ЧАСТЬ II
Глава 11. Четыре баррикады
Киев, ноябрь — декабрь 2013
В 2004 году я учился в восьмом классе. В России начиналась путинская эпоха: шли реформы, росла экономика, в первый раз судили Ходорковского, в Бесланской школе погибли сотни заложников, под предлогом борьбы с терроризмом отменили выборы губернаторов.
Осенью, на любимом уроке истории, я сидел за последней партой у окна и рыжим маркером закрашивал в тетрадке слово «Так!». Как только учитель отворачивался к доске, мы с друзьями поднимали такие листки над головой и показывали их сидевшим у стены: мы топили за украинскую «оранжевую революцию», а там, тыкая в нас синими буквами, сидели «сторонники» Виктора Януковича.
В Украине шли президентские выборы — такие драматичные, что разделилась и наша московская школа. Президент Виктор Кучма пытался повторить ельцинский финт и сделать главой государства преемника — судимого, нелепого, поддержанного Путиным Януковича. Ему оппонировал проевропейский Виктор Ющенко, которого в разгар кампании отравили. Восток Украины поддержал Януковича, запад — Ющенко, везде была куча нарушений в пользу своего кандидата, но ЦИК объявил о победе Януковича, а Путин торопливо поздравил его с избранием.
На майдане Незалежности — площади Независимости — и Крещатике, в самом центре Киева, быстро встал бессрочный протестный лагерь: приехали пикапы с палатками, тут же смонтировали сцены и поставили машины с громкоговорителями на крышах. К следующему вечеру палатками была забита вся широченная центральная улица, повсюду выросли полевые кухни, а на площади собрались сотни тысяч человек. Бессмысленное оранжевое «Так!» («Да!») было фальшиво-технологическим, но революцию двигали люди на майдане, а не политики. Само это слово поражало: в телевизоре в прямом эфире происходила революция, и я был совершенно ей очарован.
Верховная Рада подавляющим большинством голосов отменила результаты второго тура выборов; «третий» с большим перевесом выиграл Ющенко. Старшеклассница, которая в те дни съездила в Киев и ходила потом в оранжевом свитере с майдана, стала для нашей части класса настоящей героиней.
Я начал заниматься журналистикой через шесть лет. За это время страх Путина перед «цветными революциями» — успешными мирными протестами в Украине, Грузии и Кыргызстане — стал одним из главных факторов российской политики. В Кремле верили, что президентов в соседних странах снесли по указке Запада. Российские власти вкладывались в молодежные движения и укрепляли «вертикаль власти», а оппозиция фантазировала о палаточном лагере, который когда-нибудь встанет в Москве.
Впрочем, непосредственные последствия украинского Майдана не слишком воодушевляли. Придя к власти, Ющенко распорядился завести уголовные дела против политиков с востока страны, угрожавших во время революции отделением Донбасса. Потом начался затяжной конфликт с Юлией Тимошенко — она была вторым человеком на Майдане, а после победы стала премьер-министром. Уже через год президенту пришлось договариваться с Януковичем и его Партией регионов, чтобы утвердить нового главу правительства. Уголовные дела закрыли.
Ющенко пытался начать переговоры о вступлении Украины в НАТО, но политический кризис сменялся финансовым и наоборот. В 2010 году при попытке переизбраться он набрал 5,45 %, заняв унизительное пятое место. Президентом стал Янукович, во втором туре победивший Тимошенко; уже через полтора года ее отправили в СИЗО, а потом приговорили к семи годам колонии.
Осенью 2012 года я наконец-то исполнил давнюю мечту и отправился снимать украинскую политику. Тогда выбирали Раду — мне казалось, что голосование может перерасти в протесты, потому что в оппозиции появились интересные новые лидеры. Экс-чемпион мира по боксу Виталий Кличко, назвавший свою партию УДАР, оказался харизматичным политиком и собрал мощную команду консультантов. «Батькивщину» Тимошенко теперь возглавлял Арсений Яценюк. Заметной силой внезапно стала националистическая партия «Свобода» Олега Тягнибока.
Вечером после выборов я попал на его пресс-конференцию. Националист демонстративно не говорил по-русски, беспомощно смотрел на задававших вопросы по-английски и устало повторял по-украински, что он не антисемит. Вечер стал его триумфом: «Свобода», раньше не набиравшая и двухсот тысяч голосов, теперь получила два миллиона. Всего оппозиции досталось около сорока процентов мест — даже меньше, чем в прошлом созыве.
