар США в Германии Дж. Конэнт признавал, что русские действовали 17 июня очень умеренно. Собственно, нужды в более крутых мерах, по сути, и не было. Демонстранты действовали нагло до тех пор, пока под влиянием RIAS были уверены в том, что реального отпора они не получат. Но как только советские войска и казарменная народная полиция по-настоящему вступали в дело, демонстрации за очень редким исключением мгновенно прекращались. Выяснилась и еще одна интересная деталь: многие рабочие, увидев, что их протест используется бывшими нацистами, чинушами и частью бюргеров для организации погромов, стали покидать демонстрации, поскольку немецкое рабочее движение во время проведения протестных акций всегда отличалось дисциплинированностью и достойным поведением.　

Между тем вечером 17 июня в Карлсхорсте прошло совещание В. С. Семенова и В. Д. Соколовского с В. Ульбрихтом, О. Гротеволем, Р. Херрнштадтом и В. Цайссером, где решался вопрос о том, каким образом подать гражданам ГДР и всему миру произошедшие события. У всех собравшихся сложилось мнение, что большинство населения не поддержало мятежников. А посему всем радиостанциям было дано прямое указание озвучить версию о подавленном контрреволюционном фашистском путче. Хотя вскоре стало очевидно, что подобная трактовка антиправительственных акций вызвала новый протест у части германских рабочих, которые 18 июня вновь вышли на улицы ряда городов, правда, уже с новыми лозунгами — отмены военного положения и амнистии участникам беспорядков. Но на сей раз советские войска и части казарменной полиции действовали более решительно и умело и довольно быстро разогнали акции протеста в Берлине, Галле и Гере, в ходе которых погибли 4 и были ранены 43 человека.　

Всего же, по донесению командования СГОВГ, на 20 июня 1953 года картина человеческих потерь выглядела следующим образом: у «бунтовщиков» было убито 33 и ранено 132 человека, а со стороны правительственных сил было убито 17 и ранено 166 человек. Хотя немецкие историки называли несколько иные цифры: 50 убитых и 20 расстрелянных со стороны повстанцев и 3 погибших со стороны власти. О потерях советской стороны вообще ничего не сообщалось, хотя они, возможно, тоже были. Как бы то ни было, но в результате всех предпринятых мер количество бастовавших резко пошло на убыль. Так, если 17 июня в забастовках участвовали 180 000 человек, то 19 июня — всего 60 000. А уже 20 июня ситуация в ГДР стала приходить в привычное русло, и в этот день прошли кратковременные забастовки на 8 крупных предприятиях Лейпцига и Дрездена.　

Тем временем по прямому указанию Л. П. Берии, который внимательно следил за развитием событий в ГДР, начались масштабные аресты зачинщиков беспорядков. Видимо, «лубянский маршал» особенно негодовал, что волнения в ГДР поставили «жирный крест» на его грандиозных планах по германскому вопросу, а значит, серьезно подорвали и все его претензии на лидерство в «узком руководстве» страны. Поэтому из Москвы в Берлин была срочно направлена спецгруппа МВД СССР во главе с двумя его ближайшими соратниками: первым зам. министра генерал-полковником Б. З. Кобуловым и начальником 3-го Главного Управления генерал-полковником С. А. Гоглидзе. Кроме того, из сотрудников контрразведки ГСОВГ и аппарата МВД СССР было образовано 38 следственных групп, которым лично Л. П. Берия поставил задачу не только активно искать всех зачинщиков беспорядков, но особо сосредоточиться на выявлении «западного следа» в организации волнений. Поэтому уже к исходу 18 июня сотрудники ГСОВГ, МВД СССР и МГБ ГДР задержали 5105 человек, большинство из которых, даже по мнению ряда западных авторов (М. Гехлер), были выходцами из Западного Берлина. Позднее за участие в июньских беспорядках были осуждены 1526 человек, из которых двое были приговорены к смертной казни.　

Между тем в Москве, вероятно, стали опасаться, как бы эмиссары Л. П. Берии и их немецкие коллеги не перегнули палку с арестами участников беспорядков. Поэтому 20 июня В. М. Молотов направил на имя Г. М. Маленкова докладную записку, в которой говорилось, что в Восточном Берлине и других крупных городах проведены «значительные аресты» и в связи с этим необходимо дать В. С. Семенову прямое указание обратить серьезное внимание гэдээровского руководства «на тщательное установление виновности всех привлеченных к ответственности лиц, обеспечив наказание действительных зачинщиков и подстрекателей беспорядков», а также «исключить возможность массовых репрессий против рядовых участников» этих событий. Президиум Совета Министров СССР сразу же одобрил это предложение главы МИД, и Верховный комиссар СССР получил соответствующее указание уже 22 июня 1953 года.　

