Пропавший час
В воскресенье 9 июля 1995 года в аэропорту Йелливаре приземлился десятиместный частный самолёт музыкального коллектива Vikingarna, однако вместо солиста группы Кристера Шёгрена и его соратников на борту находились Томас Квик, Биргитта Столе, четыре врача и несколько полицейских.
Переночевав в психиатрическом отделении Йелливарской больницы, компания на машине «Тойота Хайс» выехала на трассу Е 45 и направилась в сторону Порьюса.
«Эксперт по вопросам памяти» Свен-Оке Кристиансон оказывал сильное влияние на ход расследования, и следственный эксперимент не стал исключением. Квик всячески поддерживал новые идеи, и перед самым поворотом к озеру Квик потребовал сначала заехать в Порьюс и развернуться, поскольку именно так они и поступили с Йонни Фаребринком. Всё должно быть в точности как в день убийства 12 июля 1984 года.
На часах было 14.15, когда белая «Тойота» свернула к заповеднику Стура-Шёфаллет и озеру Аппояуре. Панические атаки Квика учащаются, он признаётся, что узнаёт эти края. Машина останавливается, потому что его тошнит. Он лишь стонет:
«Это не может быть правдой, это не может быть правдой».
Небольшую дорожку к озеру невозможно не заметить: полиция всё перекрыла и везде стоят сотрудники отделений. «По прибытии Квику необходимо принять “Ксанор”», — отмечает в протоколе Пенттинен.
Квик вылезает из машины. На нём синяя бейсболка, зелёная кофта, чёрные джинсы и кроссовки. Вместе с Сеппо Пенттиненом они осматривают окрестности, пока криминалисты заканчивают подготовку к следственному эксперименту.
Квик не единожды неправильно называл местоположение машины и палатки — равно как и менял местами находившихся в палатке супругов. Но сейчас на озере всё выглядело в точности так, как в день убийства. Полиция даже специально заказала палатку из Голландии и отыскала зелёный автомобиль середины 1970-х, похожий на тот, что был у жертв преступления.
Всё это полностью соответствовало так называемым «когнитивным методам допроса», о которых говорил Свен-Оке Кристиансон. Точные детали в обстановке должны были помочь воспоминаниям Квика пробудиться. По совету Кристиансона Пенттинен задаёт подозреваемому определённые вопросы: «Вы помните чувства, которые испытывали в тот момент? Что вы слышите? Какие запахи чувствуете?» Подобные вопросы должны были помочь Квику вернуться к травмирующим событиям.
«Закройте глаза, попытайтесь мысленно перенестись назад во времени, в 1984 год», — начинает Пенттинен.
Опытные следователи Туре Нессен и Ян Ульссон едва сдерживаются, наблюдая за этим представлением. Позже Ульссон рассказал мне:
«Вообще-то подозреваемый сам должен расставить всё так, как помнит. Здесь же было наоборот: предметы расположили в точности как в день преступления, полицейские легли так, как лежали жертвы. Квика просто пригласили к «”накрытому столу”. Следственным экспериментом здесь и не пахло».
Яна Ульссона раздражали попытки Кристиансона всем руководить:
«С серьёзным лицом Кристиансон твёрдым шагом ходил туда-сюда. Он пользовался своими невероятными полномочиями. “Уйдите, вас не должно быть видно”, — говорил он мне и другим полицейским. Нас просто отодвинули, так что мы не слышали почти ничего из разговора Квика и Сеппо».
Вот появляется помощник, изображающий Йонни Фаребринка. Убийцы перешёптываются и крадутся к маленькой коричневой палатке с ножами в руках. Подобравшись поближе, Квик яростно набрасывается на ту сторону палатки, что выходит к озеру. Он наносит несколько ударов и передаёт орудие преступления «Фаребринку», который пытается проткнуть ткань уже двумя ножами. Квик забирает свой нож и врывается внутрь.
Лежащие на земле Хан Эльвебру и Анна Викстрём начинают кричать:
— Нет! Нет! Нет!