Протестов так и не случилось, но через несколько месяцев я все же оказался в огромной толпе на майдане — мы поехали отметить Новый год со знакомыми российскими политэмигрантами. На площади сразу после полуночи играли ДДТ, Шевчук желал всем свободной Украины и свободной России, а я нашел в толпе знакомых фанатов, и под «Родину» мы выстроились длиннющей линией и сожгли, кажется, весь киевский запас фаеров.
21 ноября 2013 года я был в Петербурге — снимал, как Денис Синяков выходит из «Крестов». Я не сразу заметил в фейсбуке пост украинского журналиста Мустафы Найема:
Встречаемся в 22:30 под монументом Независимости. Одевайтесь тепло, берите зонтики, чай, кофе, хорошее настроение и друзей. Перепост всячески приветствуется!
К тому моменту Украина уже семь лет вела переговоры с Европейским союзом. Их итогом должно было стать соглашение об ассоциации, приближающее страну к стандартам ЕС в экономике. Правда, Европа настаивала и на проведении Украиной демократических реформ, в первую очередь судебной, и на освобождении Юлии Тимошенко. С другой стороны давила Россия — угрозой закрыть свой рынок для украинских товаров и обещанием помощи и кредитов.
Соглашение должны были подписать в Вильнюсе 28 ноября, но за неделю до этого депутаты провластной коалиции в Раде шесть раз отказались голосовать за то, чтобы разрешить Тимошенко лечение за границей. Стало ясно, что Янукович выбрал Россию.
На майдан вышла примерно тысяча человек, увидевших пост Найема; в основном это были студенты. Они решили не расходиться, поставили пару палаток, и лагерь начал расти с каждым днем, несмотря на постоянные мелкие стычки с милицией. Политики тоже попытались присоединиться, но им сказали убрать партийные флаги, и они устроили отдельный протест на соседней Европейской площади. В выходные на улицы вышли уже десятки тысяч человек, и лидеры трех оппозиционных партий — Кличко, Тягнибок и Яценюк — решили примкнуть к основному лагерю на майдане.
В день, когда мы в Москве устроили вечеринку в честь возвращения Дениса Синякова, в Киеве объявили о бессрочном протесте. Сразу после этого я приехал в столицу Украины.
Я сразу пошел на майдан, еще до рассвета. Было очень холодно, но несколько сотен человек оставались на площади. Над бочками с огнем синели в ноябрьских утренних сумерках десятки рук.
Сцену и кухню обустроили в аляповатой барочной арке, из которой вырастает стела в честь независимости Украины. Никакими политтехнологиями даже не пахло: замерзшие люди в пуховиках трясущимися от холода руками разливали чай из термосов, а мрамор обклеили объявлениями про запись в волонтеры.
Спонтанность протеста на площади уравновешивали показухой лидеры оппозиции. Тем утром они в очередной раз анонсировали блокировку Дома правительства, и у полукруглого здания в паре кварталов от майдана собралось несколько сотен человек. После решительных речей и уверенных жестов в сторону телекамер троица начала неловкий обход здания. Политики стучали в каждую дверь, а потом Кличко поворачивался к следовавшей за ними толпе и широко разводил длиннющие руки — мол, закрыто, видите, какое дело. Милиционеры в шлемах заметно его побаивались и старались держаться подальше.
К вечеру на площади собрались десятки тысяч человек, мечтающих о европейском пути для Украины. Огонь был везде: в плюющихся искрами бочках с дровами, в фаерах в руках правых активистов, стоящих неловкой кучкой где-то с краю, в выдохе огнеглотателя, развлекающего оставшихся на ночь.
Протест одновременно был расслабленным — ночью играл диджей, плясала объявившая голодовку певица Руслана, парочки грелись у бочек, кутаясь во флаги, — и удивлял своей заведенностью. Толпа совсем не была злой, нет, но каждый лозунг, каждое «слава Украине» она встречала как последнее. Несколько раз за ночь музыку выключали, чтобы а капелла спеть гимн:
Душу й тіло ми положим за нашу свободу
І покажем, що ми, браття, козацького роду.
Я беспокойно сновал по площади, пытаясь снять общие планы и заодно выхватить камерой интересных людей. Иногда кто-то рядом ворчал, что стрекот камеры во время гимна неуважителен, — а вот на мой московский говор не ругались ни разу. Пару раз в толпе начинали скандировать «Кто не скачет — тот москаль», но со сцены каждый раз подчеркнуто переводили заряд на «Кто пришел — тот молодец».