Правда, кому-то явно не понравилось, что «сопротивление тоталитаризму» в ГДР никак не обретет второе дыхание, поэтому 20–21 июня в Берлине и других крупных городах как по мановению волшебной палочки вновь стали быстро распространяться слухи о якобы намеченной на 22 июня всеобщей забастовке железнодорожников и «итальянской забастовке» на ряде ведущих предприятий страны. На сей раз все эти слухи оказались беспочвенны, хотя министр путей сообщения ГДР Роман Хвалек на всякий пожарный случай все же направил начальникам всех железнодорожных участков и узлов депешу с предписанием быть в состоянии повышенной готовности на предмет разных провокаций. Тогда же, 20–21 июня, состоялся очередной Пленум ЦК, который принял заявление ЦК СЕПГ «О ситуации и первоочередных задачах партии». Во исполнение этого документа уже 23 июня В. Ульбрихт, О. Гротеволь, Р. Херрнштадт и обер-бургомистр Восточного Берлина Фридрих Эберт-младший выехали на крупнейшие берлинские предприятия, где выступили с разъяснением нового курса СЕПГ.　

Когда ситуация была полностью взята под контроль, 24 июня В. Д. Соколовский, В. С. Семенов и его заместитель по политическим вопросам П. Ф. Юдин направили в Москву на имя В. М. Молотова и Н. А. Булганина обширную докладную записку «О событиях 17–19 июня 1953 года в Берлине и ГДР и некоторых выводах из этих событий». С одной стороны, в этой записке очень подробно и вполне правдиво излагался ход событий и верно назывались их причины, в частности существенное ухудшение жизненного уровня трудящихся и негативное отношение населения к ряду гэдээровских вождей. Однако, с другой стороны, конкретные выводы и предложения были явно навеяны то ли присутствием Л. П. Берии в Берлине, то ли его активностью в самой Москве. Так, авторы этой записки предлагали: 1) упразднить должность Генерального секретаря ЦК СЕПГ и снять В. Ульбрихта не только с высшего партийного поста, но и с должности зампреда Совета Министров ГДР; 2) создать на базе Совета Министров ГДР новое «коллективное руководство» во главе с Отто Гротеволем, так как президент страны Вильгельм Пик был уже неизлечимо болен; 3) включить МГБ в состав МВД и назначить главой этого суперведомства Вильгельма Цайссера, который пользовался особым доверием самого Л. П. Берии; 4) наконец, предполагалось коренным образом обновить весь состав Политбюро ЦК СЕПГ и передать реальную партийную власть дуумвирату в составе Вильгельма Цайссера и Рудольфа Херрнштадта. Казалось, политической карьере В. Ульбрихта пришел конец, однако тут в плавный ход событий опять вмешался его величество случай: события 26 июня 1953 года в Москве.　

Надо сказать, что в отечественной историографии июньские события 1953 года уже довольно давно ассоциируются с крахом Л. П. Берии, поскольку целый ряд историков полагают, что именно отсутствие «лубянского маршала» в Москве и сыграло решающую роль в победе антибериевской коалиции. Хотя одни сторонники этой версии (Ю. Н. Жуков, Е. А. Прудникова), не называя конкретных дней его пребывания в Берлине, полагают, что он отсутствовал в Москве только три дня (вероятнее всего, 22–25 июня), другие (Б. В. Соколов, М. Г. Жиленков) уверяют, что он находился в германской столице чуть ли не целую неделю, то есть 18–25 июня, и, наконец, третьи (Ю. В. Аксютин, С. Я. Лавренов, И. М. Попов) вообще не называют каких-либо конкретных сроков его пребывания в столице ГДР. Однако их оппоненты, прежде всего А. М. Филитов, говорят, что ни один документальный или мемуарный источник не подтверждает эту расхожую точку зрения.

И последнее. Хорошо известно, что в советской историографии о тогдашних событиях в ГДР практически не писали. Затем, напротив, стали активно писать, хотя лучше бы не писали вовсе, поскольку именно в 1990-х годах возникла стереотипная, но абсолютно лживая конструкция о стихийном народном движении, «мармеладном бунте» против сталинизма, который был зверски подавлен советскими войсками и их восточногерманскими сателлитами. Но, к счастью, в последнее время вышло немало работ, в которых июньские события в ГДР представлены в исчерпывающем и объективном объеме, которые полностью срывают «кровавую маску» со всех этих событий.