НИЩЕТА «ГОСУДАРСТВЕННЫХ» УМОВ
Печальный результат июньско-июльского наступления, правительственный кризис и события 3–5 июля в Петрограде заставляли искать «разумный» выход из «неразумного» состояния общественного сознания. Общественность все больше пугали агрессивные настроения деревни. 1 августа И. А. Бунин записывал в дневнике: «…На сходке [крестьяне] толковали об „Архаломеевской ночи“– будто должна быть откуда-то телеграмма – перебить всех „буржуев“… На деревне говорили, что надо вырезать всех помещиков». Похоже, в сознании крестьян происходило брожение полузнакомых слов и неведомых символов.
В городе настроение было не менее тревожным. В конце июля – начале августа прошли самочинные обыски у ряда петроградских банкиров. Провинция, со своей стороны, больше страдала от бытовых безобразий. В Саратовском обществе врачей доктор И. В. Вяземский с негодованием рассказывал, что в домах терпимости с утра наблюдается большое скопление солдат, причем «очередь достигает 40 человек на женщину; были случаи, когда девушки вырывались из домов на улицу с криками: „Спасите! Больше работать не могу!“ В отдельных случаях число разнузданных мужчин доходило до 100 на одну женщину. Случалось, что пьяная толпа буйствовала, била стекла, ломала мебель, избивала женщин…». По привычке тех дней либеральный доктор винил в происходящем большевиков. Во всех городах из-за наплыва всевозможных мигрантов царила антисанитария, особую проблему составляла ассенизация. Пополненные социалистами городские думы демонстрировали свое бессилие.
Правые силы откровенно рассчитывали на генеральскую диктатуру. Тем не менее революционная демократия продолжала настаивать на коалиции с буржуазией. При этом своего «теоретически обоснованного» сотрудничества с «классовыми врагами» она словно стыдилась. Между тем психологически раздвоенная власть не могла быть дееспособной.
Социалистическим политикам поневоле приходилось задумываться о демократической альтернативе. Последняя означала переход власти к Советам. Однако ушибленная своими теориями революционная демократия упорно колебалась: в ее глазах «буржуазное» будущее было малопривлекательным, но неотвратимым. Это встречало злую критику справа. На торгово-промышленном съезде в Москве 3 августа председатель заявил: водворилась шайка политических шарлатанов – давит на Временное правительство, облеченное лишь видимостью власти. В Петрограде 7–9 августа состоялось Совещание демократических организаций по обороне. Здесь также говорили о беспомощности существующей системы власти.
В целом наблюдалась поляризация политических сил, ритуально именуемых «буржуазией» и «революционной демократией». Но внутри самих этих лагерей также было далеко до необходимого уровня консолидации. Общественность дробилась по всем линиям. Одновременно рос поток слов, призванных сдержать этот процесс.
8–10 августа в юридическом корпусе Московского университета состоялось совещание общественных деятелей. Это была своеобразная репетиция выступления правых сил. Все ораторы требовали твердой государственной власти, при этом особо напирали на необходимость военизации тыла, прежде всего железных дорог. В первом же докладе Е. Н. Трубецкой заявил, что добрыми намерениями, которыми полон Керенский, вымощена дорога в ад. Под одобрение присутствовавших он предложил перенести будущее Учредительное собрание в Москву. Предприниматель А. А. Бубликов утверждал, что ситуация определяется своевластием отдельных социальных групп. Ему возражал экономист А. В. Чаянов: «Всякий новый строй всегда рождается в родильной горячке… Собрание должно поставить своей задачей проповедь демократической государственности». Ему также аплодировали.
На первый план, как и следовало ожидать, выдвинулась задача восстановления порядка в армии. М. В. Алексеев уверял, что «в сентябре 1914 г. мы обладали прочной и сильной армией, умевшей драться, рвавшейся вперед», а «в 1916 г. повторили успех начала войны». Высший командный состав «умел руководить боем, умел дерзать, умел верить в солдата и любить его», но в то же время «он не вполне знал современную технику, не вполне обнимал широкие масштабы современной войны». По его мнению, «разложил армию Приказ № 1». При этом «развал коснулся и некоторой части офицерства»; некоторые из них «приняли большевистские лозунги и стали во главе солдат». «Великолепно говорил генерал Алексеев… – комментировал происходившее кадет Н. В. Устрялов. – Жутко становилось за армию… Хорош генерал Каледин, казак. Как-то спокойно говорит и даже сонно, но чувствуется именно „реальная“ почва».
