Глава 17

— Откуда дым?

— Впереди Альштар.

— И что? Когда мы здесь проезжали, так дымило?

— Нет

— Так узнай, в чем дело!

Караванщик недовольно посмотрел на командира отряда охраны, тот кивнул, и через некоторое время тройка всадников резвой рысью унеслась вперед. Вернулись они довольно-таки скоро — галопом, подхлестывая лошадей так, что командир поморщился. Ну зачем, зачем так их гнать? Куда торопятся?!

— Командир! Командир! Впереди Черная Смерть!

— Что?! — командир охраны сделался белым, как полотно — Вы что такое говорите?!

— Точно! Половина города вымерла! Там костры жгут, сжигают покойников!

— О Нечистый… — выругался командир — Только этого не хватало…

— Хватит ныть! — голос караванщика сделался холодным, как стальной клинок, полежавший на снегу — Останови караван! Собери народ!

Еще спустя некоторое время. Все столпились вокруг караванщика, с угрюмо-мрачным видом дожидавшегося, когда подойдут последние. Последним был музыкант, который спокойно дрых в фургоне, и вылез только после того, как его едва не выкинули на дорогу. Рядом с ним стояла дочка, которая совсем потеряла голову от этого смазливого парнишки.

— Слушайте меня, люди! — начал караванщик звучным голосом — впереди городишко Альштар. В нем жило пять тысяч человек. Сейчас не знаю сколько осталось. В городе Черная Смерть.

Люди зашумели, зашептались, кто-то из них охнул.

— Если не знаете, что это такое, я вам расскажу: тот, кто заразится этой болезнью, умирает меньше чем за сутки. Покрывается нарывами, истекает кровью и гниет заживо. Заразиться можно просто подышав воздухом рядом с больными. Этой болезни не было долгие годы, десятилетия, но похоже что она вернулась. В последний раз она убивала как раз в этих краях. Так вот, что я вам скажу: у нас нет другой дороги, кроме как ехать через город. Слева — горы, справа — река. Дорога идет через город. Чтобы не заболеть, нужно надеть на себя плотную одежду, закрыть лицо мокрой тряпкой, намоченной в вине или уксусе. Ничего не касаться! Ничего и никого не трогать! Возчики — готовьтесь гнать быков так быстро, как это возможно! Охрана — никого не подпускать к фургонам! Если кто-то попробует в них залезть, или хотя бы дотронуться до повозки — рубите руки и головы! Я отвечаю! Это мой приказ! Сейчас готовимся к переходу, и…да поможет нам Создатель-Солнце! Да поможет нам Великая Мать!

Некоторое время все стояли молча, оглушенные известием, а потом все закрутилось, завертелось, люди забегали, выполняя приказание старшего. Они были людьми опытными, и знали, что караванщик просто так говорить не будет. А кроме того — все, наверное только кроме самых молодых, знали, что такое Черная Смерть, и если сами не видели, что это такое, то наслушались о ней страшных рассказов с самого детства. Говорили, что эта болезнь однажды выкосила целую провинцию. От всего ее населения осталось меньше десяти процентов.

— Мориона, поди сюда! — караванщик подозвал дочь, и когда она подошла, пристально посмотрел ей в глаза — Все лицо, по самые глаза! Вино и уксус возьми в сундуке, что в самом конце повозки. Ткань для повязки там же.

— Роб отказывается надевать повязку! Скажи ему!

— Плевать. Ничего не буду говорить. Если он идиот — пусть подыхает. Иди, дочка, и…не расстрой меня, ладно?

И тихо добавил:

— Люблю тебя…шалунья ты бесстыжая! Если с тобой что-то случится, я не переживу, слышишь?

— И я тебя люблю, папочка! — улыбнулась Мориона — Все будет в порядке!

* * *

— Закутай, идиот! От этой болезни нет спасения! Только если дышать через тряпку, смоченную вином и уксусом!

— Не хочу. Я сам как болезнь, меня ни одна зараза не берет. Лучше ты как следует закутайся.

— Роб, я тебе не прощу, если ты сдохнешь! Я…я…гитару твою разобью! Я написаю на твой труп! Я…не знаю, что сделаю, если ты умрешь, но точно тебе это не понравится!

— Если я помру, мне будет все равно, что ты сделаешь с моим трупом. Можешь на него даже…хмм…в общем — мне будет все равно. Ладно, девочка…не переживай. Я правду тебе сказал — меня болезни не берут. Но только тсс! Молчи, никому! И давай я тебя как следует замотаю.

