Образный строй куртуазной любви с ее номинальным доминированием женщины маскировал явное неодобрение возвышения Анны, нарушавшего все общественные устои. Но как для взлета Анны, так и для ее падения куртуазная любовь предоставила целый арсенал средств, с помощью которых действовали совсем другие силы.

Падению Анны также способствовало изменение международного климата. После смерти Екатерины Арагонской, как однажды грубовато заметил Генрих в разговоре с Шапюи, у ее племянника Карла V не было причин беспокоиться об английских делах. Генрих мог восстановить дипломатические отношения с Карлом без возобновления отношений с его тетей. Отныне трудность заключалась во франкофильской направленности Анны.

Мысль о Франции долгое время манила и отталкивала англичан одновременно. За несколько лет до этого у Генриха возникли опасения, что некоторые его фавориты стали злоупотреблять нездоровым подражанием французским обычаям, в результате чего он произвел при дворе настоящую чистку. Есть даже вероятность, что беспокойство по поводу офранцуживания Анны было окрашено представлениями о властных французских королевах прошлого – Изабелле и Маргарите.

Нельзя сказать, что Франция целиком и полностью поддерживала королеву Анну, как ей хотелось верить. В конце концов, в ее жилах попросту не текла королевская кровь. Не желая вступать в споры с папой римским по поводу расторжения брака Генриха, французы, очевидно, – к ужасу Анны – по-прежнему ставили выше ее дочери Елизаветы официально незаконнорожденную принцессу Марию, которая, как они предполагали, могла выйти замуж за их дофина. Весьма прохладно они отнеслись и к предложению выдать Елизавету хотя бы за одного из младших сыновей Франциска. Весной 1536 года уязвленная Анна сочла политически верным шагом обратиться к поддержке проимперской политики. 18 апреля представитель Карла V Эсташ Шапюи был вынужден сделать то, чего он долгое время избегал, – заметить королеву Анну во время случайной встречи в часовне, обменявшись «взаимным почтением, как того требует вежливость».

Со стороны Генриха поступали противоречивые сигналы. 24 апреля он подписал поручение Кромвелю расследовать «тайные предательские заговоры». Возможно, на тот момент король уже интересовался перспективой расторжения брака, но на следующий день после выдачи этого поручения он написал одному из своих зарубежных представителей, что существуют «вероятность и признаки того, что Бог пошлет нам наследников мужского пола… через нашу дражайшую и любимейшую жену, королеву».

Другими словами, неясно, устал ли Генрих от Анны или проблема заключалась в прямо противоположном: в том, что его непреходящая преданность Анне угрожала всем остальным при английском дворе. Однако уже спустя неделю события начнут разворачиваться стремительно.

В течение недель, когда проблемы Анны все больше усугублялись, был принят закон, разрешавший конфискацию богатств у небольших монастырей. Между Анной и Томасом Кромвелем разгорелся спор о том, куда следует направить доходы от конфискации.

До сих пор ее интересы развивались в одном русле с интересами Кромвеля, но теперь их пути разошлись. Анну интересовали образование и социальные реформы, Кромвеля – укрепление монархии, а перенаправление монастырских богатств в королевскую казну могло бы придать ей немалый политический вес.

Один из крупнейших споров по вопросу падения Анны заключается в том, кто был его главным виновником: Томас Кромвель или король Генрих. Позже, по свидетельству Шапюи, Кромвель заявлял, что он «намеревался продумать и спланировать указанное дело», но при этом из контекста становилось ясно, что разрешение на это он, скорее всего, получил от Генриха. Если бы Кромвель теперь воспринимал Анну как своего врага, это был бы опасный враг: женщина, которая, по мнению многих, отстранила от власти его бывшего господина Уолси. По незабвенному выражению великого биографа Анны Болейн Эрика Айвза, она «стала лидером оппозиции». Но падение Анны спасло бы Кромвеля только в том случае, если бы оно также привело к падению других членов фракции Болейнов. И, как это часто бывало в придворной политике, члены двух групп с кардинально разными интересами на короткое время стали попутчиками. 3 марта членом Тайного совета был назначен Эдвард Сеймур: теперь у него (и, следовательно, у его сестры Джейн) были покои с легким доступом к покоям Генриха.

