КИЕВСКИЙ СУМБУР

В Киеве революционные события, казалось, двинулись по общероссийскому сценарию. Однако 3 марта здесь состоялось малолюдное (около 100 человек) собрание представителей украинских (преимущественно интеллигентских и студенческих) организаций. Этим малозаметным событием было положено начало формированию Украинской Центральной рады, председателем которой был избран историк М. С. Грушевский, присоединившийся к партии украинских эсеров. Фактически в Киеве возникло три центра власти, которые, однако, поначалу не думали конкурировать друг с другом.

Положение изменилось в связи с активизацией военных. 4 марта младшие офицеры из числа этнических украинцев выступили на студенческом «вече» с идеей формирования особого украинского войска. Предложение было принято с энтузиазмом. 6 марта участники военного вече (211 человек) в приветствии Временному правительству просили объявить о восстановлении Переяславского договора 1654 года (по их понятиям, это стало бы подтверждением автономии Украины). 8 марта состоялось Большое вече, на котором присутствовали 6 генералов и 22 штаб-офицера; председателем был выбран полковник Глинский, секретарем – поручик Михновский.

Российские политические элиты не замечали, что украинские деятели в годы войны сошлись на идее территориальной автономии, подчеркивая при этом связь автономизма и демократизма. Неудивительно, что 7 марта в Москве украинские организации выступили с совместной декларацией, в которой, помимо требования об искоренении национального угнетения, говорилось о необходимости возвращения на родину украинского населения приграничных районов и освобождения сосланных галицийцев.

9 марта петроградские украинцы выпустили воззвание, призывающее соплеменников к объединению «под знаменем автономии Украины, федерации всех народов России». 17 марта они нанесли визит премьеру Г. Е. Львову. Их требования касались «украинизации просвещения, администрации, суда, церкви в губерниях с украинским населением». Для содействия этим начинаниям был образован специальный совет, руководящую роль в котором заняли умеренные автономисты. Однако среди украинских деятелей уже тогда стали заметны и немногие убежденные самостийники. Правда, их уверенно одергивали свои же социалистические интернационалисты в лице местных социал-демократов и эсеров. На последних, в свою очередь, давили низы. 12 марта в Петрограде прошла 20-тысячная украинская демонстрация в Петрограде, 19 марта – 100-тысячная манифестация в Киеве. Украинизация стала частью массовой экзальтации того времени.

Российские политики поначалу не верили в возможность массового украинского движения, воспринимая его с некоторым недоверием. Основания для этого были. Премьер Г. Е. Львов как-то с изумлением обратился к прогрессисту Славинскому (со временем превратившемуся в социал-федералиста): «Михаил Антонович, голубчик, тридцать лет знаком с вами, и не знал, что вы – украинец». «Украинцами», как и «социалистами», становились под влиянием эмоций. Тем не менее понятие «украинцы» постепенно стало расхожим, хотя и не особенно понятным. Врач-психиатр привел характерный пример: через месяц после начала революции «священник из Борисполя, настоящий хохол, говоривший на местном наречии», обратился к нему с вопросом: «Мыколай Васильевич, скажить мени, пожалуйста, шо цэ такэ укринци?»

Украинство стало модой. Позднее украинский большевик В. П. Затонский весьма ядовито высказался по поводу «декоративной украинизации»: «В Киеве можно было встретить культурного человека с чубом на голове». Однако российские элиты не хотели замечать, что за украинским политическим движением стоит довольно мощная, хотя и расплывчатая культурная традиция. В итоге все заметные украинские политики выступили под знаменами «своих» социалистических партий. Со временем украинские социалисты своей демагогией разбудили этнофобские настроения. Особенно активно это проявило себя в армии, главным образом в тыловых гарнизонах, среди солдат которых распространилась идея украинизации армии. За этим устремлением таились разнородные эмоции: кто-то хотел быть поближе к «своим», кто-то просто пытался оттянуть время отправки на фронт. Так идеалисты украинского движения вызвали к жизни силы, с которыми им самим было трудно справиться. С другой стороны, они стимулировали активизацию этнофобских настроений.