* * *

Никогда не думал, что попаду в ТАКОЕ. Впрочем, я никогда не думал, что вообще куда-то попаду. Чувство дежавю — я это где-то видел. На картинках? В фильмах? Читал об этом? Не знаю. Но только не хватает лишь врачей в своих странных, похожих на клювы масках. Ужасно выглядели они в этих масках, как некие адепты Смерти, как стервятники, кружащиеся над трупами. А как оказалось, в эти маски, в клювы, закладывались некие травы, политые чем-то, отпугивающим заразу. Утрирую, конечно…но это правда. Очки-консервы, и клювовидная маска — вот символ земных чумных эпидемий.

Здесь ничего похожего на лекарей в масках не увидел. Вообще никаких лекарей не увидел. Только костры, чадящие черным дымом, и дома, забитые досками, на которых кто-то поставил знак креста. Нет, не христианского креста, что-то вроде буквы «Х». Мол, с этими — все.

Горели и дома — жарко, почти без дыма. Здесь почему-то большинство домов выстроены из бревен, может потому, что рядом, буквально за рекой, густой лес. Высохшие за десятки, а может и сотни лет бревна полыхали так, что даже в сотне метров от них ощущался жар. Ну что же…для их обитателей, оставшихся внутри, лучше так, чем гореть навалом в чадящем костре.

Живых людей тоже видел — они управляли лошадьми, тянущими телеги, где как дрова лежали трупы. Их стаскивали чем-то вроде багров (сам видел!), и укладывали на очередной костер, перекладывая поленьями.

Лучше бы я это не видел. Мужчины, женщины, дети…кого только тут не было! Точно потом будут сниться…

Наш караван провожали взглядами поверх повязок, которыми замотаны лица. К нам никто не кидался, не просил забрать отсюда. Может потому, что наши охранники ехали возле фургонов обнажив мечи, и всем своим видом показывая, что готовы пустить их в ход. Само селение было довольно-таки длинным, вытянутым вдоль тракта, делящего этот то ли город, то ли деревню на две части — ту, что возле реки, и ту, что у горы.

Мы уже проехали через весь город, и были почти на окраине, когда случилась беда. Откуда он взялся, я так и не понял — услышал удар по натянутому брезенту фургона, потом стук по площадке на передке повозки, и в фургон, где сидели мы с Мори, буквально впрыгнул парнишка лет шестнадцати, практически наш одногодок. Встрепанный, с бешеными глазами, в руке нож — он готов был драться за свое место под солнцем. Увидев нас, парень вытянул вперед руку с ножом и прошипел, задыхаясь и кашляя:

— Я только уеду отсюда! Попробуете прогнать — зарежу! Только попробуйте, убью! Убью!

Он бубнил, шипел, как в горячечном бреду, и я с отвращением и ужасом заметил у него на шее возле правого уха черный нарыв, сочащийся гноем. Парню оставалось жить всего несколько часов. С чего вдруг он решил, что выехав за город спасется — не знаю. Почему сам не убежал — тоже не знаю. Может на выезде стояли какие-то посты? Типа стражники, или ополченцы из местных? Неважно. Главное, он является источником заразы, и нам…нет, не нам — Мори грозит смертельная опасность. А может и не грозит, может девушка уже заражена, потом что парень при разговоре брызжет слюнями, что твой водопровод.

Встаю с места, заслоняю девчонку:

— Уходи. Я не хочу тебя убивать. Пожалуйста, уходи.

Наверное, он уже ничего не соображал, а может и понимал, что умирает, и его охватила злоба на весь мир. Не знаю, что было у него в голове, но только он бросился на меня с рычанием, как дикий зверь. Я успел перехватить его руку, сжал ее так, что она хрустнула (включился боевой режим), а потом с силой выбросил парня через заднюю стенку, оторвав крепление полога. Что с ним было потом — не знаю. Меня больше интересовало, что случилось с Мори. Вернее — что случится потом. Увы, у нее на щеке алели капли крови чумного парня, так что все могло закончиться очень плохо.

Как оказалось, парень каким-то образом, и непонятно для чего — успел зарезать возчика, с перерезанным горлом лежавшего теперь на передней площадке. Так что Мори пришлось взять вожжи в свои руки — быки не желали идти с такой скоростью, с какой их заставлял двигаться покойник, и мы тормозили часть каравана позади нас.

