ПРИЗРАК ВОЕННОЙ КОНТРРЕВОЛЮЦИИ

Политическая атмосфера сгущалась. Создались условия, в которых «случайный» неловкий шаг с любой стороны мог ускорить развитие событий. История «мятежа» Верховного главнокомандующего генерала Л. Г. Корнилова связана с недоразумением, хотя акция справа ожидалась. Еще 23 июля 1917 года столичный инженер И. Д. Кротченко предложил П. Н. Милюкову «создание Правительства Спасения Отечества» по «соглашению Государственной Думы с генералами Алексеевым, Брусиловым и Корниловым с пребыванием в Ставке». Во главе новой власти «должен стать один из названных генералов в роли военного министра; остальные министерские посты должны быть заняты лучшими силами партии народной свободы; должен быть привлечен Гучков». Керенский и прочие социалисты в расчет не брались. Подобных предложений было немало. Позднее газеты писали: «Разумеется, Милюков ни на минуту не допускал, что Россию спасет Корнилов. Кадетский лидер слишком для этого умен и слишком хорошо знает историю». Но многие были убеждены, что «спасителя России» следует искать среди генералов.

Тем временем «Огонек» опубликовал характерный набор фотографий: Женского батальона национальной обороны, Первого петроградского батальона Женского военного союза, Ударного батальона увечных георгиевских кавалеров. А в номере, посвященном Государственному совещанию, на обложке был помещен портрет Л. Г. Корнилова. Выглядело многозначительно, но едва ли убедительно. Идейно-политический центр ожидаемой контрреволюции не просматривался.

Наиболее активной контрреволюционной организацией считался Союз офицеров армии и флота. На деле это было довольно беспомощное объединение, созданное скорее с профессионально-оборонительными целями. Его руководители, как и офицерская масса в целом, постоянно колебались. Им было чего пугаться. Когда 1 мая командующий 9-й армией П. А. Лечицкий выступил на армейском съезде с призывом к выполнению долга, собравшиеся солдаты в ответ стоя пропели «Интернационал». Между тем генерал от инфантерии Лечицкий еще в апреле подавал в отставку, к июню он уже был на гражданской службе (позднее он перешел к большевикам).

Некоторые офицеры опасались собственно союза, считая, что он «принесет только вред». В Ставке полагали иначе и настаивали на том, чтобы Союз во всеуслышание объявил свое политическое «кредо»: «возврата к прежнему нет». С другой стороны, за Союзом пристально наблюдали подозрительные солдаты. Таким образом, офицеры были заведомо стеснены в своем выборе. Как результат, около половины участников Союза склонялись к поддержке Временного правительства, другие отдавали предпочтение Советам. Тем временем Керенский, привычно «вдохновляя» солдат, пренебрежительно отзывался об офицерах. Последние начали подозревать в нем «заблудшего демагога самого худшего пошиба».

Союз офицеров нуждался в вожде. Поначалу склонялись к фигуре Л. Г. Корнилова, затем решили привлечь А. М. Крымова. Похоже, дальше разговоров дело не пошло: Крымов в успех выступления не верил. На вопрос: «Что делать в случае неудачи?» – он ответил: «Умирать». Между тем работа офицерской организации в Петрограде протекала «вяло и неумело», ко времени выступления Корнилова она «ничего не могла сорганизовать». Тем не менее после Государственного совещания левая пресса не прекращала пугать читателей военной диктатурой.

Обстановка накалялась. В адрес Временного правительства поступало множество писем и телеграмм в поддержку Корнилова. Это осложнило его взаимоотношения с Керенским. Тем не менее они смогли договориться о подчинении Петроградского военного округа непосредственно главнокомандующему. Это был шаг к военной диктатуре. Правда, неуверенный: оставалось неясным, в чьем непосредственном подчинении окажется столица. Керенский не мог не нервничать, опасаясь остаться не у дел.

Конец состоянию неопределенности положила случайность. 25 августа 1917 года бывший обер-прокурор Св. Синода В. Н. Львов явился в Ставку, представившись Корнилову «интимнейшим другом Керенского». Он сообщил генералу, что имеет поручение Керенского предложить ему «определенную программу и требования различных общественных групп» о том, чтобы Временное правительство провозгласило Корнилова единоличным диктатором. Со своей стороны, Корнилов заверил Львова, что располагает точными сведениями о том, что в период между 27 августа и 1 сентября большевики готовятся поднять восстание в Петрограде, свергнуть Временное правительство и Петроградский Совет, передать немцам Балтийский флот, заключить с ними сепаратный мир, а затем уведомить об этом войска. Ситуация требует прибытия в Ставку Керенского и Савинкова. Таким образом, ход событий определили дурные слухи конспирологического пошиба.