5 мая 1917 года в Киеве открылся 1-й Украинский войсковой съезд, на котором присутствовали около 700 солдат и матросов со всех фронтов и флотов. События на съезде развивались по стандартному сценарию того времени. Наблюдатели отмечали «ультрареволюционизм и демагогию», «трескучую идеалистическую характеристику» украинского движения, массу «проклятий прошлому» и «приветствий будущему» при игнорировании реальных проблем. Идейно господствовали украинские эсеры и социал-демократы. Самостийники насчитывали не более двух десятков, но их лидер – поручик Н. И. Михновский – попытался захватить руководство съездом. Самостийникам возобладать не удалось, однако толчок процессу был дан: 6 мая съезд высказался за создание украинской национальной армии, предложив немедленно начать выделение украинских частей в тылу, а на фронте осуществлять это постепенно. Движение за украинизацию сопровождалась обвинениями в адрес Временного правительства, русской интеллигенции и киевского («русского») Совета. Тем не менее на выборах Украинского войскового генерального комитета руководящие позиции заняли не военные, а социал-демократы В. К. Винниченко и С. В. Петлюра. В кулуарах съезда делегаты заявляли, что на фронт не пойдут, а будут освобождать Киев от «москалей». При этом в некоторых полках «украинизация» не удавалась: старые солдаты считали, что ее посулами начальство заманивало их на фронт.

Далеко не все офицеры и генералы из числа этнических украинцев поддерживали происходящее. Особенно яростно сопротивлялся генерал С. А. Батог, главный полевой прокурор фронта: «…Бросьте вы свое мазепинство, не то совсем запутаетесь в этой австрийской паутине».

Тем не менее процесс украинизации развертывался стремительно. В Киеве 1-й Украинский полк имени Б. Хмельницкого, в который интенсивно вливались солдаты-отпускники, дезертиры и добровольцы (большинство из них надеялись, что полк останется в городе для защиты Центральной рады), было решено считать сформированным из 3400 человек. Так идея украинизации, а затем и тотальной национализации армии (то есть перестройки ее по национальному – этническому – принципу) овладела солдатскими массами. Сам С. В. Петлюра, как социал-демократ, выступал пока за создание всенародной милиции, а не формирование полков «имени гетманов». По-видимому, к этому времени уже сформировался так называемый Украинский войсковой генеральный комитет из 38 человек, который занимался украинизацией армии.

На съезде был избран Украинский войсковой генеральный секретариат (министерство), куда помимо социал-демократов пришлось включить ярого сепаратиста Н. И. Михновского, человека неуравновешенного, и нескольких высших офицеров. В Ставке Юго-Западного фронта под председательством податливого А. А. Брусилова украинизация армии была признана целесообразной. Была разрешена украинизация трех армейских корпусов. Соответственно активизировалась Украинская Центральная рада. 9–10 мая 1917 года на ее заседании было решено направить в Петроград делегацию для переговоров об украинской автономии. Трудно сказать, на что рассчитывали ее члены. Вероятно, одни надеялись донести до общероссийской власти нужды народа; другие – поднять свой политический вес; третьи – спровоцировать громогласный отказ, который накалил бы обстановку. В центре все это понималось однозначно: как угроза сепаратизма.

Для среднего российского интеллигента украинцев как таковых словно не существовало. Были лишь «малороссы», говорящие на забавном, но благозвучном диалекте и считающие себя «руськими». Естественно, признание за ними какой-либо автономии казалось чем-то странным. Из взаимного непонимания вырос вязкий и длительный конфликт.

В случае с Украиной аграрный вопрос приобретал националистическую подпитку: украинские эсеры не стеснялись внушать крестьянам, что «москали» зарятся на их «самые плодородные» земли. Как бы то ни было, 21–22 мая предложения украинцев обсуждались в правительственных структурах. Вердикт был однозначен: поскольку Центральная рада не избиралась всенародным голосованием, она не может быть признана выразительницей воли украинского народа, а вопрос об автономии правомочно решать только Всероссийское Учредительное собрание. Петроградский Совет от обсуждения этого вопроса уклонился, чем скоро воспользовались большевики, нападавшие не только на империалистов и великодержавников, но и на их социалистических пособников.

Ситуация в сфере этнических отношений усложнилась. В Петроградском Совете латышский представитель просил присутствующих, чтобы они «не доверяли немцам Курляндию». Латыш – офицер 12-й армии требовал отнять у немцев Польшу, а у турок Армению. Представителям господствующей нации казалось, что над всем этим витает тень сепаратизма. Действительно, польские и литовские деятели заявили о стремлении к самостоятельности. Представитель украинцев, напротив, обещал «войти в состав великой русской республики». Некоторые армяне-солдаты настаивали на освобождении Турецкой Армении. «Еврейские делегаты различных течений» называли революцию «праздником освобождения» и заявляли, что «в освобождении от фараонов египетских и российских много общего». В конце марта депутаты Государственной думы выступили со специальным обращением к еврейскому народу, призвав его подняться на защиту революционной России.