Мы ехали еще два часа, стараясь как можно дальше отъехать от зачумленного города, и когда караванщик подал команду сворачивать на дневку, я облегченно вздохнул — нельзя сейчас ехать дальше, надо отмыть колеса, вымыться самим, иначе мы явимся в следующие селения разносчиками заразы. Вообще непонятно — как нас пропустили через чумной город. Если там стояли посты, нас не должны были пропустить дальше. Да и впускать тоже было нельзя.

Как потом оказалось — посты были, но они не посмели напасть на такой хорошо охраняемый караван, проводили взглядами, да и только. Их было слишком мало, чтобы нас задержать.

Остановились, как обычно, у ручья, или точнее у маленькой речки. И первым делом все кинулись мыться и стирать одежду — караванщик так велел. Отмывались едким, отвратительно пахнущим мылом, голые, как толпа дикарей. Мори ушла мыться за кусты, подальше от всей толпы.

Я тоже вымылся — на меня больше всего попало слюней и крови парня. Когда рассказал караванщику о том, что у нас произошло, он за секунду побелел, как полотно, потом обвел грудь знаком «солнце», аналог земного креста, и хриплым голосом, выдавил из себя:

— Уповаем на милость Создателя. Может, обойдется!

Не обошлось. Первым признаки болезни, развивающейся буквально за какие-то час-полтора, заметил на себе один из возчиков, из тех, что ехали впереди. Потом еще один, затем охранник, и еще охранник, и еще… Через два часа лихорадили уже десять человек — красные, потные, трясущиеся и клацающие зубами. Но самое плохое — заболела Мори. Первый нарыв выскочил у нее на шее, туда, куда долетела капля крови больного парня.

Я не знаю, что это за болезнь — может такая же чума, какая была на моей Земле, может совсем иная болезнь, здешний ее аналог, только от знания и сравнения все равно ничего не меняется. Самое главное — люди от этой дряни умирают примерно за пять-десять часов с момента проявления признаков болезни. Так сказал караванщик, отец Мори, а он знает все, что нужно знать человеку, десятилетиями водившему караваны. Он не ошибается.

Само отвратительное во всем этом деле то обстоятельство, что человек до самой своей последней минуты осознает себя, понимает, что с ним происходит, знает, что он уже труп…но совершенно ничего не может поделать. Помню, как мне рассказывал один человек, который попал в больницу на операцию, и там у него по непонятной причине возник парез кишечника. То есть — кишки перестали работать, пропускать пищу и воду. А что это такое, когда кишки не работают? Это значит, что ты не можешь ни есть, ни пить — все, что выпил и съел накапливается в желудке, а потом поднимается по пищеводу и просто начинает выливаться изо рта. Ты худеешь, так как есть не можешь, и постепенно понимаешь, что тебе кранты. Живешь с этой мыслью, привыкаешь к ней, но…невозможно привыкнуть к тому, что недавно еще здоровый и сильный мужичина — теперь ты труп, который скоро будет лежать на холодном прозекторском столе. И только одна мысль бьется в голове: «За что?! Ну, грешил, но не настолько, чтобы ВОТ ТАК! За что ты меня?!».

То же самое и у заболевших чумой. Люди понимают, что мертвы, хоть еще и шевелятся, и все, что они могут сделать — рыдать и молиться, надеясь на хороший прием в небесных чертогах. Это если веришь в загробную жизнь.

Мори не молилась. Она лежала, смотрела в небо, накрытая шерстяным одеялом, и тихо плакала, крепко сжав пухлые губы. Слезы лились из ее глаз, но она их не утирала, просто лежала и плакала.

Я сидел рядом, не пытаясь взять ее за руку, или что-то сказать. В душе моей было пусто и холодно, как в цинковом ведре, из которого выплеснули грязную воду. Меня душило чувство злобы на свое бессилие, а еще — захлестнула тоска. Вот умирает человек, которому я не был безразличен. Девушка, которая меня любит. Пусть я ее и не люблю…так, как любят тех женщин, прикосновение к которым бросает в жар, тех, ради которых ты готов бросить все на свете и помчаться на край света. За то время, что мы с ней вместе путешествовали в караване, я ее полюбил как…хмм…даже не знаю, как это выразить. Как сестру? Наверное, нет. Как подругу — веселую, суматошную, с которой приятно провести время и с сожалением расстаться. Чтобы встретиться вновь, и снова стебаться, обсуждая все на свете, не боясь, что тебя неверно поймут, не опасаясь, что тебе выговорят за плохие манеры, или за то, что ты как-то не так сказал. Если можно назвать женщину другом, так вот Мори таким другом и была.