В развитие ситуации «порученец» Корнилова В. С. Завойко (странный тип, позднее осаждавший своими финансово-экономическими прожектами и Колчака, и Ленина, и Сталина) набросал для Львова список лиц, которые должны войти в новый кабинет министров. 26 августа вездесущий Львов появился уже у министра-председателя и изложил ему «требование» Корнилова о передаче ему всей полноты власти. Опешивший Керенский по прямому проводу попросил Корнилова подтвердить информацию, полученную от Львова. Простодушный генерал удостоверил полномочия самозваного посредника и попросил Керенского прибыть в Ставку на следующий день. Этого оказалось достаточно, чтобы мнительный Керенский поверил в генеральский заговор.

Задним числом П. Н. Милюков характеризовал В. Н. Львова как «долговязого детину с чертами дегенерата, легко вспыхивающего в энтузиазме и гневе и увеселяющего собрание своими несуразными речами». Конечно, лидер кадетов «злился». Однако, вольно или невольно, именно вздорный и безответственный Львов (которому подыграл Завойко) совершил поистине выдающуюся провокацию, ускорившую ход событий. Нелепости в верхах резонировали с нервозностью низов. 25 августа настроения столичных масс пресса описывала так:

Наступили страшные дни, когда население Петрограда не может не чувствовать непосредственной тревоги за себя. Совсем на днях страшные слова о том, что Россия гибнет, еще казались несколько риторическими… Теперь все сразу переменилось. Переменилась даже погода. После ясных, жарких дней ранней осени тяжелые мрачные тучи затянули серым трауром петроградское небо, и льют холодные, нудные дожди…. Нервы сразу поддались…

Август оказался богат на техногенные катастрофы. 11 августа в Петрограде на Малой Охте сгорело четыре оборонных завода, 16 августа то же самое случилось с заводом «Вестингауз». 14 августа произошел страшный взрыв на пороховом заводе в Казани. Событие тут же обросло множеством конспирологических домыслов. Некоторые, однако, радовались: снарядов теперь нет, значит, конец войне. 18 августа произошел пожар на Прохоровской мануфактуре в Москве. Всевозможные катастрофы, как и природные бедствия, по-своему воздействуют на представления о возможностях власти.

Известный журналист Н. Н. Брешко-Брешковский (пописывавший заодно «патриотически-конспирологические» романы) уверял, что «надеждой на переворот была насыщена вся Москва…». Корнилова превозносили на фоне слабости Брусилова. Последний возмущался, но теперь его никто не воспринимал всерьез. «Надежды – на генерала Корнилова, – записывал в дневнике Н. В. Устрялов 10 августа 1917 года. – Он – словно якорь спасения. „Органы“ его травят, „Россия“ в него верит…» Под «органами» имелись в виду Советы и левая пресса, под «Россией» – либеральная общественность.

В ночь с 26 на 27 августа на экстренном совещании правительства Керенский объявил о «заговоре» Корнилова и потребовал для себя исключительных полномочий для его ликвидации. От предложения уладить конфликт он категорически отказался. Министры-кадеты подали в отставку, обвинив его в диктаторстве. 27 августа Корнилов получил приказ Керенского сдать должность генералу А. С. Лукомскому, который не был выполнен. На следующий день вышел правительственный указ о предании Корнилова суду как мятежника. Генералу не оставалось ничего иного, как воспротивиться. С его стороны последовала череда приказов и воззваний, в которых он объяснял, почему не намерен повиноваться Керенскому. Он привел слухи о том, что взрыв порохового склада в Казани, в результате которого было утрачено свыше миллиона снарядов, 12 тысяч пулеметов, произошел при участии германских агентов; что Германия потратила миллионы рублей на организацию разрухи в Донбассе; что готовится восстание в Финляндии, взрывы мостов на Днепре и Волге. Все это было из области пропагандистских домыслов. Правдой было лишь то, что движение своих войск на Петроград Корнилов согласовал с Керенским.

Считается, что планы Корнилова пользовались поддержкой иностранных послов (настаивавших, правда, на примирении его с Керенским). Однако в успехе Верховного главнокомандующего сомневались даже генералы; позднее они признали, что его требования «поставили солдат не на его сторону». В результате «клич не исполнять приказов Корнилова моментально облетел все и всех». Активизировались руководители солдатских комитетов.