Квик рычит и хрюкает, ведь теперь он регрессировал и превратился в убийцу Эллингтона. Он остервенело выбрасывает из палатки колышки-стойки. Анна Викстрём по-прежнему кричит, а Пенттинен со стороны наблюдает за происходящим. В эту минуту подбегают Биргитта Столе и санитары, готовые схватить Квика, если возникнет необходимость.
— Хватит! Прекратите! — кричит Квику Пенттинен.
В палатке Квик немного успокаивается, хотя и продолжает издавать монотонное гортанное рычание. Запись прерывается, когда часы показывают 16.09.
Начинается новый эксперимент. Томас Квик кажется собранным и целеустремлённым. Вместе с «Фаребринком» они подкрадываются к палатке, и Квик комментирует происходящее.
— Вот так мы крадёмся, смотрим, всё ли тихо. И вот где-то здесь ты идёшь вперёд и откидываешь ткань в центре и сзади.
«Йонни Фаребринк» ослабляет крепления и поднимает тент палатки. Это крайне важный момент: несколько ударов прошли только через внутренний, но не через внешний слой.
Следственный эксперимент похож скорее на длинный диалог Квика и Пенттинена, где последний то напоминает Квику о его показаниях на допросах, то что-то поясняет, то что-то предлагает.
Около тридцати свидетелей наблюдают, как Квик убедительно воспроизводит совершённое двенадцать лет назад хладнокровное двойное убийство. Спустя полгода отредактированная запись этого действа потрясёт и представителей суда Йелливаре. Сеппо Пенттинен прокомментировал это видео: «Во время следственного эксперимента возникли технические неполадки. Запись прерывается на минуту».
Его утверждение не совсем верно: камера снова включается в 17.14. Что происходит в течение часа, который исчез из записи? Это может пояснить Ян Ульссон:
«Томас Квик и Сеппо Пенттинен отошли и начали беседовать друг с другом. Потом нам сказали, что необходимо привести в порядок палатку и повторить эксперимент с самого начала».
По словам других полицейских, присутствовавших в тот день на озере, Квик разговаривал и с Кристиансоном. Да и сам Стуре Бергваль припоминает, как Пенттинен положил ему на плечо руку и произнёс: «Вы ведь помните, как рассказывали, что ослабили крепления верхней части палатки и откинули тент?» По его словам, эти сведения и помогли подозреваемому действовать в нужном направлении.
Ян Ульссон продолжает:
«Томас Квик выглядел очень собранным, когда сознательно и планомерно выполнял каждую часть действа. Всё в точном соответствии с выводами экспертиз».
Однако они не учли одно обстоятельство. Годом ранее Ульссон также пытался восстановить эти события, но позже понял, что его предположения оказались неверными. На фотографиях, которые он получил в самом начале, около дырки в палатке заметен мусорный пакет. Он слегка провисает в сторону спального мешка мужчины. Из пакета на землю выпала пара пивных банок. Следовательно, преступник забрался внутрь именно через эту дыру.
Позже, однако, появились новые снимки. Их сделал патруль, который первым оказался на месте преступления. В этот момент пивная банка находилась на заполненном доверху мусорном мешке. По словам Яна Ульссона, убийца никак не мог попасть внутрь через дыру, не задев мешка. В таком случае качавшаяся банка должна была упасть.
Когда Квик попытался пролезть в палатку через дыру, Ян Ульссон сообразил: он делает всё в точности так, как написано в тексте, а вовсе не так, как всё, возможно, происходило на самом деле. Что-то здесь было нечисто.
Ульссон наблюдал за следственным экспериментом с положенного расстояния. Его мучили два вопроса: во‐первых, зачем Квик разыгрывал убийство, которого не совершал? И, что куда больше волновало Ульссона, откуда Квик узнал об отчёте?
Ответы казались очевидными и вызывали неподдельный ужас.