В один из вечеров я нашел кружок студентов философского факультета с плакатами вроде «Фуко — мой президент» и «Будьте реалистами, требуйте невозможного». Мы разговорились, и они бросились извиняться за националистов: в тот день над другим похожим кружком под скандирование «Москалей на ножи» впервые подняли красно-черный флаг со словами «Правый сектор». Двухцветных стягов, когда-то выбранных символом Украинской повстанческой армии, было в разы меньше, чем флагов Евросоюза, а флаги Украины были вообще везде: на удочках в небе и на спинах в толпе, на стикерах в метро и на плечах у посетителей окрестных баров.
Единственное, что мешало мне работать, — моя техника. Самое интересное на площади происходило затемно, а у меня был только несветосильный широкоугольник и простенький 35-миллиметровый объектив. Как-то ночью я заметил на скамейке у одной из бочек с огнем симпатичную девушку в забавной шапке и с маленьким флагом ЕС на щеке. Я вертелся вокруг нее, пытаясь уместить все это в одной картинке: бочку, огонь, девушку, флаг — но камера никак не успевала за ее движениями. Отчаявшись, я встал в единственной точке, с которой в кадр попадал костер, дающий хоть сколько-то света. Десять минут я трясся на холоде, дожидаясь момента, когда девушка посмотрит в нужную мне сторону.
Лидеры оппозиции в четверг уехали в Вильнюс на тот самый саммит, где Янукович изначально должен был подписать соглашение об ассоциации. Мы с московскими коллегами решили на всякий случай купить противогазы. Андрей Стенин, фотокор РИА Новостей, долго объяснял мне разницу между фильтрами, но выяснилось, что все хорошие уже разобрали; в итоге я взял что было, понимая, что из-за неопытности и необходимости носить очки уберечь себя все равно не смогу.
Я не знал, сколько продлится командировка, пытался экономить и при этом хотел поселиться поближе к майдану. На холм к северу от площади, расходясь веером, взбирались шесть улочек — я поселился в крохотной комнатке на самой левой из них. Попасть туда можно было только через кофейню на первом этаже, и я старался не встречаться взглядом с официантами: они явно были недовольны, что я ничего не заказываю.
Душ на этаже, кровать, со всех сторон упирающаяся в стены, — условия были так себе. Зато я оставался в трех минутах ходьбы от майдана, небольшой балкон смотрел прямо на сцену, и ночами я мог работать с фотографиями в тепле, прислушиваясь, все ли спокойно на площади.
Так было и в ночь на 29 ноября. Вечер до митинга оказался нервным: на другую сторону майдана высадились сотни бойцов местного милицейского спецназа «Беркут» в космонавтских шлемах. Они пытались заблокировать микроавтобусы, везущие к сцене колонки, народ встал вокруг машин в сцепку, кто-то зажег дымовой фаер, но милиции в итоге скомандовали уйти.
Потом начался большой вечерний митинг: Тягнибок, Яценюк и Кличко вернулись из Вильнюса и, взявшись за руки, объявили, что теперь требуют отставки Януковича. Троица предложила всем разойтись, а в воскресенье собраться на большое вече. Около полуночи круглосуточный митинг-концерт остановили впервые за десять дней. Я пошел в свою комнатку собирать фоторепортаж и разочарованно озаглавил его «Кульминация Евромайдана». Казалось, что протест сходит на нет.
Уже несколько дней я ложился спать с рассветом, удостоверившись, что лагерь так и не стали разгонять. В ту ночь я сидел за каким-то сериалом и иногда выходил на балкон, прислушиваясь к затихшему городу. Посреди очередной серии в твиттере написали, что на майдан зашел «Беркут» и площадь зачистили от тех, кто там ночевал.
Я прибежал к лагерю, когда там уже оставалась последняя сотня протестующих. Силовики заталкивали людей в подземный переход, один из космонавтов даже попытался боднуть меня. Очевидцы наперебой рассказывали о невероятной жестокости, с которой действовали милиционеры.
Из-за опоздания я ругал себя последними словами, утешаясь лишь тем, что разгон не снял ни один из фотографов. Мне рассказывали, что единственная профессиональная съемка событий той ночи получилась случайно: микроавтобус Пятого канала сломался на площади, и съемочная группа была рядом.
Я лег спать, потрясенный своим головотяпством. Проваливаясь в сон, я клялся себе, что больше не допущу такую ошибку.
Очнулся я уже ранним вечером и сразу вышел на балкон. Киев стал совсем другим: город за окном ревел, как раненый зверь, — казалось, не было ни одной машины, чей водитель не жал бы на клаксон. Украина кипела и в сети. Стали известны подробности ночного разгона и его последствий: предлогом стала установка новогодней елки; в зачистке участвовали чуть ли не две тысячи бойцов; мобильная связь была отключена; семьдесят два протестующих получили ранения; монахи Михайловского монастыря укрыли у себя несколько десятков пострадавших.
