ДЕРЕВЕНСКИЙ БЕСПРЕДЕЛ

Тем временем сознание крестьян неуклонно замыкалось в рамках сельского сообщества. Все внешнее становилось для них чужим и враждебным. В сущности, возродился первобытный способ выживания среди «чужих». От враждебного мира следовало отгородиться, его элементы внутри своей среды подлежали уничтожению.

Деревня «производящих» губерний отнюдь не страдала от голода. До исступления их доводила неопределенность с решением аграрного вопроса и галопирующий дефицит. Деревенский мир стремился жить по собственным законам, признавая «городскую» политику лишь в той мере, в какой та санкционировала его «законные» требования. При этом сельская агрессивность чаще направлялась против ближнего, «понятного» и потому «слабого» окружения. Крестьяне организованно действовали по линии наименьшего сопротивления. Кое-что им удавалось. Так, к началу октября махновцы организовали четыре коммуны на помещичьих и кулацких землях близ Гуляй-Поля, включавшие до 700 человек. Однако крестьянский практицизм все чаще вытеснялся духом погрома. Характерно, что одними из первых стали страдать от крестьян священники – в прошлом общинники были обязаны выделять им земли в пользование, теперь их это не устраивало.

В сентябре 1917 года в Муромском уезде крестьяне приняли на сходе (явно не без подсказки агитаторов) характерную резолюцию:

Осенью 1917 года на Севере России, где всегда не хватало своего хлеба, происходил настоящий «грабеж на большой дороге» продовольственных грузов. На водных путях Олонецкой губернии крестьянами было расхищено 240 тысяч пудов грузов. Конвоиры были бессильны. «Огонек» сообщал о «самовольном расхищении на Белозерском канале хлеба, направляемого в Петроград». Появлялись соответствующие фотографии. Подобные акции становились все более организованными.

Иной раз у крестьян появлялись «идейные» руководители. В начале октября в имение Чумазово (Мосальский уезд Калужской губернии) ворвались пятеро вооруженных людей, связали управляющего, похитили оружие. Затем в соседней деревне созвали сход, объявили себя анархистами и коммунистами и предложили приступить к разделу помещичьих земель. После задержания они заявили, что их документами «являются револьверы, а действиями – бомбы». Кое-где дело доходило до смещения местных властей и разгрома участков по проведению земских выборов. Повсюду хозяйственный дефицит восполнялся за счет наименее защищенных соседей. Со священниками обходились относительно мягко – они нужны были крестьянам для привычных ритуалов. Но здесь могла восторжествовать логика самосуда. Так, жуткий случай произошел в одном из сел Московской губернии. Священник М. А. Ширяев, бывший настоятелем местной церкви и возглавлявший им же организованный сельский кооператив, был убит прихожанами «по ошибке»: ему инкриминировалось утаивание сахара (который в действительности еще не поступил). После того, как правда вскрылась, «раскаявшиеся» крестьяне просили прощения у вдовы и обещали поставить погибшему памятник. Случай по-своему типичен: общинная мораль оборачивалась своей безжалостной стороной. Порой общинники отбирали землю даже у многодетных солдаток, аргументируя это тем, что женщины не в состоянии ее обрабатывать. Впрочем, далеко не везде солдатки оказывались беззащитными. Порой наблюдателей поражала невиданная ранее агрессивность женщин. Конечно, война существенно повлияла на поведенческие практики «отсталой» части населения: женщины поневоле вынуждены были брать на себя мирские функции мужчин, отстаивая собственные хозяйственные интересы. Вместе с тем, не исключено, что активизация «слабого пола» была обусловлена обычной для военного времени сублимацией. Неслучайно именно солдатки не желали признавать прежних общинных порядков. И такое их поведение оборачивалось ростом нетерпения всей массы крестьянства.

Последствия сельского эгоизма для страны были катастрофическими. В августе для армии было заготовлено лишь 28% запланированного количества хлеба, а для населения – 40–43%. Положение ухудшалось: многие волостные продовольственные комитеты запрещали вывоз хлеба, прибегали к его реквизициям для внутриобщинного распределения. Самочинной заготовкой хлеба приходилось заниматься городским Советам, фабзавкомам, рабочим кооперативам. Городская и сельская беднота из «потребляющих» губерний ринулась в хлебородные регионы, началась эпопея мешочничества. Озлобление крестьян против города росло.