Основную направленность совещания выразил П. Б. Струве:
Мы живем в эпоху деморализации масс. Явление это психологическое, имеющее в своей основе упадок власти… Поэтому первое и основное средство для борьбы с хозяйственной разрухой – это установление твердой власти, которая утвердила бы в повседневной жизни господство права.
Эту мысль поддержали все участники совещания. Комиссар финансовых учреждений М. Н. Соболев в связи с этим заявил: «Власть реально осуществляет свои предназначения, когда она утверждается на психологии народной массы». Соответственно, следовало воссоздать психологическую связь власти и народа. Однако рекомендации такого рода выглядели теперь запоздалыми.
Были на совещании и крестьяне (скорее всего, из Союза земельных собственников), также требовавшие избавления от многочисленных комитетов, а один из них даже потребовал осуществления всеобщей трудовой повинности. В унисон с ними философ И. А. Ильин заявил: «У Ленина есть сейчас в России преемник. Этот преемник – Виктор Чернов». А другой философ Н. А. Бердяев неожиданно встал на защиту «истинного социализма» от нынешнего социализма, который есть «окончательное надругательство над идеей социализма».
Совещание общественных деятелей стало очередной говорильней, хотя считалось, что оно проводит идейную линию кадетского ЦК. В особое бюро совещания вошли такие правые думцы, как М. В. Родзянко и В. В. Шульгин. Предполагалось, что на готовящемся Государственном совещании будет сформирован мощный правоцентристский блок, который заставит правительство изменить свою программу. Эту идею разделяла часть московской интеллигенции, в прошлом симпатизировавшей эсерам. Теперь она призывала, как сообщала 17 июля газета «Свобода и жизнь», реорганизовать власть на «внепартийной, общенациональной основе». В общем, на Государственное совещание возлагались непомерные надежды. Лишь крайне левые призывали бойкотировать его, а правая часть думских деятелей колебалась относительно своего участия в нем.
Всех волновала неустойчивость ситуации. В августе «Новый Сатирикон» опубликовал характерный диалог: «…У нас правительство временное, законы временные, все временное. – И не говорите, только одна война постоянная…»
В прошлом Государственное совещание воспринималось в контексте консолидации антибольшевистских сил. Это мешало разглядеть настроения, которые на нем превалировали.
Социалистические лидеры Советов долгое время не могли определить своего отношения к совещанию. Возможно, это было связано с надеждами меньшевиков и эсеров на то, что в кризисной ситуации ВЦИК Советов может и должен выступить в роли парламента. Однако социалистические лидеры отнюдь не готовились к «государственной» роли. Их больше беспокоило малое количество выделяемых им на Государственном совещании мест.
10 августа ВЦИК даже пригрозил, что попытки использования Государственного совещания «для нанесения удара революционной демократии» будут пресечены объединенными усилиями всех его демократических участников. 11 августа было проведено совещание 600 депутатов Государственного совещания, представлявших революционную демократию. Программную речь произнес И. Г. Церетели, призвавший поддержать правительство и сохранить коалицию с буржуазией ради отстаивания лозунга «мира без аннексий и контрибуций». Формулировка сама по себе была абсурдной, но этого словно не замечали. В тот же день на своем совещании кооператоры – публика несколько более правая – предложили выработать общую декларацию революционной демократии. Получалось, что последняя готова была сдвинуться вправо.
На Государственном совещании присутствовали 2414 человек. Отбор делегатов был явно тенденциозным. Ставка делалась на людей умеренных, объединенных в основном в общественные организации, а не политические партии. Откровенно правых было немного. Обыватели иронизировали в связи с появлением «группы русской истории» (выражение А. Ф. Керенского), которую составили «бабушка» (Е. К. Брешко-Брешковская) и два «дедушки» (П. А. Кропоткин и Г. В. Плеханов) русской революции – это напоминало, как считал историк М. М. Богословский, то ли балаган, то ли Вальпургиеву ночь в «Фаусте». Вопреки уверениям большевиков, на совещании преобладали не «контрреволюционеры», а революционная демократия – свыше тысячи человек. Н. Н. Суханов, однако, полагал, что «эсерствующие земства и города, а особенно шумная, вполне обывательская кооперация, неудержимо тянули вправо».
В принципе на совещании могло быть предложено два варианта стабилизации власти: авторитарный, вплоть до военной диктатуры на внеклассовой и внепартийной основе; и демократический на базе пресловутой «коалиции с буржуазией», идейную основу которой заложили меньшевистские доктринеры во главе с И. Г. Церетели.