Ян Ульссон не имел представления о том, как продвигалось следствие. Он не читал протоколы допросов и не знал о веских доказательствах, которыми, как утверждалось, обладали следователи. Это его немного успокаивало.
Во время эксперимента Томас Квик несколько раз повторил, что идея отправиться на озеро принадлежала Йонни Фаребринку, поскольку он знал: именно туда поехала голландская пара. Фаребринк был настроен решительно и жаждал их смерти, ведь днём ранее они его чем-то оскорбили.
Сам же Квик осознал, что хочет того же, как только очутился на берегу озера. Накануне он видел немецкого мальчика на велосипеде, который, как ему показалось, был сыном этой четы. Он попытался поговорить с ними на ломаном английском и немецком, но супруги утверждали, что никакого сына у них нет.
В искажённом сознании Томаса Квика то, что чета Стегехёйсов отрицала существование собственного сына, было чем-то вроде предательства, и это безусловно заслуживало наказания. Йонни Фаребринк согласился:
«Вот видишь, какие засранцы! Сейчас мы всё исправим!»
Воспалённое сознание сообщников сработало так, что они сами создали мотивы для убийства незнакомых туристов. Квик остался сторожить Стегехёйсов, а Йонни поехал в Йелливаре добывать оружие.
Ян Ульссон стоял совсем рядом с Квиком и прекрасно слышал его слова. Он отвёл Кристера ван дер Кваста в сторону и спросил:
«И кто же поедет в соседний город за дробовиком, чтобы убить двоих человек? Вы ведь в это не верите?»
Вопрос Ульссона остался без ответа. Квик же продолжал свою историю.
Фаребринк вернулся к озеру без ружья, поэтому пришлось воспользоваться ножами, чтобы убить спящую пару. После убийства Квик и Фаребринк отправились в «дом старика» и привезли на место преступления того человека, у которого ночевали накануне. Они заставили его смотреть на изувеченные тела, давая понять: так будет с каждым, кто осмелится противоречить Йонни.
О личности того пожилого человека станет известно лишь на второй день следственного эксперимента.
На следующее утро инспектор Туре Нессен едет в Мессауре. Он неплохо знает здешние края и скептически воспринимает указания Томаса Квика.
«Сразу возникла некоторая неловкость, ведь было очевидно, что он понятия не имеет, где находится и куда надо ехать», — рассказывает мне Нессен.
Наконец, они проезжают указатель с надписью «Мессауре». О бывшем поселении свидетельствуют лишь заросшие дороги, но в минивене будто бы не замечают очевидного: Мессауре больше не существует.
Именно здесь, в деревне, где нет ни домов, ни людей, Томас Квик якобы сел на рельсовый автобус.
Изрядно покатавшись по покинутому городку, компания подъезжает к зданию, где проживает последний житель Мессауре — Руне Нильссон. Квик выскакивает из машины, прикрывая глаза рукой и стараясь не смотреть на дома, словно представляющие для него невыносимое зрелище. Он падает на колени и начинает плакать навзрыд (что выглядит весьма наигранно), а потом, немного успокоившись, говорит:
— Ничего личного, Сеппо.
— Нет, — говорит Пенттинен.
— Но вы, вы все, убьёте его!
Рыдания Квика переходят в стоны и судороги.
— Там ужасная вонь.
— Правда? — спрашивает Пенттинен.
— И Йонни очень опасен!
Подумав об этом жутком Йонни, Квик теряет способность говорить: всё затмевают безудержные рыдания. Наконец, он, запинаясь, произносит:
— «Нет!» — говорит старик. Но… это… его… не… волнует… совсем…
Врачи, сидевшие в машине, вдруг замечают состояние Квика и торопятся к своему пациенту с очередной дозой бензодиазепинов, от которой Квик не собирается отказываться.
Подходит и Биргитта Столе, желая помочь Квику преодолеть кризис.
— Я не могу, — говорит Квик.
— Йонни делает что-то плохое с пожилым человеком? Что он делает? Что вызывает у вас такое отвращение? — интересуется Столе.