Скоро обнаружилось, что свои особые проблемы накопились и у российских мусульман. В целом Временное правительство встретило единодушную поддержку со стороны всех мусульман России. 15–17 марта в Петрограде проходило совещание мусульман, призванное решить ряд организационных вопросов. В апреле 1917 года в столице наблюдалась манифестация, названная «Интернационалом на Невском». По столичному проспекту двинулась невиданная публика: от среднеазиатов в пестрых халатах до уголовников. Здесь были украинцы, поляки, евреи, литовцы, белорусы. Больше всего, по утверждению газетчиков, публика умилялась «приобщению „азиятов“ к свободе, к России, к революции».

В Москве 1–11 мая проходил 1-й Всероссийский мусульманский съезд. Среди 900 делегатов присутствовали депутаты-мусульмане всех четырех Государственных дум, 300 мулл, значительное количество солдат и около 100 женщин (что было беспрецедентным явлением). Было очевидно, что при всей видимой демократизации мусульманского сообщества его представители обладали достаточно высокой степенью культурной преемственности и религиозной сплоченности. При этом присутствующие отвергли призыв кадета С. Н. Максудова, объявившего, что «теперь нет ни русского, ни сарта, киргиза или еврея, есть только русский гражданин», «отдавать детей в русские гимназии и университеты, не чуждаться светского просвещения». Кадеты, присутствовавшие на съезде, сообщали об откровенной враждебности к ним участников съезда. Одновременно мусульманские армейские организации потребовали представительства на готовящемся 1-м Всероссийском съезде Советов. В этом им также было отказано: на съезде предполагалось представительство только интернациональных и демократических организаций. Мусульманский съезд с небольшими поправками принял по рабочему и земельному вопросу программы-минимум социалистических партий. Однако российские социалисты с их догматическим интернационализмом прислушаться к мусульманам не желали.

Еще в начале мая в центральной печати появились устрашающие описания бедствий возвратившихся из Китая беженцев-киргизов, бежавших в 1916 году от карателей, жестоко расправлявшихся с участниками антиправительственных бунтов. Вопрос казался неразрешимым: в 1916 году А. Ф. Керенский, как депутат Государственной думы, выступил с разоблачением действий царских войск; европейское население Туркестана настаивало на наказании туземцев, допускавших над ним не менее жестокие расправы. Так или иначе, в общественном мнении центра страны, охваченном «разоблачительными» интенциями по отношению к любым действиям прежней власти, возобладало сочувственное отношение к киргизам. Этим пользовались мусульманские социалисты, не упускавшие случая напомнить о «великодержавии» российского центра.

Создалась ситуация, когда каждый правительственный шаг раздражал психику большевиков и анархистов, с одной стороны, «национальных» социалистов – с другой. 28 мая в Киеве стало известно, что Керенский счел несвоевременным проведение очередного украинского военного съезда. Фактический запрет съезда мотивировался тем, что его проведение требовало соответствующих откомандирований с фронта, что угрожало боеспособности армии. На деле сыграли свою роль слухи, что собравшиеся в Киеве солдаты якобы готовы если не произвести переворот, то устроить серьезные беспорядки. В ответ Керенскому от лица Украинского войскового комитета запальчиво напомнили, что с его санкции беспрепятственно собираются казачий и польский военные съезды, и демагогично предупредили, что его решение может вызвать «нежелательные и опасные для боеспособности действующей армии последствия».

Действительно, рядовые украинцы были куда более решительны в своих требованиях. Так, 7 мая началась украинизация запасных полков гарнизона города Орла. 15 мая Тамбовская украинская громада (а к тому времени подобные организации возникли по всей России) высказалась за немедленное издание Временным правительством акта о признании национально-территориальной автономии Украины, об украинизации армии и освобождении пленных галичан. 22 мая в столице была получена телеграмма украинского войскового съезда 3-й пехотной дивизии, который столь же решительно высказался за автономию Украины в рамках Российской Демократической Федеративной Республики и создание украинского войска. 30 мая Украинский крестьянский съезд в Киеве высказал свое резко отрицательное отношение к телеграмме Керенского о запрете проведения украинского военного съезда. Двумя днями ранее на этом съезде прозвучали характерные заявления о том, что «московский народ хочет остаться хозяином на нашей земле… а нам предоставляет положение рабов». Под влиянием этих событий 31 мая на заседании Бюро Исполнительного комитета Петроградского Совета было решено на ближайшем заседании Исполкома заслушать объяснения Керенского в связи с запретом на проведение Украинского войскового съезда, который тем не менее состоялся. При этом отношение Временного правительства к Центральной раде было негативным, особенно после того, как в начале мая Союз освобождения Украины, созданный при содействии МИД Австро-Венгрии политическими эмигрантами из Российской империи, принял ряд характерных решений: Центральная рада признавалась выразительницей свободной воли украинских масс, провозглашалась задача нейтралитета полностью независимой Украины, что, в свою очередь, предполагало создание собственной украинской армии.