Площадь перед монастырем, на холме в полукилометре от майдана, и стала новой точкой сбора. Постамент стоящего там памятника превратили в импровизированную сцену, и я вскарабкался на холодный мрамор, чтобы оценить ситуацию. До самой стены монастыря в сотне метров от меня стояла плотная толпа. Бородатый мраморный Мефодий с удивлением таращился на колонку, установленную у его ног. Удлинители тянулись к генераторам, спрятанным где-то на территории монастыря. Вокруг кричали: «Ре-во-лю-ци-я!»
Арсений Яценюк, похожий на интеллигентного кролика из мультфильма, теперь рубил воздух ладонью, прижав ко рту два микрофона. Он повторял нехитрые требования: евроинтеграция, отставка Януковича, арест ответственных за разгон. Лидеры призвали киевлян собраться утром неподалеку от майдана и мирно занять площадь, победив числом.
Я решил подождать в лагере у монастыря до рассвета, опасаясь нового разгона. Под фреской на стене — святая Варвара исцеляет умирающего — в свете лампы сидели волонтеры медпункта. Рядом отдыхала после тренировки (выпад вперед, взмах дубинкой, шаг вперед, взмах, два шага назад) только что сформированная «самооборона Майдана». На лицах молодых парней смешивались растерянность и решимость. У многих на головах были рыжие строительные каски, некоторые приматывали их скотчем к безволосым подбородкам, другие деловито клеили к рукам импровизированные щитки. Кто-то пытался спать прямо на стопках дров.
А наутро собралось несметное количество людей. Сто тысяч? Двести? Триста? Столько, что считать не было смысла. Бесконечная людская река текла вниз по бульвару от места сбора и потом налево на Крещатик, а я пытался снять общий план, вскарабкавшись на урну или заборчик. Милицию на всем протяжении марша я заметил лишь раз — она в несколько слоев окружила никому не интересный памятник Ленину.
На самом майдане не осталось и следа плотного оцепления, выставленного позапрошлой ночью. Люди мирно заполнили всю площадь. Я впервые видел протест такого размера и обнаружил, что снимать его парадоксально сложно: всё вокруг — политики, выступавшие с крыши какого-то микроавтобуса, гигантские флаги Украины и ЕС, плакаты и лица — сливалось в огромную массу, и находить интересные сюжеты никак не получалось.
За весь день я сделал лишь один удачный кадр — когда во время одной из речей отвернулся от сцены и увидел двух мужчин. Один выглядел типичным активистом: флаг на плечах, сине-желтая повязка на лице, вскинутый кулак. Второй, наоборот, казался самым обычным мужиком: куртка с вещевого рынка, растрепанные волосы, скучное лицо — и яростный взгляд человека, только что получившего пощечину от государства.
Посреди майдана торчал остов новогодней елки — ее начали устанавливать еще до поста Мустафы Найема, именно она стала предлогом для пятничного разгона, а теперь это был просто конус из железных труб, на который карабкались люди. Я все еще хотел снять красивую панораму, поэтому полез за ними, цепляясь за ледяные балки. Уже через несколько минут я прибежал в свою комнатку, желая скорее отправить заветный кадр, — только чтобы узнать от редактора, что на Банковой улице, у администрации президента, происходит какая-то заварушка.
Я помчался туда, продираясь через толпу, и вскоре услышал металлический грохот и разрывы петард. За углом к звукам добавились вспышки, и через минуту я оказался в первом ряду. Улицу перегораживали солдатики из внутренних войск, в шлемах, но без щитов и дубинок. Слева, рядом со мной, стоял ярко-желтый трактор, к тому моменту уже заглохший. Его бросили на майдане коммунальщики, которые устанавливали на площади новогодние украшения, а кто-то из протестующих захватил машину, добрался до Банковой и разметал ковшом цепь металлических ограждений.
На улице валялись куски асфальта, изредка взрывались петарды, но это явно был период затишья. Вдруг над головами ВВшников поплыли металлические щиты, которые передавали сзади, — и в этот момент майдановцы снова пошли на штурм. Над головой пролетели красные фаеры, и стены домов заиграли огромными тенями. Из-за моей спины кто-то бросился на шеренгу солдат, пробивая их строй металлическими заборами. Потом фаеры и камни полетели обратно — за первой шеренгой стояли космонавты из «Беркута».