Характерно, что аграрное движение обострилось, прежде всего, на юге. В сентябре тамбовский губернский комиссар докладывал о начале беспорядков в Козловском уезде. Он отмечал, что «движение расширяется, разоряются и сжигаются все новые усадьбы». Отправленная на прекращение погромов пехота «оказалась неспособной усмирить беспорядки», требовалась кавалерия. Однако и кавалеристы оказались бессильны: к 13 сентября крестьянские погромы охватили 14 волостей уезда. В течение недели были разрушены 54 усадьбы и хутора, из них 16 сожжены. Впрочем, кое-где крестьяне «вежливо» просили помещиков удалиться из имений, мотивируя это тем, что таково указание «центрального правительства».

Радикализацию крестьянства стимулировало насыщение деревни солдатами – отпускниками и дезертирами. Появились свои «идеологи». Отмечали, что «всюду… крестьянин говорит ярко, революционно: всю землю всему народу, без всякого выкупа, немедленно, с захватом». Кое-где сельское население даже сопротивлялось нашествию «зеленого змия». Сообщали, что в с. Савиновское Бийского уезда приехал из соседнего села солдат Чемоданов, который предложил на сходе взять власть в свои руки. Крестьяне поняли это как раздел всей собственности, включая спирт. Однако было принято решение выдавать спирт с винного завода Платонова в первую очередь женатым. Чемоданов это мнение поддержал. Но нашелся человек, который напомнил, что от пьяных погромов стонет вся Россия. Его вроде бы послушались. «Надолго ли?» – задавался вопросом автор заметки. Оказалось, что ненадолго. В ноябре иные солдаты стали обосновывать желание напиться «по-революционному». Иной раз они оправдывали себя тем, что спирт либо уничтожат, либо выпьют другие, – надо спешить. Тем самым они спровоцировали крестьян ряда сел Пензенской губернии на погром винных складов, который обернулся пожаром и гибелью нескольких человек.

Некоторые интеллигенты наблюдали за происходящим «с большим интересом»: «…Помещичья земля просто-напросто и даже без особых эксцессов переходит к крестьянам, они ее вспахивают инвентарем помещика». К аграрной революции привыкали. Описан случай, когда «сострадательная» горожанка вынуждена была предоставить «отпуск на несколько дней своей няне, чтобы та смогла принять участие в грабеже помещика в своей деревне». «Иначе я опоздаю, все поделят между собой другие», – волновалась няня. Пресловутый «черный передел» становился «нормой» деревенской жизни.

Множилось число самосудных расправ. В селе Никольском (Астраханская губерния) 2 сентября толпа расправилась с семью одетыми в солдатские шинели мужчинами и одной женщиной, уличенными в убийстве священника. Их поодиночке сбросили в воду и там добивали. Из Харьковской губернии сообщали, что в одном из сел на ярмарке были забиты насмерть два конокрада из Курской губернии. В другом селе бежавший из тюрьмы, а затем уличенный в краже хлеба односельчанин был подвергнут смертельным истязаниям – забиванию в пятки гвоздей. «Недавно в одной из окрестных деревень был самосуд над молодым вором… – писал 8 октября в дневнике генерал А. Н. Куропаткин, владевший землей в Псковской губернии. – Его расстреляли, и первым выстрелил в него родной брат». В сентябре из Тамбовской губернии сообщали о трех случаях самосудов над ворами, два из которых закончились убийством. Случалось, что крестьяне сжигали, закапывали в землю живьем преступников. Убийства помещиков солдатами на глазах у всей деревни смотрелись обычным делом.