2 апреля 1536 года Джон Скип, альмонарий Анны, произнес перед тайными советниками проповедь о том, как Аман, злобный советник библейского царя Артаксеркса, почти убедил того в необходимости массового убийства евреев, и только жена Эсфирь смогла его отговорить. В Амане легко было узнать Томаса Кромвеля. Анна тоже, очевидно, знала, что существует опасность, которую нужно предотвратить, и не в ее характере было отступать от намечающейся конфронтации. Но на этот раз привычка сослужила ей дурную службу.

По жутковатому совпадению, день, когда события достигли максимального накала, оказался последним днем апреля – канун легендарного Первомая. В этот день между Анной и Генрихом произошел открытый конфликт: Александр Алезиус позже рассказывал Елизавете I: «Ваша набожнейшая мать, с Вами, еще совсем маленькой, на руках, заклинала о чем-то светлейшего короля, Вашего отца, из открытого окна… их лица и жесты недвусмысленно свидетельствовали о том, что король был разгневан».

В тот же день Анна умоляла одного из придворных по имени Генри Норрис поклясться перед ее капелланом, что она «женщина благопристойная». Зачем это было нужно? Норрис («нежный Норрис», как называл его Уайетт) был довольно видным вельможей при дворе: он входил в ближайшее окружение Анны и служил королевским камергером стула – одним из тех приближенных, которым Генрих доверял больше всего. Кроме того, он был одним из главных членов фракции Болейнов и, следовательно, потенциальной целью намерений Кромвеля.

Накануне, беседуя с Норрисом о нерасторопности его ухаживаний за Мэдж Шелтон, Анна бросила фразу: «Вы будто ждете у моря погоды. Ведь если бы с королем случилось несчастье, вы бы желали заполучить меня в жены». Похоже, Анна начала терять хватку в легкомысленной куртуазной игре. В анонимном средневековом романе «Идер» король Артур требует у Гвиневры сказать ему, за кого она выйдет замуж, если он умрет. Когда она признается, что предпочла бы Идера, Артур собирается его уничтожить. Что еще важнее, в соответствии с Актом об измене, введенным Генрихом в 1534 году, любые слова, предполагавшие причинение вреда королю, считались предательством.

В тот же решающий день 30 апреля Генрих решает отложить запланированную поездку в Кале с Анной. Однако в противовес этому решению официальное объявление гласит, что поединки в честь Первомая все равно должны состояться под председательством короля и королевы, как обычно. Первомай – праздник куртуазной любви. Уайетт посвятил ему такие строки:

На том турнире Джордж Болейн был капитаном одной команды, а Генри Норрис – другой. Николас Сандерс свидетельствовал, что Анна бросила Норрису носовой платок, чтобы тот вытер пот со лба, что окончательно убедило Генриха в измене. События обретали драматический оборот: получив сообщение о произошедшем в разгар турнира, Генрих внезапно покинул праздник. Анна, скорее всего, и понятия не имела, что видела мужа в последний раз.

Вполне возможно, что в тот же день – как будто ему было мало новостей – Генриху доложили о признании придворного музыканта Марка Смитона. Ибо 30 апреля произошло еще кое-что: Смитона доставили в дом Кромвеля для допроса, и он признался – или похвастался, – что трижды занимался сексом с королевой.

Обвинение было из ряда вон выходящим: возможно, из Смитона (более уязвимого, чем высокопоставленные джентльмены из окружения Анны) могли выбить признание силой или подвергнуть его пыткам. Происхождение Смитона точно неизвестно, лишь ходили слухи, что он родился во Фландрии в семье плотника и швеи.

Возможно, сама Анна непреднамеренно запустила катастрофическую череду событий, из-за которых она и несколько человек из ее ближайшего окружения покатились по наклонной к бесчестию и смерти. Позже на допросе она рассказывала о недавней беседе с Марком, из которой становилось ясно, что он тосковал по ней в лучших куртуазных традициях, а она резко упрекала его, что он, простой слуга, не имеет права играть в эти игры.