Хмм…да, я тоже ее уже записал в покойники. «Была»! Она лежит рядом со мной на земле, и…уже — «была».

— Дочка, дочка…как же так, а?!

Караванщик встал на колени, обхватил голову руками и застыл, как памятник, олицетворяющий горе. А у меня комок встал в горле — хотелось выть, хотелось материться и кого-нибудь прибить! Только я найду себе друзей, только лишь расслаблюсь, думая, что все будет хорошо — и у меня все это отбирают! Сука ты, Создатель! Тварь ты поганая! Ненавижу тебя! Вначале отнял Айю, семью драконов, а теперь и эту девчонку?! Она ведь так хотела детей… Дурак я. Слово держал! Сейчас хотя бы знала, что такое любовь с мужчиной, а теперь…

— Я так хотела родить тебе наследника, папа… — вдруг ясным, чистым голосом сказала девушка — Прости, что не получилось. А Роба ты не обижай, он очень хороший. И слово свое сдержал…дурак! Внучка родится, назови ее Мори, ладно? Я тебя очень люблю, папочка. И тебя, Роб, люблю. Жалко, что все так вышло. Пап…я не хочу ТАК умирать. Не хочу гнить. Ты же знаешь, ничего нет поможет…сделай ЭТО, пожалуйста.

Спина отца затряслась, он закрыл лицо руками. Потом потянулся к ножнам, висевшим справа на ремне, ухватился за рукоятку кинжала. Шелеста клинка не было слышно, это ведь не кино. Тусклое серое лезвие с рисунком-узором дамасской стали выскользнуло из своего ложа и на несколько секунд зависло в воздухе.

— Прощай, Роб! Помни меня! — сказала Мори, глядя на меня ясными, серыми глазами, и клинок пошел вниз, туда, где часто-часто подымалась и опускалась грудь девушки.

Ее слова вывели меня из ступора. Включился боевой режим, и я перехватил руку караванщика, остановив клинок буквально в сантиметре от груди девчонки.

— Не надо! — хрипло сказал я, стараясь не раздавить руку мужчины.

— Отпусти! — срывающимся голосом ответил тот, задыхаясь от слез, хрипя, душась рыданиями — Дальше…будет…хуже! Надежды нет!

— Надежда всегда есть! — я опустился на колени рядом с Мори, и левой рукой отодвинул караванщика так, что он покатился по земле, будто деревянная кукла. А сам положил руки на грудь Мори и сосредоточился.

Я не знал, что делаю — мог только догадываться. Я вспомнил, как Айя говорила, что лечебная магия сродни магии земли, той, что владеют драконы, и что те, кто овладел магией земли, могут лечить живых существ. Ведь на самом деле человек, или другое живое существо ничем не отличается от каменных статуй, или от дерева — он так же как и они сделан из маленьких частичек, которые расположены упорядочено. И лечение живых существ сродни формированию статуэток из камня — надо увидеть структуру, и разглядеть в ней ущербные, больные места. И…поправить их. Да, не все владеющие магией земли умеют лечить — для этого нужны способности, но все-таки в этом нет ничего невозможного. Главное — понять систему, и научиться ее контролировать.

Я инженер. Для меня нет ничего сложного в том, чтобы понять схему какого-нибудь прибора, прочитать чертежи, которые мне принесли. И когда в боевом режиме коснулся груди Мори, я…УВИДЕЛ. Увидел ее всю — потоки крови, которые текли по телу, увидел насос, который ее перекачивает, увидел внутренние органы. Я мог рассматривать их по отдельности, и все сразу — как схему, как контур. И само главное — я смог увидеть те места организма, которые функционировали неверно.

Что я делал, как делал, не знаю. Я ХОТЕЛ исправить, убрать то, что делает участки организма красными, будто отмеченными специальным маркером, и я ЭТО убирал. Просто желанием, просто своей волей, своим отчаяньем, зашкаливающим за самую верхнюю красную черту. Я не мог отпустить девчонку. Моего единственного друга, оставшегося в этом мире. Наверное — единственного. И моя ярость, мое отчаяние помноженное на желание спасти девочку, придавало мне силы и раздвигало границы разума.