Какой-то парень во всем черном попытался выхватить у зазевавшегося бойца щит, мужчина в камуфляже распылил в сторону милиционеров газ из баллончика. Две шеренги сошлись, но силовики успели выстроиться черепахой, и палки нападавших лишь хлопали по щитам. Кто-то схватил кусок асфальта и стал колотить по шлемам ВВшников.
У меня не было даже строительной каски, только маленький противогаз, и я решил не рисковать и отойти поглубже в толпу. Оттуда столкновения выглядели куда менее яростными. Хотя вся улица была запружена людьми, в драке участвовали десятки человек.
Я крутился на месте, пытаясь найти новую точку для съемки, как вдруг раздались гулкие взрывы, и в разных частях улицы взвились облачка белого дыма — сначала показалось, что безвредного, а потом одна такая граната взорвалась у меня прямо под ногой, и оказалось, что противогаз не помогает. Вокруг меня будто выключили звук и убрали весь кислород, из глаз полились слезы. Задыхаясь, я забежал в какой-то дворик. Вокруг были десятки людей, жадно глотающих воздух. Через минуту, отдышавшись, я побрел обратно на Банковую — и тут из-за спин ВВшников выбежал «Беркут».
Бойцы спецназа все это время прятались в тылу и теперь мчались не драться, а избивать. Как только первые в этом камуфляжном потоке догоняли кого-то из убегающих, они валили его на асфальт, а каждый следующий наотмашь бил дубинкой по голове или берцем по животу. Я бежал рядом в отчаянной надежде, что меня не заметят, и продолжал снимать: парня на земле, который сжимался перед каждым новым ударом; двух людей, ставших добычей одного из космонавтов и пытающихся прикрыть хотя бы головы от его дубинки; брошенное без внимания неподвижное тело.
Два бойца, увлеченно кого-то лупившие, заметили вспышку и двинулись ко мне. Я поднял руки и перед взмахом успел лишь крикнуть: «Журналист, не трогай!» Они попытались отобрать у меня камеру, но быстро отвлеклись и даже не ударили. Я побежал дальше, к спасительной толпе. Там били ногами пару силовиков, которые опрометчиво обогнали коллег.
Спецназ теперь стоял в самом начале улицы, отвечая на броски камней жутким грохотом щитов. Вскоре сюда пришли оппозиционные политики: Кличко в мегафон накричал на космонавтов, требуя отойти, а потом успокоил и протестующих; Тягнибок договорился, что милицию отведут назад.
Ситуация на Банковой успокоилась, но центр города к вечеру стал уже совсем другим. Майдан окружили настоящие баррикады; Крещатик заблокировали для проезда; лагерь заполнил обе стороны площади; протестующие заняли здание городского совета и Дом профсоюзов. Огромный экран, выходящий на площадь, теперь вместо рекламы показывал флаг ЕС.
Почти все рабочее время я ходил вдоль баррикад, стараясь найти в них особенно интересный кусочек, чтобы сделать его фоном для какой-нибудь сцены. Я мог часами стоять возле выбранного места в ожидании яркого персонажа или действия. Если кадр так и не собирался, я уходил с чувством горечи, зная, что найденный фон уже не увижу. Баррикады эволюционировали каждый день.
Моя любимая стояла на Институтской улице: хоть и небольшая, эта баррикада единственная находилась на склоне, и поэтому за ней открывался вид на весь лагерь. Сначала она состояла из милицейских барьеров, установленных на майдане после ночного разгона, поверх которых прикрутили деревянные решетки, направленные в сторону потенциальных нападавших. На металлическом заборе, как раз у прохода, кто-то нарисовал голубя мира, а чуть дальше, продолжая птичью тему, написали: «Berkut, go home!» Потом сверху накидали мешки с песком и паллеты. К деревянной решетке прицепили сваренную крест-накрест арматуру. Каждый день добавлялись бочки, палки, покрышки, плакаты, колючая проволока, ежи из труб, прожектора и возвышения для часовых.
Главной агитационной площадкой была баррикада, которая смотрела на Крещатик. Ее собрали из брошенных коммунальщиками кусков недостроенной елки и выкорчеванных уличных оградок, а на металлических барьерах в основании нарисовали комикс про три шарика: злой, цветов российского флага, перекрывает газ, а желто-синий с казацким чубом показывает ему язык и берет за руку кружок-Евросоюз. Чуть позже рядом кто-то вывел: «Свобода или смерть (лучше свобода)».