В анонимной испанской «Хронике» приведена выдуманная непристойная история, в которой (как и в других образцах католической пропаганды) Анна изображается этаким сексуальным агрессором. «Хроника» живописует, как Марк прятался голым неподалеку от опочивальни Анны, в чулане со сладостями, а та требовала у пожилой служанки по имени Маргарет принести ей мармелада, и это служило сигналом, чтобы она приводила Марка.

Поколение за поколением сочинители песен и стихов на почтительном расстоянии тосковали по дамам, подчиняясь давней художественной традиции куртуазной любви, и никто думать не думал о непристойностях. Как мечты и вздохи в розовом саду превратились в грязные намеки на сводничество и мздоимство, на грубые и стремительные тайные совокупления? Может быть, история Анны – это лишь частный трагический случай, вызванный крайней степенью неуместности безродного Марка? Или вся фантасмагория куртуазной игры в конце концов потеряла свой притягательный флер?

В других источниках также упоминаются обвинения, выдвинутые против Анны другими членами ее семьи, в том числе ее невесткой Джейн Рочфорд, женой Джорджа Болейна. Когда в распущенности обвинили леди Вустер, она воскликнула, что ее недостатки ничто по сравнению с пороками королевы; леди Уингфилд на смертном одре тоже призналась в том, что ей было известно. Но именно признание Смитона содержало сведения, которые требовались Кромвелю. 2 мая, на следующий день после праздничных поединков, Анну вызвали на допрос в Тайный совет под председательством ее же дяди, герцога Норфолка. Там ей было предъявлено обвинение в супружеских изменах, которые она совершила в отношении короля Генриха со Смитоном, Норрисом и еще одним человеком.

Норриса король перехватил еще по дороге с первомайского турнира, пообещав ему помилование, если он сознается в содеянном. Тот предложил доказать свою невиновность в суде, в честной схватке. Все мужчины, которых обвиняли в преступной связи с Анной, продолжали решительно заявлять о своей (и ее) невиновности, за исключением одного лишь несчастного Смитона. Когда Анну переправляли на барже в Тауэр, она лелеяла тщетную надежду, что король делает это только для того, чтобы «испытать» ее: такие проверки составляли вполне распространенный сюжет куртуазной традиции. Ей еще предстояло узнать, что третьим мужчиной, с которым ее связывало обвинение, был ее брат Джордж Болейн.

На влажных ступенях Тауэрских ворот Анна упала на колени со словами: «Иисус, помилуй меня». Констебль Тауэра сэр Уильям Кингстон свидетельствовал, что в этот момент «нескончаемые рыдания» сменились «громким смехом». Она спросила, бросят ли ее в темницу, но ее поместили в королевские апартаменты, подготовленные к коронации. Там она начала лихорадочно вспоминать все свои последние действия, постоянно находясь в окружении дам, специально приставленных, чтобы ловить каждое слово, которое могло ей навредить.

Впрочем, остроумие ее не покинуло – лишь приняло оттенок исступления. Спросив, кто заправляет постель мужчинам, заключенным в тюрьму из-за нее, она выдала каламбур: если сами не умеют заправлять кровать, им лучше книжки открывать. Одна из приставленных надзирательниц (ее тетя Энн Шелтон) на это кисло заметила: «Ваше увлечение сказками из этих самых книжек и привело вас сюда». В отчаянном безрассудстве она даже рискнула испытать приписываемые ей колдовские способности, пообещав, что, если она умрет, в Англии семь лет не будет дождя (семь – магическое число).

Большинство историков утверждает, что считать Анну виновной в прелюбодеянии (не говоря уже о колдовстве) безосновательно. Помимо всего прочего, ее предполагаемые любовники попросту не находились в указанное время в одном месте с ней. Но действительно ли Генрих поверил обвинениям? Ход событий свидетельствует о внезапном и сокрушительном откровении – но, поскольку для Генриха слишком нехарактерно было бы цинично приказывать Кромвелю сфабриковать дело против Анны, легче все же представить, что он до некоторой степени сам убедил себя в них поверить.

Как только Генрих мысленно вышел на след, его упрямство уже не давало усомниться в своей правоте. Однажды Уолси предупредил другого советника, чтобы тот тщательно проверял, «какие мысли вы вкладываете ему в голову, ибо вам никогда больше не удастся их оттуда извлечь». Какие же установки, таившиеся в психике Генриха, позволили ему так кардинально и с такими разрушительными последствиями изменить отношение к женщине, которую он любил?