В любом случае Корнилова ожидал провал – правительство обратилось к железнодорожникам с призывом не допускать продвижения войск к столице. После некоторой заминки (новый министр путей сообщения П. П. Юренев воздержался от выполнения приказа) заместитель министра А. В. Ливеровский выполнил указание правительства и даже приказал разобрать стрелочные переводы на станциях Дно и Новосокольники. Впрочем, железнодорожники готовы были воспрепятствовать движению корниловцев без подобных указаний. В результате Юренев был отправлен в отставку, его место занял покладистый Ливеровский.

Обращение Корнилова к народу от 28 августа было перенасыщено полуистеричной патетикой. Говорилось, в частности, и о том, что он предпочитает «смерть устранению… от должности верховного», «об ужасающих минутах существования Отечества, когда подступы к обеим столицам почти открыты для победоносного шествия торжествующего врага». Прозвучал призыв: «Очнитесь, люди русские, от безумия, ослепления и вглядитесь в бездонную пропасть, куда стремительно идет наша Родина». Далее содержался призыв к членам Временного правительства приехать в Ставку, чтобы совместно с ним создать «такой состав „Правительства Народной Обороны“, который, обеспечивая победу, вел бы Народ Русский к великому будущему…»

Во всем этом не чувствовалось ни дерзости, ни отваги, ни готовности испепелить всех мыслимых врагов «свободной России» – всего того, что непременно требовалось для успеха выступления в тогдашних обстоятельствах. Его призывы казались чем-то вроде «соглашательства справа». Сам Корнилов, до конца жизни имевший репутацию «розового», отнюдь не намеревался расправиться с демократией. 28 августа в приказе № 897 он подчеркнул, что считает невозможным возврат к старому и что новая власть должна ставить своей задачей не только «спасение России», но и сохранение «гражданских свобод, завоеванных переворотом 27 февраля». Более наивного кандидата в диктаторы трудно было представить. Впрочем, в искренность Корнилова слева не верили. Были и такие отзывы: «Генерал Корнилов гений или дурак? Вся программа его… – это твердая власть, а что должна она сделать в основных вопросах: о войне и революции – остается неизвестным…»

Д. Мейснер встретил выступление Корнилова в поезде, следовавшем из Ташкента в Москву. Здесь публика разделилась по «классам»:

В вагонах третьего класса негодовали на Корнилова и даже Керенского, в первом классе мечтали, чтобы Корнилов усмирил «чернь». Во втором классе мнения разделились: кто за Керенского, кто за Корнилова… А в вагоне-ресторане офицеры пили шампанское и кричали «ура» Лавру Георгиевичу Корнилову… Молодой офицер… целовал руки молодой женщине, горячо объясняя ей, что Россия теперь спасена.

Для автора этот поезд стал своего рода символом России с публикой, апеллирующей к сомнительным кандидатам в вожди.

В конечном счете контрреволюционные части (не понимающие цели своего движения на Петроград) были распропагандированы. В состав делегации, отправившейся навстречу следовавшей на Петроград Кавказской туземной дивизии, вошли не только лидеры общероссийских мусульманских организаций. Агитировали горцев и некоторые русские командиры; позднее они уверяли, что это им легко удалось, так как горцы – это «взрослые дети». 31 августа Кавказская туземная дивизия – в прошлом слепая опора царского трона – заявила Керенскому о своей лояльности. Оставалось только арестовать руководителей мятежа.

Среди правых политиков и просто знающих людей, включая социалистического разоблачителя В. Л. Бурцева, мало кто сомневался, что Керенский сам был участником заговора против Совета, а затем попросту «подставил» Корнилова, испугавшись за свою карьеру. Ленин полагал, что Корнилов и Керенский стоили друг друга, однако они «поссорились». Вряд ли все это было вполне справедливо: Керенский, как социалист, инстинктивно боялся угрозы справа. 26 августа он бросил примечательную фразу: «Я им (корниловцам. – В. Б.) революцию не отдам!»

В верхах у Корнилова было много симпатизировавших ему лиц, однако почти не было надежных союзников. Генерал Крымов, на корпус которого рассчитывал Корнилов, при всей своей решительности был слишком впечатлительным и нервным – и покончил с собой после откровенного разговора с Керенским. Диктатуры хотели многие, но потенциального диктатора побаивались. Ходили слухи, что Крымов намерен был перевешать весь Совет – «столбов на 1300 человек в Петрограде хватит». На деле генерал лишь обещал, что «по поведению Верховного главнокомандующего войска не будут стрелять в воздух».

Оценивая природу мнимого мятежа, следует учитывать мнительность Керенского. По некоторым сведениям, у него накопилось «очень много личного против Корнилова и Савинкова»: во время Государственного совещания он «ждал в Москве вооруженного восстания с Корниловым во главе». В результате Керенский оказался заложником собственных подозрений. Людей, взлетевших наверх, слишком часто губят не столько конкуренты, сколько собственные комплексы и страстишки.