Баррикада, обращенная к Европейской площади, выглядела деконструктивистско-драматичной: толстые квадратные листы фанеры, установленные углами вверх, образовывали эдакие зубцы. Через их верхние точки проходила колючая проволока, за которую зацепили флаги Украины. Над всем этим торчал тоненький деревянный крест, а на землю в проходе положили флаг СССР и серебряный профиль Сталина размером с кулак — так, чтобы каждый заходящий не мог не наступить. Прохожие топтали советскую символику с видимым удовольствием.
На север, в сторону веера из шести улиц, смотрела самая лихая баррикада, дикий частокол из досок, торчавших во все стороны. Сразу за ней, вне лагеря, построили маленькую сцену «открытого университета», где проводили поэтические чтения. Она стояла прямо под балконом моей комнатки, и теперь я засыпал под строки типа «Абракадабра, ты сам чупакабра!» и «Хочу на ручки-загребучки».
Впрочем, поспать удавалось нечасто. Я ложился в уличной одежде и ставил будильники на начало каждого часа: разросшийся лагерь постоянно ожидал нападения. Иногда ходили слухи, что где-то видели милицию, — и я несся в указанное место, чтобы убедиться, что информация была ложной. Тогда я оставался в этом углу лагеря и снимал людей у костров, игру в футбол или баррикады. «Они не дают нам жить, мы не дадим им править» — свежая надпись на одной из баррикад точнее всего суммировала настроения на площади.
Несколько раз я оказывался в лагере, когда самооборонцы объявляли тревогу. Десятки человек в касках, примотанных скотчем, сбегались к баррикаде и залезали на нее по специальным выступам, вглядываясь в темноту в поисках отблесков на милицейских шлемах. Они начинали в такт колотить дубинками по деревянным укреплениям, сверху медленно падал снег, и мирный город вокруг казался миражом. Мест на баррикаде было немного, и я каждый раз оставался у подножия, гадая, что происходит снаружи.
Чаще всего в слухах о штурмах фигурировала Киеврада — здание городского совета на Крещатике, которое под шумок заняли во время гигантского митинга 1 декабря. На двери черной краской написали: «Штаб революции», но на деле штабом стал Дом профсоюзов, а здесь скорее был эпицентр символизма — вповалку спящие активисты под помпезными люстрами. Ночами я поднимался на балкон главного зала, снимая людей внизу как часть гигантского лоскутного одеяла: синие спальники перемежались ярко-красными пледами, желто-синие флаги — голубыми расклешенными джинсами, толстовки Iron Maiden — рыжими строительными касками.
Милиция, суды и прокуратура постоянно выпускали решительные заявления с требованием к такому-то сроку освободить здание, несколько раз в округе появлялись цепи «беркутовцев», один раз в горсовет пустили чиновников, чтобы они убедились: зданию не наносится вред, — но внутри даже плакаты приклеивали скотчем, чтобы не повредить стены, а уходить просто так никто не собирался.
Каждая тревога приводила к ужесточению «революционной конституции» — свода правил, который никто не видел, но на который все чаще ссылались самооборонцы. Сильнее всего бюрократия била по журналистам: сначала нас стали досматривать, потом для прохода куда угодно начали требовать однодневные удостоверения из штаба. Как-то раз дежурившие у входа в Киевраду националисты потребовали у меня отзыв на пароль «слава Украине» — почему-то решив, что провокаторам и шпионам ответить «героям слава» помешают убеждения. Я отвечать отказался из-за журналистской этики — что дальше, будут требовать хвалебный текст в газете? — и мы спорили минут десять, пока не пришел старший и не провел меня внутрь.
Сердцем майдана была огромная сцена, где круглосуточно то читали речи, то пели. Вокруг стояли палатки — в ярких партийных выдавали чай и предлагали иностранцам экскурсии, а строгие брезентовые использовались для ночлега, медпомощи или молитв.
Внутри лагеря сновали самые разные люди: молодые бойцы самообороны, суровые ветераны Афгана, священники, помятые рабочие со всех концов страны, пожилые киевские интеллигенты. Все были равны на кухнях, которые вырастали вокруг гигантских котлов. Из пара проступали фигуры поваров — то мужика в камуфляже со щитками, примотанными скотчем к рукам, то женщины в дорогой шубе.
Днем все обитатели площади демонстрировали хозяйскую неторопливость. Повара готовили не бутерброды, а «евроборщ»; ветераны добавляли и добавляли к палаткам новые колышки, вколачивая их прямо в гранит мостовой; художники рисовали оливковые ветви на рыжих строительных касках.