Король имел обыкновение внезапно отвергать своих бывших фаворитов – среди них Екатерина и Уолси, – возможно, наряду с карательным импульсом, усилившимся из-за итога его прежних отношений. И хотя на протяжении пяти столетий Генриха VIII постоянно осуждали за бессердечие, разрыв с Анной горько и болезненно ранил его в самое сердце. Даже в обвинительном акте ей вменялось в первую очередь предательство любви, а уже потом нарушение брачных законов. В нем утверждалось, что в глубине души она никогда по-настоящему не желала быть с королем.

И все же история падения Анны проливает свет на еще одну истину как о Генрихе, так и о куртуазной любви в целом. В конечном счете у короля был роман с самим собой: и это, похоже, можно отнести ко всем его предшественникам – почитателям рыцарских романов. Идея о том, что женщина может обладать властью в отношениях, была не более чем иллюзией, зыбкой, как утренний туман, растаявший на солнце.

Тем не менее рыцарские легенды вполне могли стать еще одним важным фактором в этой истории, укрепив доверие Генриха и усыпив его бдительность. Да, Генриха предали его жена и друг Норрис – что ж, с королем Артуром случилось то же самое, и это никоим образом не умаляло его величия. Похоже, из ухажера Ланселота Генрих превратился в уязвленного Артура… Впрочем, легенды о короле Артуре несли в себе еще один убедительный урок.

Когда в романе Мэлори из-за любви Ланселота и Гвиневры распадается рыцарское братство Артура, он сожалеет о потере друзей-рыцарей больше, чем об утрате своей королевы, и заявляет, что всегда сможет завести другую жену. В случае Генриха, учитывая все то, что произойдет дальше, это звучит как пророчество.

Прежние придворные теперь были арестованы. Фрэнсис Уэстон, раньше флиртовавший с кузиной Анны, Мэдж Шелтон, получил упрек от королевы и заявил, что ему больше нравится другая дама из покоев Анны. Когда Анна спросила его, кто же она, он ответил: «Это вы». Такой поворот был вполне в русле куртуазной традиции – практически идентичный сюжет о том, как королева Гвиневра спрашивала рыцаря, в кого из ее свиты он влюблен, и получала тот же ответ, появился в прозаическом романе о Ланселоте на несколько столетий раньше. К ней не должно было возникнуть никаких вопросов, особенно когда Анна «отвергла» поклонника, поставив его на место. Но если воспринимать случившееся слишком буквально, ситуация могла обратиться против нее. Что ж, на протяжении своей истории куртуазная любовь представляла собой мечту и испытание, шутку и возможность. Теперь в руках Кромвеля она стала инструментом.

К Уэстону, Норрису и Смитону в Тауэре присоединились и другие мужчины из ближайшего окружения Генриха: камергер опочивальни Уильям Бреретон, Томас Уайетт и Ричард Пейдж (эти двое в итоге были освобождены без предъявления обвинений) и даже брат Анны Джордж Болейн. Тема инцеста фигурирует и в артуровских легендах: Мордред, вызвавший крах Камелота, нередко изображается плодом невольного инцеста Артура с его сводной сестрой Морганой ле Фэй, да и самому Мордреду часто приписывают кровосмесительное сближение с Гвиневрой. Но участие Джорджа в скандале с королевой усиливало степень мерзости вменявшихся Анне преступлений и устраняло еще одну угрозу на пути Кромвеля.

Историк Рета Варнике установила широко обсуждаемую связь между позднейшими сообщениями католических хронистов о том, что в январе у Анны случился выкидыш «бесформенной массы плоти», и современными убеждениями о том, что такие греховные практики, как инцест или колдовство, могут приводить к уродству плода. Исследовательница предположила, что именно это заставило Генриха отвергнуть Анну. А Николас Сандерс высказывал идею, что Анна обратилась к брату с просьбой стать отцом ребенка, которого Генрих не сможет обеспечить. Впрочем, Сандерс выкрутил градус инцеста до предела, объявив Анну собственной дочерью Генриха от ее матери, Элизабет Болейн.