Квик поясняет: Йонни Фаребринк угрожал старику ножом, а Квик стоял в стороне, не в силах помешать.
— Понимаю, — успокаивает его Столе, — Вы будто парализованы.
— Пообещайте, что будете хорошо с ним обращаться, — просит Квик Пенттинена.
Сказав ещё пару слов, Квик просит увезти его отсюда. Он поворачивается к машине, но его ноги подкашиваются. Он принял столько лекарств, что врачи вынуждены поддерживать его по пути к машине.
Они едут в сторону Йелливаре. Последний кусочек пазла найден. В Лапландии им больше нечего делать. Туре Нессен покидает Мессауре с тяжёлым сердцем.
«В тот день мне было стыдно, что я полицейский», — так он заканчивает наш разговор об 11 июля 1995 года.
Прошло чуть больше месяца. В 7 часов утра 17 августа полицейские забирают Руне Нильссона и везут в участок Йокмокка на допрос «касательно его собственных действий и наблюдений летом 1984 года». Полицейские снимают отпечатки и обращаются с этим человеком так, словно он — подозреваемый в убийстве на озере.
Однако Сеппо Пенттинен не спрашивает ни об Аппояуре, ни о Томасе Квике, ни о Йонни Фаребринке. Вместо этого Руне задают исключительно личные вопросы. Он вынужден подробно рассказывать о семейной жизни, разводе с женой, заботе о детях, работе, всех своих поездках, друзьях, транспортных средствах и так далее. В протоколе Сеппо Пенттинен отмечает:
«Ему задают вопрос, знает ли он кого-либо в Йокмокке по фамилии Ларссон. Руне отвечает: “Не могу припомнить”. При этом он вдруг добавляет: “Вы задаёте такие странные вопросы”».
Комментарий Руне Нильссона вполне понятен. Вопросы следователя превращают пожилого человека в дающего ложные показания закоренелого преступника, которого необходимо перехитрить при помощи каверзных формулировок.
Пенттинен продолжает расспрашивать о возможных известных Нильссону браконьерах, о знакомых из Саамской народной школы (в которой учился Квик), о личностях, которые когда-нибудь имели дело с полицией. Наконец, не знает ли он кого-нибудь из Маттисуддена (место рождения Фаребринка). На все эти вопросы Нильссон терпеливо отвечает «нет».
Пенттинен предъявляет ему фотографии восьми мужчин, один из которых — Фаребринк. Нильссон заявляет, что никогда не встречал этих людей.
Когда ему показывают следующие фотографии, он говорит, что узнаёт человека под номером семь. Это «тот, чья фотография фигурировала в газете, — он известен как “человек из Сэтера” или Томас Квик».
Руне Нильссон не входит в число подозреваемых, но «ради получения дополнительной информации» его допрашивают в течение четырёх часов.
Через неделю его вновь вызывают в полицию. «Сегодняшний допрос будет касаться 1984 года», — записывает Пенттинен в протоколе.
Руне Нильссон рассказывает, что в тот год его семнадцатилетний сын после окончания школы устроился работать в операционный зал на электростанции в Мессауре и всё лето жил у отца. Нильссон почти всё время находился дома и «ждал, когда сын вернётся к ужину».
Затем снова продолжаются расспросы о частной жизни Нильссона. Он вспоминает, что однажды пытался гнать самогон — правда, его самогонный аппарат чуть не взорвался. Такова была единственная попытка преступить закон — да и она окончилась неудачей, но несмотря на это Нильссона заставляют подробно рассказать о каждом шаге: как он перемалывал картошку, какую использовал ёмкость и так далее.
Вопросы о 1984‐м не заканчиваются.
— Послушайте, я не помню, — признаётся он. — Разве что, вот этот случай. Я звонил сыну и спрашивал, что он делал в 1984‐м.
Он сказал, что работал в компании «Ваттенфаль». А потом мы ездили кататься на водных лыжах, когда он лишился работы.