Совещание открылось продолжительной речью А. Ф. Керенского. Ничего нового он не предложил, хотя его пылкая речь не раз прерывалась аплодисментами. Интересно, однако, не содержание, а настрой оратора. Керенский был намерен от лица Временного правительства «сказать подлинную правду» «измученной и исстрадавшейся родине». Прозвучали и угрозы в адрес большевиков: «пусть не надеются». Интересна была фраза в адрес сторонников «открытого нападения или скрытых заговоров»: они рисковали «встретиться с властью, которая в своих репрессиях заставит… вспомнить, что было в старину, при самодержавии». В общем, получалось, что только во власти «объединяющей, регулирующей, примиряющей, ограждающей… – только в ней есть спасение нашего государства от распада и гражданской войны». В сущности, на такой же идеальной основе пыталось основываться самодержавие.
Особое место занял вопрос о восстановлении смертной казни. Керенский напомнил, что именно он настоял на ее отмене, но в нынешних условиях он же внес в правительство предложение о ее «частичном» восстановлении. На это последовали «шумные аплодисменты», прерванные, однако, резким, театрально взволнованным голосом председателя: «Кто смеет аплодировать, когда речь идет о смертной казни? Разве вы не знаете, что в этот момент и в этот час была убита частица нашей человеческой души?!» После некоторого замешательства аудитории последовало обещание: «Если будет нужно для спасения государства… мы душу свою убьем, но государство спасем». В заключение было заявлено о стремлении «прежде чем погибнуть» прийти на помощь стране «с железом и со всею силою принудительного аппарата государственной власти». Это походило на «оптимизм» обреченного человека.
Выступление премьера историк Н. И. Кареев прокомментировал так:
Говорил Керенский громко, но отрывисто, отчеканивая каждое слово и подчеркивая отдельные места, то возвышением голоса до крика, то трагическим шепотом, то выразительным жестом…: «Я должен вам напомнить, что (с выкриком) Временному правительству принадлежит не-о-гра-ни-чен-на-я (особенно громко) верховная власть (трагическим шепотом)… Кто этого не понимает, тот будет иметь дело (короткая пауза, а потом почти крича) со мной» (и жест указательным пальцем в собственную грудь).
Обозреватели отмечали, что оратор дошел до настоящей истерики. По некоторым сведениям, сам Керенский считал, что на Государственном совещании он потерпел фиаско. Были и другие мнения. С. П. Мельгунов считал, что Керенский ждал совещания, надеясь, что «лопнет нарыв» – все выговорятся. Отчасти так и случилось.
Присутствующие ждали выступления Верховного главнокомандующего Л. Г. Корнилова, сменившего провалившегося на этом посту А. А. Брусилова. В своей речи Корнилов напомнил о восстановлении смертной казни на фронте «против изменников и предателей», припугнул возможностью потери Риги в случае, если порядок не будет восстановлен, выразил готовность ограничить всевластье солдатских комитетов. Он не столько угрожал и пугал, сколько жаловался: с начала августа убиты «озверевшими, потерявшими всякий образ воина солдатами» командир полка Быков, капитал Колобов, братья офицеры Абрамовичи, «поднят на штыки своими солдатами командир Дубненского полка Пургасов». Говорили, что выступление Корнилова «можно уподобить какому-нибудь легендарному „плачу Ярославны“». Развернутый план наведения порядка предложил герой Луцкого прорыва генерал А. М. Каледин: упразднение в армии всех Советов и комитетов, полное запрещение митингов и собраний, пересмотр декларации солдата, частичная милитаризация тыла. Реакция зала была характерной: на правых скамьях аплодировали и кричали «браво», на левых усиливались шум и свист.
Словно в ответ 14 августа Н. С. Чхеидзе зачитал декларацию революционной демократии. В этом своего рода альтернативном плане наведения порядка помимо обычных лозунгов содержались предложения о предоставлении правительству права на «исключительные мероприятия» и некоторые новые прерогативы, включая введение налога на предметы потребления. Со стороны социалистов последовало согласие на независимость существующей власти от Советов, восстановление военной дисциплины на всех уровнях и даже признание неизбежности репрессий по отношению к левым.
Не обошлось без ставших привычными конфликтов. Правые устроители совещания надеялись на патриотические выступления георгиевских кавалеров. Однако произошла осечка. Есаул А. Г. Нагаев, член Казачьего отдела ВЦИК, представлявший также Кавказский фронт, осмелился возражать А. М. Каледину, выступавшему от имени «двенадцати казачьих войск». Он потребовал, чтобы генерал не смел «отрывать казачество от народа». Реакция зала оказалась разнородной. Прозвучали голоса: «Слава революционному трудовому казачеству», «Германские марки», «Молчать. Там провокатор». На предложение председателя назвать себя автору последнего заявления последовало молчание. Зал отреагировал возмущенно: «Это не представитель казачества», «Трус». Со временем выяснилось, что автором скандальной реплики был полковник К. В. Сахаров. Он попросту не расслышал, о чем шла речь, но теперь тем не менее готов был «дать удовлетворение есаулу Нагаеву». Слева возмутились: «Дуэль в военное время?!» Кто-то слева произнес: «С такими не дерутся». Председательствующий Керенский призвал оставить «личный обмен мнениями».