Тем временем в Петрограде стали создаваться отряды Красной гвардии, газеты оценивали их численность в 40–45 тысяч. Сам Керенский приказал заменить юнкеров, охранявших Зимний дворец, матросами с «Авроры», не к месту заявив, что отдает себя под охрану «товарищей большевиков». Он, как видно, воображал, что угроза контрреволюции заставит «демократию» сплотиться вокруг его персоны. Многие надеялись на то же самое.

По мнению Ф. А. Степуна, событиями в очередной раз управляла «муть недоразумений», «туман авантюристически-дилетантских замыслов», «злосчастная путаница», которые часто сопутствуют переломным моментам истории. После подавления мятежа заговорили о каком-то давно готовящемся заговоре. Эти представления перекочевали в историографию. Между тем специальная следственная комиссия (работа которой завершилась уже при большевиках) не нашла в действиях генерала ничего заговорщического. У мятежника не было никакой организованной опоры в армейских низах. Даже Корниловский ударный полк мятеж проигнорировал. При этом ударники остались верны своему шефу, хотя среди них были солдаты, заявившие о преданности Временному правительству.

За Корниловым не было никакой организованной силы. Его выступление было названо мятежом лишь со слов Керенского. Позднее уже большевики стали утверждать нечто подобное – это было им необходимо для подтверждения правомерности своих «оборонительных» мер по захвату и удержанию власти.

Тем временем началось наступление немцев на фронте 12-й армии. Они имели успех, несмотря на то что в предполагаемом месте прорыва были сосредоточены значительные русские силы. 3 сентября 1917 года была сдана Рига. Теперь многие готовы были поверить огульным обвинениям большевиков в том, что командование намеренно готовило сдачу Риги. Позднее журналисты увидели во всем этом логику неотвратимости: «Сдача Риги имеет своим эффектом усиление большевиков, корниловская авантюра – идет на пользу большевикам… солдатская тоска по похабному миру – удесятеряет энергию большевиков». Политики попросту были не в состоянии противодействовать большевизму, как невозможно сопротивляться стихии. К тому же большевистская пресса не бездействовала: все тогдашние несчастья объявлялись звеньями одной цепи, а вдохновителем контрреволюции называлась партия кадетов.

В то время как политики «мобилизовывали массы на борьбу с контрреволюцией», а красногвардейцы готовили ей «вооруженный отпор», на улицах Москвы ситуация была близка к погромной. 28 августа толпа с криками «Дайте хлеба!» окружила помещение 2-го Сущевского комиссариата. В тот же день возмущенные обыватели заставили милиционеров произвести обыски в казенных и частных помещениях для поиска спрятанных запасов продовольствия. Толпа женщин явилась в Алексеевский комиссариат, угрожая погромом, а потом отправилась расправляться со «спекулянтами»-торговцами. По поводу самого мятежа обыватели недоумевали: «авантюра или нарождение действительного спасения России»? Однако солдаты ставили Корнилова в один ряд с ненавистным В. А. Сухомлиновым: «Им суд: отрубил голову – и нехай их черви едят, хватит такой сволочи!»

В провинции проходили не менее заметные события. 8 сентября представители «Индустриального союза» в Боковском горном районе Области Войска Донского приняли резолюцию, требующую суда над Корниловым и передачи власти Советам. Рабочие через свои союзы должны были взять под контроль «всю экономическую жизнь страны». Инициировали эту акцию организатор местного союза Корнеев и председатель районного Совета рабочих депутатов Переверзев. Газета московских прогрессистов «Утро России» дала язвительное описание «Царства Никиты Переверзева», под которым имелась в виду «Боково-Хрустальская республика Донецкого района». Ее возглавил Переверзев – «малограмотный человек», однако «весь под американца: худ, брит, одет во фрак и гетры». В «республике» не признавалось никаких законов, кроме скрепленных подписью этого «президента».

Власть над массой Переверзев удерживал характерными приемами:

На митинге перед бушующим морем товарищей властно поднимает руку… и сразу затихает черномазая рабочая стихия. Начинается священнодействие…

– Родные мои… обездоленные мои… голодные и нищие братья мои. Когда же наконец я накормлю вас и одену, напою?.. Когда же эти поля, эти дома и рудники, нами созданные, будут нашими? Да, будут нашими! И это сделаю для вас я, Никита Переверзев! Довольно кровопийцам-буржуям…

Вряд ли газетчик особенно сгущал краски: положение шахтеров было таким, что они не могли не верить любым посулам. «Как чары… действуют эти речи на толпу, – отмечал очеркист. – Зарождается массовый психоз, и сам президент порою кончает обращение к народу обмороками à la Керенский». Обмороки не только вождей революции, но и их слушателей, действительно, были нередким явлением. Ораторы то и дело впадали в состояние, близкое к трансу, одинаково характерное и для жрецов доисторических времен, и для лидеров тоталитарных сект.