Кухни, палатки и костры каждый день переезжали на новое место, и сориентироваться было невозможно. Особо высокий костер или самый большой котел обязательно нужно было снимать сразу, не дожидаясь, когда кадр сложится идеально, — потому что на следующий день они магическим образом исчезали. Зато революция прорастала вовне лагеря. В подземном переходе под площадью стали продавать пончики со звездочками ЕС, в «Макдональдсе» на Крещатике бесплатно раздавали чай, а свадьба в ресторане у майдана кричала не «Горько!», а «Ганьба!». Услышав московский акцент, в магазинах начинали ругать российскую пропаганду и просили писать о протестах честно.
Каждое воскресенье на майдане стали проводить вече — огромный митинг, на котором политики вместе с протестующими должны были определять тактику дальнейших действий. Первое вече прошло 8 декабря.
Я сумел попасть в угловой кабинет в Доме профсоюзов и разглядывал площадь с высоты шестого этажа. Заполнены были даже соседние улицы! Внизу стояло около полумиллиона человек.
Конечно, обсуждать план при таком количестве народу было невозможно. Под хохот площади со сцены просто объявили:
— А сейчас мы небольшими отрядами по тридцать-пятьдесят… тысяч человек идем блокировать правительственный квартал!
На перекрестках вокруг и внутри квартала построили баррикады. По улицам катили бочки для костров. У президентской администрации на Банковой со дня штурма дежурили сотни милиционеров — и теперь окруженных бойцов дразнили, крича в мегафоны что-то вроде: «Ваша смена не подъедет! Снимайте погоны и идите на майдан пить чай!»
В те выходные ко мне наконец-то приехала Наташа, поэтому мы свернулись пораньше и пошли греться в кафе. На экране висящего в углу телевизора внезапно вспыхнул заголовок: «ЗАВАЛИЛИ ЛЕНИНА». Новость разнеслась по городу с невероятной скоростью. Мы еще бежали по Крещатику, когда вокруг начали скандировать: «Ленин пал — народ восстал!»
Памятник лежал лицом вниз. Вокруг было не протолкнуться, люди кричали, что Янукович следующий, и то и дело от избытка эмоций начинали петь гимн. Сквозь пение проступали мерные звенящие удары: мужчина средних лет яростно долбил по памятнику кувалдой. Лампы телекамер подсвечивали гранитную пыль, взлетающую после каждого взмаха.
Я залез на стремянку, кем-то приставленную к постаменту. В толпе кричали: «Дайте шматочек!», и седой мужчина взгромоздился на уже бесформенную глыбу, чтобы организовать раздачу осколков. Кто-то рядом сказал: «Ну, может, раньше он и не мешал, но ведь с архитектурной точки зрения — говно». С другой стороны выстроилась очередь из желающих ударить Ленина кувалдой.
Спустя час к постаменту пришел печальный пожилой человек и обнял памятник, чтобы защитить или попрощаться. Его даже не стали оттаскивать — какое-то время долбили по вождю с другой стороны, а потом кувалда сломалась.
Через неделю к постаменту прилепили листок: «Наденька, меня здесь не жди. Володя».
Успешная блокада правительственного квартала сделала лидеров оппозиции безрассудно дерзкими — куражась, Яценюк заявил, что чиновников будут пускать внутрь только пешком. Впрочем, новые баррикады защитить не удалось: они стояли слишком широким кольцом, и на второй вечер силовики снесли их без особого сопротивления.
Следующей ночью власти попытались разогнать и лагерь на майдане. Атака началась на Институтской улице. Около двух часов ночи вся она окрасилась черным, в свете фонарей и вспышек блестели сотни шлемов. Со стороны лагеря на них светили яркие прожекторы, а священники, депутаты и ветераны-афганцы встали перед баррикадой, пытаясь предупредить нападение. Они оборвали трос, который силовики прицепили к баррикаде, чтобы разломать ее тягачом, — но не удержались на льду и посыпались навзничь, стоило бойцам «Беркута» начать наступление. Уперевшись в баррикаду, космонавты замерли, и я успел оглядеться и увидеть, что на другой стороне лагеря горит палатка. Перед ней стоял строй солдат в шлемах — а значит, линию обороны там уже прорвали!
Я помчался туда, только чтобы увидеть, что силовики не пытаются идти дальше, а просто помогают титушкам — гоповатого вида молодым людям, нанятым властью, — громить палатки в зачищенной части лагеря. У сцены в сцепке стояли оставшиеся защитники майдана: несколько десятков самооборонцев, сотни протестующих за их спинами и священники в парадных рясах и рыжих касках.