Немногие большевики (официально партия игнорировала «контрреволюционное сборище») повели себя сдержанно: сказалась боязнь новых обвинений, связанных с «немецкими деньгами». Со стороны Д. Б. Рязанова (делегированного профсоюзами) не прозвучало обычных заявлений о «диктатуре пролетариата», о «пролетарски-крестьянской революции». Но, судя по репликам, сочувствующих большевикам хватало.
В конечном счете, цензовики и революционная демократия продемонстрировали готовность к единству, символически закрепленному рукопожатием А. А. Бубликова и И. Г. Церетели. При этом правые, соглашаясь на коалицию, не брали на себя никаких обязательств. В целом совещание вылилось в поток обвинений в адрес революционной демократии в присутствии последней. Тем не менее в заключительном слове А. Ф. Керенский заверил, что было «достигнуто большое уважение друг к другу». При этом он сетовал: «Нам трудно, потому что мы знаем силу человеческого невежества, невежества не элементарного… а невежества в вопросах государственных и в вопросах управления». Примечателен один из последних пассажей Керенского:
Мне часто говорят, что я слишком верю и много мечтаю. Сегодня, члены Государственного Совещания и граждане земли русской, я не буду больше мечтать. Я попробую меньше верить, – ведь часто эту веру, которая не имеет пределов, веру в человека, в его душу, в его совесть и разум ставят в вину власти, – ставят в вину, что она недостаточно управляет, так как управляет без веры, в подозрении, в сомнениях в честности ко всем и в борьбе за власть во что бы то ни стало. Этого не будет.
Характерно, что эти слова, как и вся речь, вызвали наибольшее одобрение слева. В целом создавалось впечатление, что Керенского, как и зал, больше беспокоила угроза справа.
Совещание заседало три дня, было произнесено 90 докладов и речей. У некоторых, однако, возникал вопрос: «Каким путем от „речей“ возможно будет перейти к „делу“?»
По иронии судьбы, завершение работы Государственного совещания совпало с началом заседания Поместного собора Русской православной церкви. Обыватели связывали эти события: «Молиться нужно, а не совещаться, не речи красивые говорить. Ни Керенский, ни сотни гениальных людей нам уже не помогут». Все говорило о том, что демократии осталось надеяться только на «генерала на белом коне». «Мы какие-то политические травоядные», – считала А. В. Тыркова, добавляя, что «гнием на корню», а потому «дождемся диктатора». И тут же приводила слова А. И. Шингарева: «Вылезает социальное чудовище, и на него всегда приходится отвечать выстрелами. В этой сшибке красных и черных мы будем раздавлены». Шингарев словно предчувствовал свою скорую смерть. В общем, и либералы, и социалисты запутались в паутине собственных страхов, выпутаться из которых тщетно пытались с помощью тех или иных доктринальных заклинаний.
Тем временем в стране с лета до осени проходили выборы в местные органы власти – прежде всего муниципальные и районные. Выявилась определенная тенденция: избирателей приходило все меньше, удельный вес голосов, поданных за большевиков, становился все больше. Так, 25 июня на муниципальных выборах в Москве первенствовали эсеры (57,9% голосов), за ними шли кадеты (17,2%), большевики заняли 4-е место (11,3%). Однако 24–26 сентября на выборах в районные думы Москвы большевики получили 51,5% голосов, обойдя кадетов (26,3%) и эсеров (14%). Было очевидно, что некогда привлекательные «соглашательские» лозунги социалистических партий «вымывались» из общественного сознания, их лозунги не удовлетворяли, все больше привлекали «люди дела».
В Егорьевске в августе городским головой был избран большевик И. И. Горшков. Накануне выборов рабочими был убит его предшественник Хренов. Вина последнего состояла в том, что он не обеспечил город продовольствием. Вряд ли он мог спасти положение: закупленная для города мука застряла на железнодорожных станциях.
Нарастание общественного пессимизма по-своему передал Ю. Зубовский в «Новом Сатириконе»:
Изнемог я, не могу бороться
С грозной жизнью. Я устал в бою,
Кто-то бросил в глубину колодца
Душу одинокую мою.