В октябре 1917 года в Саранском уезде (Пензенская губерния) была разграблена и сожжена усадьба М. В. Лилиенфельд, владелица которой была зверски убита, а ее дочь изувечена. Характерная деталь: погромщики не смогли извлечь из дома рояль, а потому расколотили его, а струны поделили между собой. Чаще погромы обходились без жертв, но, впрочем, их не всегда замечали. 20 октября в Житомирском уезде Волынской губернии крестьянами при поддержке солдат 246-го пехотного запасного полка было разграблено имение князя Сангушко, подожжен дворец. Были убиты князь, его сестры и домашний ксендз. Говорили, что разгром имения был связан с тем, что князь отказался выдать толпе портрет Николая II, подаренный ему императором. С середины октября «Огонек» стал регулярно помещать информацию об «анархии в России». Помещались выразительные рисунки и фотографии перегруженных крестьянских подвод с подписями: «С награбленным по домам», «Крестьяне растаскивают добро из барского дома» и т. п.

Рассказывали, что те же крестьяне, которые заверяли «хорошего» помещика, что не тронут его имение, через несколько дней устраивали его разгром. Помещики писали о «коварстве мужиков», вспоминали их «притворно ласковые лица и сладкие речи». Некоторые грабили «с явным смущением», однако «алчность, обуявшая мужиков, …не давала им успокоиться». Возник азарт грабежа. И. А. Бунин упоминал о случаях «веселого садизма»: мужики, разгромив усадьбу, «ощипали, оборвали для потехи живых павлинов и пустили их, окровавленных, летать, метаться, тыкаться с пронзительными криками куда попало». Вряд ли писатель присочинил. Мужики подсознательно срывали со старого – барского, бесполезного, эстетически чуждого им – мира ложные покровы.

Социалисты связывали происходящее с образом торжествующего большевизма. В начале ноября 1917 года в провинциальной меньшевистской прессе был опубликован «Маленький фельетон», содержавший такие строки:

Поскольку формального «буржуазного» закона большевики, а тем более анархисты, не признавали, кризису легитимности приписывались инфернальные черты. В том же стихотворении были и такие строки:

В январе 1918 года на Поместном соборе некоторые ораторы говорили о том, что «большевик крестьянин и рабочий крепко убежден в том, что если убивает, то не делает греха». Это вызвало своего рода моральный шок и даже переоценку ценностей у людей, прежде далеких от большевизма. Провинциальная газета приводила почти символический пример: на книжном складе Омского Совета появилась брошюра «Воззвания единомышленников Л. Н. Толстого ко всем воюющим народам», включавшая обращение «Опомнитесь, братья!», подписанное 28 сентября 1914 года З. Лобковым и В. Тверитиным. В прошлом тот и другой были толстовцами, теперь они стали местными большевистскими лидерами. Подобные нравственные перверсии заставляли уверовать в инфернальность происходящего даже былых атеистов.

Эсеры ужасались ходом аграрной революции. Газета «Земля и воля» подробно описала злоключения Р. Д. Семенова-Тян-Шанского, внука знаменитого географа. Этого «почти толстовца», самостоятельно возделывавшего 20 десятин земли, крестьяне «потащили с шумом, гамом и песнями, избивали, хотели даже убить». Расправу предотвратил священник. Причиной крестьянского неистовства была попытка «помещика» выставить свою кандидатуру на выборах в уездное земство. Инициировал расправу его конкурент по выборам – некий В. И. Чванкин, человек с уголовным прошлым, ставший главой уездного Совета. Он же засадил Семенова в тюрьму; имение его было разграблено. Правда, со временем справедливость как будто восторжествовала – в тюрьме оказался уже Чванкин со своими подручными. Однако злоключения Семенова не закончились. 19 октября его тяжело ранили выстрелом с улицы в освещенное окно. Возможной причиной покушения было то, что он подглядел, как крестьяне «трех деревень» дружно рубили его лес. В стихии «черного передела» Семенов-Тян-Шанский выжил – для того чтобы в ноябре 1919 года умереть от голода в Москве.