В ближайшем окружении Переверзева также выделялись колоритные особы. Среди них некий Соколов, «госсекретарь республики», «бухгалтер потребиловки на руднике Кольберг, студент-политехник»; Коняев – «знатный иностранец», объявившийся на одном из митингов «с поклонениями от имени 75 тыс. рабочих-синдикалистов штата Колорадо»; Жиговицкая – «член агитационного отдела» местного Совета, получившая прозвище «агитационная баба» или «центробаба» (несколько позднее подобной клички удостоилась знаменитая А. М. Коллонтай); Коноплянный – явно психически больной человек.

Агитационные приемы двух последних вожаков особенно примечательны. «Центробаба» выстраивала следующую логическую цепь:

Добыча угля падает потому, что углепромышленники заключили союз с немецкими буржуями, сдали им Ригу, сдают Петроград, чтобы погубить революцию. Надо перебить буржуев, и жизнь пойдет по-хорошему. Не обойдется без крови, и я не успокоюсь, пока не выпью стакан крови буржуя!

Налицо было воспроизведение большевистских клише, дополненных риторикой времен Великой Французской революции («стакан крови» – теперь не аристократа, но пресловутого «буржуя»). Все это складывалось в хрестоматийную картину доведения толпы до квазирелигиозного экстаза. В последнем, похоже, более всего преуспевал Коноплянный, считавшийся «диктатором» и любивший не только судить, но и миловать с высоты «классового» великодушия: «Отпустите презренных буржуев; я, Коноплянный, говорю, – пусть уйдут живыми!» На одном из митингов общую клятву «защитить революцию от буржуев» он подкрепил ритуалом коллективного поедания земли.

Понятно, что для газетчиков происходящее представлялось настоящим обрядом юродства вокруг социалистической церкви. Вместе с тем описанное действо можно было отнести к практике революционного гротеска, часто применяемой впоследствии даже «советскими» писателями. Однако все это действительно имело место. Реальны были последующий разгром шахтерской «республики» казаками, водворение Коноплянного в психушку, убийство Переверзева.

Примечательно, что большевики предпочли дистанцироваться от «революционных психов». Они не строили иллюзий относительно деятелей, подобных Переверзеву. Один из них записывал в дневнике:

Переверзев – анархист. Поднял рудники на забастовку без всякой подготовки, требует, чтоб мы присоединились. Наши резонно заявили… что [если] дело идет о захвате рабочими предприятий, так зачем же их разрушать… Ну и головотяпы же анархисты… Вперед они совершенно не смотрят. Становятся в позу и даже нас, большевиков, обвиняют в буржуазности потому, что мы ставим вопрос о власти. Почему он (Переверзев. – В. Б.) взбаламутился, не пойму. Разве хочет половить в мутной водице рыбу?.. Жаль рабочих. Видимо, большой демагог, раз за ним пошли рабочие тех рудников.

Психологический парадокс ситуации заключался в том, что крайние революционные пассионарии втягивали страдающую и дезориентированную массу в некое действо, как в детскую игру, однако не могли усвоить, что платить придется по взрослым счетам. Большевики были практичнее. Уже придя к власти, они продолжили пугать обывателей, что «найдется новый Корнилов», который «обрушится на революционный Питер». Всякая власть держится людскими страхами, но не всякая умеет их дозировать.

«Большевизм, пожалуй, не столько идея, сколько темперамент, – заметил последний военный министр Временного правительства. – А потому мало у кого оставались надежды на мирный исход событий. Вопрос был лишь в том, „кто кого“». А. Бухов откликнулся на это в «Новом Сатириконе» следующими строками:

Ночь темна, как совесть у шпиона.
В темноте – далекий залп и крик.
Это значит: где-то благосклонно
Расстрелял кадета большевик.
Будет день, и вновь раздастся где-то
Тот же залп и тот же дикий крик.
Это значит: под рукой кадета
Дни свои окончил большевик…

Относительно последнего известный сатирик ошибался: общественность теперь гораздо больше опасалась большевиков.

Назад: НИЩЕТА «ГОСУДАРСТВЕННЫХ» УМОВ

Дальше: КЕРЕНСКИЙ: ПОБЕДА ИЛИ ПОРАЖЕНИЕ?