Пенттинен объясняет: Томас Квик узнал Нильссона по фотографии и даже смог показать его дом, где он когда-то бывал.
— Да, вполне возможно, но лично я такого не помню.
— Можете объяснить, зачем он приходил к вам домой в 1984-м?
— Я не знаю.
— Мне кажется весьма странным, что он указывает на вашу фотографию, утверждает, что вы живёте в этом доме в Мессауре, а также описывает множество деталей, которые полностью совпадают с действительностью.
— М-м. Разумеется, но мой дом нетрудно описать снаружи. Меня часто показывали по телевизору, да и в газетах про меня писали.
Пенттинен начинает что-то подозревать:
— Показывали по телевизору? Писали в газетах?
Пенттинен понятия не имел, что о Руне Нильссоне сняли как минимум три передачи, а несколько газет даже написали целые репортажи о единственном жителе Мессауре.
— А были ли репортажи, снятые внутри дома?
— Да.
— И что показывали?
— Кухню.
Ещё одна неприятность. Квик смог весьма подробно описать именно кухню. Цепляясь за спасительную соломинку, Пенттинен предполагает: быть может, съёмочная группа приезжала и снимала видео, но записи так и не вышли в эфир? Те, что были сделаны на кухне?
— Вышли.
Получается, единственный житель Мессауре — телезвезда. В один миг ценность показаний Квика превратилась в ничто. Пенттинен старается не подать вида и продолжает допрос.
Он поясняет, что на первом допросе сняли отпечатки пальцев, поскольку с места преступления на озере Аппояуре пропали некоторые вещи. Возможно, эти предметы могли оказаться в Мессауре?
— У меня их нет. Точно!
Нильссон пояснил, что если бы узнал об убийстве, то не стал бы смотреть на подобное сквозь пальцы.
— Для этого человека было бы всё кончено. Я бы сразу связался с полицией. Так должно быть, ведь те, кто мог такое совершить, не заслуживают жить на свете. Надо бы как в Финляндии — пристрелить их!
— Вы так считаете?
— Конечно! Такие люди не должны жить. А то у нас в Швеции с ними просто-напросто нянчатся.
Позже полицейские приходят и на работу к сыну Руне Нильссона, чтобы узнать, чем занимался его отец летом 1984 года. Тот рассказывает, что всё лето работал на компанию «Ваттенфаль» в Мессауре и жил у отца. Он уверяет полицию: к ним «точно не приходили ночевать незнакомцы».
А ещё сын говорит, что в доме Руне Нильссона никогда не было сейфа, который так подробно описал Квик.
Изучив всю информацию, касающуюся Мессауре, следствие пришло к выводу: Квик лгал, когда заявлял, что сел там на рельсовый автобус и что в этом заброшенном месте кипела жизнь. Он также указал на человека, о котором рассказывали в газетах и по телевидению. Да и сведения о Руне Нильссоне не вполне соответствовали действительности.
У обожавшего природу Нильссона не было совершенно никаких причин покрывать жестокого убийцу. При этом на допросах с ним до сих пор обращались как со лжецом.
1 сентября 1995 года ему снова предстояло предстать на допросе — правда, на сей раз всё должно было происходить дома у Нильссона. И вот тут полиция обнаружила самую важную улику в этом расследовании: старое одеяло, лежавшее на стуле в спальне.
Следователь высказал свои подозрения:
— Томас Квик упоминает старое клетчатое ватное одеяло — возможно, синее.
— Да, но моё-то не просто синее! Оно синее с белым! И никакое оно не клетчатое, а в цветочек.
— Но я хотел бы знать, как долго у вас находится это одеяло? Вы можете ответить?
Нильссон не мог припомнить, когда именно купил его. Хотя одеяло не было синим и клетчатым, полиция изъяла его в качестве улики.
Для Руне Нильссона это было последней каплей. Он отказался принимать участие в расследовании, цели которого так и не смог понять.