Это длилось целую вечность — часы, дни, месяцы. Я чувствовал, как по моей спине течет ручеек пота, как болят колени, которыми я стою на чем-то жестком. А когда закончил, понял — девушка будет жить. С ней все будет нормально.

Мори спала — розовая, довольная, с улыбкой на губах. Немного похудела, щеки ввалились, а в остальном — вполне здоровая девушка без каких бы то ни было следов болезни.

Оказалось, что прошло всего…минута, две? Пять минут? Не знаю, но только отец Мори еще не успел подняться — застыл, опираясь на правую руку, и смотрел на меня не двигаясь, с выражением ярости и злобы на перекошенном лице.

Рраз! И мир стал прежним, не замедленным, застывшим, как за минуты или секунды до того. Папаша Мори прыжком поднялся с земли, перехватил в правую руку длинный, узкий кинжал и пошел на меня, явно с желанием покарать нечестивца, помешавшего ему «помочь» дочери. Из его глотки исходил низкий, хриплый рев, глаза бешеные, навыкате, зверь, да и только!

— Зачем, негодяй?! Зачем помешал?! Убью, гад! Все из-за тебя! Это ты виноват! Ты принес неудачу! Ты!

— Стоять! — резко приказал я — Она жива! И будет жить! Смотри!

Я поймал руку «папаши», которая направляла кинжал мне прямиком в солнечное сплетение, выкрутил из нее кинжал и в сердцах так запустил его в дерево, под которым лежала Мори, что клинок вошел в твердую древесину по самую рукоять.

— Смотри! — повторил я, и толкнул караванщика к девушке. Тот подлетел к ней, как мяч (надо привыкнуть соразмерять усилия в боевом режиме!), едва не упал, и застыл над дочерью, вытаращив глаза, и не в силах отвести взгляда от ее лица. Потом опустился на колени, обнял дочь поперек тела и замер так — то ли прислушиваясь, то ли боясь отпустить. Потом он отбросил одеяло, укрывавшее Мори, рывком разорвал на ней рубаху, не стесняясь ни моего присутствия, ни охранников, которые сбежались к месту происшествия и стояли, держа мечи наготове, и стал осматривать кожу девушки со всех сторон. А Мори продолжала спать, и только отмахнулась от назойливого папаши, повернувшись на бок и сказав что-то вроде: «Охренели, что ли?! Поспать не дадут! Пошли все к демонам!».

— Как?! Как ты это сделал?! — выдавил из себя караванщик, поднимаясь с земли, потом замолчал, и сделав три шага подошел ко мне и поклонился в пояс — Спасибо, Мастер! Я тебе должен. Отплачу, чем смогу! Я всегда отдаю долги!

— Мастер… — услышал я голос позади себя — А с другими так не можешь? Помоги, Светом тебя прошу! Мы заплатим! Там ребята наши…умирают! Сын мой! Племянник! Еще ребята! Помоги, Мастер! Век помнить буду!

И я пошел за Ферреном.

Пятнадцать человек. Я сумел их вытащить. Но было восемнадцать. Трое не дождались лечения. И тут я ничего не мог поделать. Каждое лечение занимает некоторое время, пусть недолгое, пусть я работал с ускорением, но все равно — время. Кроме того, каждый организм реагирует на болезнь по-своему — одни вообще не заражаются, и на Земле, во время чумных пандемий были те, кто совершенно невосприимчивы к чуме. Другие умирали за час-два. Увы, так бывает. Но все-таки большинство из заболевших выжили.

В конце лечения я уже не мог ходить. Меня трясло от слабости, я ужасно хотел есть, но не позволял себе отвлечься хотя бы на минуту. Для больных счет шел и на минуты, и на секунды. Увы, для троих времени все-таки не хватило.

Закончив дело я свалился на землю, и последнее, что сказал, прежде чем потерять сознание, это то, что мне нужно побольше еды, и лучше жареного мяса с кровью. И можно даже сырого фарша. И много питья — лучше бульона. А еще — чтобы выгрузили из фургонов все барахло, и перемыли его — до самой последней вещи. Уксусом, горячей водой, мылом — всем, что имеется в караване. И сжечь всю одежду, что была на людях во время прохода через город.

И вырубился, погрузившись в черный, без сновидений сон.

Отправить