12 мая Норрис, Уэстон, Бреретон и Смитон предстали перед судом в Вестминстер-холле по обвинению в государственной измене. Все четверо неминуемо были признаны виновными и приговорены к смертной казни как предатели. 15 мая Анна и Джордж Болейны предстали перед судом из 26 присяжных.

Анне было предъявлено обвинение в 20 актах прелюбодеяния, три из которых включали в себя кровосмешение, а также в предательстве, заключавшемся в заговоре с целью убийства короля. В предварительном обвинительном заключении утверждалось, что она, «ежедневно следуя тленным побуждениям плоти, предательски и вероломно с помощью грязных разговоров, поцелуев, прикосновений, подарков и других гнусных подстрекательств склоняла слуг и приближенных короля быть ее прелюбодеями и сожителями».

Если конкретнее, то она «заставила своего родного брата взять ее, соблазняя тем, что помещала свой язык в его рот и его язык – в свой, вопреки повелениям Всемогущего Бога и всем законам, человеческим и божественным». На это даже Шапюи заметил, что обвинение в инцесте основывалось лишь на «предположении, поскольку он когда-то находился рядом с ней долгое время, а также на некоторых других незначительных деталях».

Суд над Анной проходил в Большом зале лондонского Тауэра, где присутствовало около 2000 зрителей. Как писал один из очевидцев, она вошла в зал так, «словно собиралась на великое торжество». «Она настолько мудро и сдержанно отвечала на все выдвинутые против нее обвинения, защищаясь такими простыми и ясными словами, будто никогда не совершала ничего из того, в чем ее обвиняли», – писал в «Виндзорском вестнике» Чарльз Ризли, обычно крайне далекий от сочувствия Анне Болейн.

Единственные преступления, которые она признала, – ревность и то, что она не всегда вела себя по отношению к королю с тем смирением, с которым должна была, «принимая во внимание его доброту и огромную честь, которую он оказал мне, и огромное уважение, с которым он всегда ко мне относился». В этих словах читалось, что она была хорошей куртуазной любовницей, но плохой женой. Разумеется, все 26 присяжных признали Анну виновной, приговорив ее к сожжению или обезглавливанию по усмотрению короля. Как-то раз Анна поведала мужу о предсказании, согласно которому королева Англии будет сожжена, добавив, что даже тысяча таких смертей не способна ослабить ее любовь к нему. Помнила ли она о королеве Гвиневре, приговоренной к сожжению?

Когда наступила очередь Джорджа, его вопиющее неповиновение нанесло еще один удар по тщеславию Генриха. Ему вручили записку и поручили, прежде чем отвечать на вопросы, прочитать ее про себя. Вместо этого он зачитал ее вслух. В записке утверждалось, что Анна заявила, будто ее муж «не владел навыком совокупления с женщинами и не обладал ни добродетелью (vertu), ни силой (puissance)». Что Анна вместе с Джейн, женой Джорджа, посмеивались над его одеждой и стихами («что вменялось им как величайшее преступление», – с явным скептицизмом писал Шапюи).

Джорджа Болейна также признали виновным и приговорили к смертной казни.

Приговор Анне Болейн был заранее предопределен. Французский палач-мечник, специально нанятый для ее обезглавливания, уже следовал в Лондон из Кале. Согласно недавно обнаруженному документу, Генрих продумал каждую деталь этой казни – уже давно ведутся споры о том, чем именно было вызвано беспрецедентное решение казнить Анну мечом, а не топором. Это решение могло быть продиктовано милосердием, поскольку дарило более стремительную смерть женщине, которую он любил. Но это можно объяснить еще и тем, что меч был высшим символом рыцарского кодекса, который сначала соединил, а потом разделил эту пару. Возможно, на мышление Генриха определенное воздействие оказывала и вина королевы Гвиневры, мощным культурным эхом доносившаяся из глубины веков.

Надеялась ли Анна, что она будет спасена в последнюю минуту, как это случилось с Гвиневрой? Сэр Уильям Кингстон сообщал, что в первые дни заключения Анна, казалось, «надеялась на жизнь», уповая, что ей разрешат удалиться в женский монастырь. Это была участь, которой избежала Екатерина Арагонская, но ее, в отличие от Анны, в итоге защитил призрак ее могущественной семьи.