Впрочем, их никто не трогал. Милиция лишь попыталась ворваться в Дом профсоюзов, но столкнулась с организованным сопротивлением и тут же отступила. Недоумевая, я вернулся на Институтскую, где клубился слезоточивый газ. «Беркут» пошел в атаку: бойцы подкинули своих товарищей, те уцепились за откосы баррикады, раскачали их, забрались повыше. От жаркого дыхания сотен людей улицу затянуло паром. Вот-вот стороны должны были схлестнуться — но вместо драки случилась какая-то толкотня.
Беркутовцы даже не достали дубинки, а самооборонцы, вырывая космонавтов из строя, давали им вернуться к своим и не пытались отнять шлемы. Я стоял рядом и не понимал, что происходит: штурм будто шел понарошку. По слухам, это Кличко уговорил бойцов «Беркута» наступать только для вида.
Той ночью впервые за восемь веков зазвучал набат Михайловского монастыря — монахи созывали на защиту майдана. Говорили, что таксисты возили людей в центр бесплатно. К утру площадь была набита битком. Сотня бойцов «Беркута» уже засветло попыталась заблокировать подходы к Киевраде, но отступила под потоками воды из брандспойтов.
К следующему вечеру баррикады стали мощнее, чем когда-либо раньше. Киев в районе майдана заполнился людьми в горнолыжных шлемах, словно альпийский городок. На площади, несмотря на холод, было намного больше людей, чем в предыдущие дни. Каждое столкновение с силовиками помогало протесту.
Меня очень вдохновляло доверие Муратова: главред «Новой» не заставлял меня ходить гуськом за нашими пишущими и снимать иллюстрации для их текстов, а разрешил работать отдельно. Я снимал с утра до ночи и все свободное время проводил с журналистской тусовкой, которая сложилась вокруг майдана. Киевские коллеги помогали московским, Андрей Стенин заряжал мою камеру, а в бары набивались экспаты и местные, мечтающие о победе протеста.
Главным примером для меня был Сергей Пономарев: он за несколько лет до этого ушел из AP и теперь постоянно снимал для The New York Times. Я старался садиться Сереже на хвост, подглядывая, как он работает. Во время второго огромного вече, 15 декабря, мы с ним полезли на крышу по темной и ужасно шаткой лесенке внутри знаменитого дома с башенкой на Крещатике. Панорама получилась так себе, в кадр неизбежно влезали куски крыши, зато через пару минут мы в изумлении увидели, как к нам карабкается какой-то парень. Кадр стал куда интересней, когда он развернул флаг и начал махать им в сторону сцены. Мы успели сбежать вниз и прорваться через толпу, чтобы снять речь специально приехавшего в Киев американского сенатора Джона Маккейна.
Сильнее всего меня раззадоривала постановка на кадрах коллег. Я постоянно видел, как фотографы просят героев снимков куда-нибудь посмотреть или поправляют висящую на них символику, нарушая все правила журналистики. По твиттеру ежедневно разлетались новые эффектные фотографии — а я на каждой замечал следы постановки вроде намеренно передвинутых скамеек. Однажды меня так разозлили тысячи лайков под явно ненатуральным кадром с целующейся парой у баррикады, что я пообещал себе снять такую же сцену по-честному.
Я придумал целую систему. Два дня подряд я часами стоял у какого-нибудь прохода через баррикаду, дожидаясь, когда внутрь лагеря зайдет пара, — а потом крался следом, как маньяк, в надежде, что влюбленные сядут обниматься на эффектном фоне. Ничего не получалось, все они шли в метро или к сцене, и я совершенно отчаялся. Я представлял искомый кадр в мельчайших деталях, он преследовал меня во сне, но я ни разу не увидел ничего и близко на него похожего.
Командировка заканчивалась, и перед возвращением в Москву я решил еще раз пройтись по майдану ночью. У баррикады, смотрящей на мой балкон, пила чай милая парочка. Не веря глазам, я затаился у соседней палатки. Парень накинул на девушку свой жилет и поцеловал ее. Мой кадр сложился — а в двадцати метрах я наткнулся на еще одну парочку, обнимающуюся у баррикады.
Я понимал, что должен буду вернуться в Киев: Евромайдан стал одной из важнейших историй, которые я когда-либо снимал. Государственный ТАСС предложил мне работу — самые младшие фотографы там получали в шесть раз больше меня, — но я даже не стал всерьез раздумывать. Свобода снимать то, что я хочу, стала для меня главной ценностью.
Продинамив перед вылетом коллегу по «Новой» — какой-то Петр Порошенко наконец согласился с ним поговорить, и для интервью были нужны портреты, — я улетел в Москву после двадцати двух дней в Киеве.