Ситуация усугубилась в связи с религиозным вопросом. В условиях возникновения многочисленных и весьма шумных объединений мирян, недовольных старой церковной политикой, получила развитие идея автокефалии православной церкви на Украине. 3–8 мая эта идея, в частности, отстаивалась на Полтавском съезде духовенства и мирян. 11 июня на Всероссийском съезде духовенства и мирян появилось заявление «Голос делегатов украинских епархий», в котором говорилось о необходимости обеспечить «Украйне» свободу церковно-политического самоопределения и украинизацию всех сторон церковной жизни. Об автокефалии на Всероссийском съезде речь не шла; представители других епархий украинский вопрос вообще не поднимали.

В атмосфере всеобщих страстей вокруг украинизации 26 июля в Киеве произошло столкновение отправлявшихся на фронт солдат полка имени Б. Хмельницкого с кирасирами и казаками. Верховный главнокомандующий Л. Г. Корнилов потребовал наказания виновных и пригрозил прекратить украинизацию и расформировать украинизированные полки. В конце июля делегация, возглавляемая В. К. Винниченко, имевшего репутацию сочинителя порнографических романов, прибыла в Петроград, чтобы предложить проект статуса автономии Украины. Разумеется, он был далек от юридического совершенства, однако убедить в этом делегатов в тогдашней обстановке было непросто. Их попытались взять измором, а затем предложили такой проект инструкции для Генерального секретариата Временного правительства на Украине, который превращал его, по мнению украинской стороны, в безвластный орган наподобие «Малороссийской коллегии». В результате дело дошло до скрытых угроз: Винниченко заговорил о том, что Центральная Россия может остаться без продовольствия. В досаде он дал интервью французской леворадикальной газете, в котором уверял, что Рада располагает аппаратом, способным управлять Украиной и организовать самостоятельный фронт, а потому желательно, чтобы Англия и Франция «объявили и гарантировали право украинцев на государственную автономию». А поскольку русское правительство противится украинским требованиям, «некоторые украинцы останавливают свои взгляды на Австрии и Германии, так как в нашей Раде заседает известное число германофилов». 9 августа Временное правительство опубликовало текст интервью с многозначительной пометкой: «телеграмма, задержанная военной цензурой». Правительство сделало это в нужный момент и в нужной форме: сопоставление опубликованного им и полученного французским корреспондентом текстов показывает, что первый был урезан. Разгорелся скандал: Винниченко вынужден был доказывать, что его исказили: германофильские настроения на Украине, сообщил он, имели место лишь до Февраля; Центральная рада заверила, что среди ее членов нет германофилов. Разумеется, в российских и пророссийских кругах в эти объяснения не поверили. Действия Центральной рады, независимо от устремлений ее лидеров, постепенно становились едва ли не главным раздражающим политическим фактором. «Российские социалисты не понимали украинского движения, – писал позднее один из украинских деятелей. – Им никто не интересовался, верили газетному вранью. „Измена, предательство“ – эти слова становились обычными в лексиконе русских социалистов, когда заходила речь об Украине».

События на Украине были одним из наиболее характерных показателей распада имперского организма. Однако современники предпочитали сваливать все на «злокозненность сепаратистов». Немногие понимали истинную причину происходящего. Е. Н. Трубецкой в конце июня 1917 года сообщал:

Центральную раду в российской печати откровенно высмеивали. О ее заседании 5 августа 1917 года «в грязном театральном зале Народного дома» писали, что при обсуждении ультиматума Временного правительства о сокращении количества генеральных секретарей «хитрый старик» председатель Рады М. С. Грушевский «долго жаловался на притеснения и обиды и в заключение совершенно неожиданно отказался от звания председателя Рады». Это не впечатлило: «взволнованно шушукались только в первом ряду – лидеры, их было 11 человек, из них один священник, остальные городская и деревенская полуинтеллигенция… Грушевский и голос повышал, и паузы выдерживал – не помогало, партер мирно дремал». Зато, когда некоторые еврейские депутаты заговорили на древнееврейском – «депутаты сразу развеселились».

«Национальные» организации оставались слабыми во всех отношениях; тем не менее повсеместно развернулись этноконсолидационные процессы, подталкиваемые нетерпением низов. Так, в начале июня лидеры российских мусульман, в ответ на равнодушие революционной общественности к нуждам малых народов, обсуждали вопрос о создании «инородческого политического блока». И этот процесс взаимного непонимания казался необратимым.