По-своему символичны реакции известных деятелей культуры на погром их владений. Имение А. Блока Шахматово наивные владельцы доверили постеречь крестьянам. Те принялись потихоньку растаскивать добро; когда же масштабы хищений стали слишком заметны, имение сожгли – не со зла, а скорее «от смущения». Однако Блок не расстроился (или сделал вид), напротив, ухитрился опоэтизировать события в духе «возмездия». Другие жертвы «столкновения культур» реагировали иначе: С. Рахманинов, вложивший в свое тамбовское имение все состояние, пребывал в отчаянии. Все зависело от угла зрения на происходящее, определяемого эмоциями. А у деятелей культуры они всегда неустойчивы. К примеру, И. Северянин в декабре 1917 года смотрел на происходящее с относительным оптимизмом:

Поэт ошибался: пик самосудных акций был еще впереди; возможно, он психологически настраивал себя принять неизбежное.

А пока врагом для крестьян становился всякий, кто осмеливался идти против воли общины. В начале октября в Оргеевском уезде (Бессарабская губерния) дело дошло до побоища крестьян двух сел между собой. Случаи межобщинной розни множились, правда, в основе обычно лежали старые тяжбы.

Масштабы погромных действий не поддаются учету. В хлебной Тамбовской губернии с сентября 1917-го по март 1918 года было разгромлено 241 имение: в сентябре – 89, в октябре – 36, в ноябре – 75, в декабре – 30. Никто из политиков (кроме, может быть, части анархистов) в аграрном беспределе не был заинтересован. Демагоги появлялись сами собой. Князь С. М. Волконский описал характерный случай. На митинге крестьяне «приперли оратора: сколько земли получим? Он глаза зажмурил и бухнул: Двадцать! Ему кричали ура. Другие называли меньше, но все равно с потолка».

Эпизодически крестьяне высказывали политические требования. 30 августа общее собрание деревни c примечательным названием Усть-Погромная выразило недоверие Временному правительству и указало, что власть должна принадлежать Совету солдатских, рабочих и крестьянских депутатов. 8–12 сентября аналогичное требование прозвучало на уездном крестьянском съезде в Новониколаевске, 18 сентября подобную резолюцию принял съезд Советов в Бийске. В ряде случаев крестьян возмущал рост сельской бюрократии. Состоятельные крестьяне сообщали: «Чтобы добыть предмет первой необходимости, прежде надо было сунуться в 1–2 места, а теперь… в 7 мест, и в конце концов ничего не добыть».

Политические ярлыки деревня использовала по-своему. Так, крестьяне Ржевского уезда (Тверская губерния) в начале сентября «по некоторым вопросам рассуждали как ярые черносотенцы, а по иным вопросам рассуждали как большевики и даже сверхбольшевики». Некоторые заявляли: «Мы сами больше большевиков». Сообщали, что «по деревням идет сильная… агитация под специально ржевским большевистским лозунгом „Всех долой, солдат домой, сахару по-старому“». Крестьяне рассуждали просто: «Никого… не признавать, никому ничего не давать, землю и имущество у буржуев отнимать». К последним все чаще относили сельскую интеллигенцию.

Оборотной стороной аграрного движения становилась угроза голода в городах. Даже в Москве и Московской губернии, куда продовольствие поставлялось относительно регулярно, в середине октября не осталось хлебных запасов. По некоторым данным, накануне большевистского переворота примерно 20 губерний Европейской России из 43 были охвачены голодом. Голод наступил в Дагестане; в Туркестане «мусульманское население было доведено голодом до отчаяния».

Местная власть оказывалась бессильной перед натиском бунтующего охлоса. Так, в Астрахани во второй половине сентября пополненная местными жителями толпа из предместья Форпост потребовала хлеба, а затем выволокла на улицу и избила губернского комиссара (тот вскоре сдал власть начальнику гарнизона). Фактически это означало переход власти к местному Совету. Нечто подобное произошло ранее в Ташкенте – «на почве голода в связи с явными злоупотреблениями должностных лиц». В начале октября в Калуге вооруженные члены местного Совета выпустили из тюрьмы анархистов. Под их влиянием солдаты гарнизона фактически поставили у власти «свой» Совет – его пришлось устранять вооруженным путем. В целом ряде местностей ситуация была на грани переворота. Сказывались два фактора: угроза голода и недовольство солдатских масс.