С момента ареста Анна заявляла о своей невиновности, «умоляя Господа помочь ей, поскольку она невиновна в том, в чем ее обвиняют». «Я так же чиста от мужского общества, как чиста от греха… как истинно провозглашенная жена короля». Но, как она говорила, никакой возможности доказать свою невиновность не было – кроме как вскрыть свое тело и выставить напоказ органы. Трудно не усмотреть здесь извращенную пародию на «блазонирование» – анатомический список, с помощью которого куртуазный влюбленный подробно описывал красоты своей возлюбленной.

В ночь перед казнью Анна вновь дважды поклялась в своей невиновности «под угрозой проклятия души» – до и после принятия причастия. После оглашения приговора она заявила лордам на суде, что все же «полагает, что, помимо приписываемых ей преступлений, имеется какая-то другая причина, из-за которой ее осудили». Предостережение, которым позднее Генрих напутствовал Джейн Сеймур, свидетельствует о том, что это была правда.

Пятеро мужчин, получивших обвинительный приговор по делу Анны, были казнены 17 мая. В тот же день брак Анны оказался расторгнут, а ее дочь Елизавета – объявлена незаконнорожденной. Анне объявили, что ее казнь состоится на следующий день. Борясь с истеричным страхом, она пошутила: «Мечник опытный, а у меня тонкая шея». Кингстон сообщал, что эта женщина «с радостью встречает смерть». Но произойдет еще одна мучительная задержка, прежде чем утром 19 мая Анна Болейн, оглядываясь вокруг, будто все еще надеясь увидеть гонца со свитком о королевском помиловании, поднимется на эшафот и встретится лицом к лицу с внимающей толпой.

Ее предсмертная речь соответствовала традициям времени, которые требовали достойного принятия своей судьбы и признания того, что все мужчины и женщины виновны перед лицом Бога (даже если невиновны во вменяемых им преступлениях). Неудивительно, что в этих словах так и мерещится тень самой Анны.

«Добрые христиане, я пришла сюда не для того, чтобы проповедовать, – изрекла она. – Я пришла сюда, чтобы умереть… И если кто-то вмешается в мою участь, я потребую лучшего суда». Когда Анна встала на колени прямо на солому, палач подал знак помощнику, чтобы тот отвлек ее, и, вопреки ее тревожным ожиданиям, все произошло очень быстро.

Невзирая на все усилия по организации казни Анны, никто не подумал позаботиться о ее останках. Их бесцеремонно сложили в ящик для стрел и свезли в часовню Тауэра, бросив в безымянную могилу. Ее истинное наследие будет храниться совсем в другом месте – в обширном массиве легенд, посвященных ее памяти.

Лорд Хасси, камергер бывшей принцессы Марии, за несколько дней до смерти Анны написал: «Все книги и хроники… которые были написаны против женщин… со времен Адама и Евы, я думаю, были поистине ничем по сравнению с деяниями королевы Анны». Сам Генрих заявил дочери Марии и сыну Фицрою, что им повезло избежать коварных планов Анны по их убийству. Он утверждал, что, по его мнению, Анна была виновна в связях с сотней мужчин, и даже принялся распространять стихотворение собственного сочинения на эту тему.

Такова была общепринятая легенда, героиней которой являлась, по выражению бывшего слуги Уолси Джорджа Кавендиша, «нецеломудренная жена, запятнанная королева». Но, по словам реформатора Алезиуса, после ужасной смерти Анны в народе стала проявляться и усиливаться симпатия к ней. Как несколько дней спустя за ужином выразились некоторые свидетели казни, в конце концов, нет ничего нового в том, «что камергеры короля пляшут с дамами в опочивальнях», как и в том, что сестра целует родного брата. По свидетельству Алезиуса, архиепископ Кранмер, проснувшись ранним утром в день казни Анны, со слезами на глазах заявил: «Та, что была королевой Англии на земле, сегодня станет королевой на небесах».

Возможно, самые верные слова о смерти Анны, как и о ее жизни, принадлежат Томасу Уайетту, который облек в стихи откровения, посетившие его в тюрьме:

Уайетта выпустили из Тауэра в июне. Но он навсегда запомнил тех, кому повезло гораздо меньше, чем ему.