Несмотря на то что изначально Юстин был чужим в мире императорского двора, за долгие годы службы он явно научился в мельчайших деталях понимать механизмы его работы. Один из латинских источников того времени сообщает, как прежний император Анастасий просыпался по утрам и видел, что Юстин охраняет его ложе; он рассказывает также, что Юстин находился настолько близко к императору, что даже наступал на его одежды [1]. Теперь, когда он сам стал императором, этот услужливый иллириец решительно взялся за то, что считал наиболее важным: восстановление церковного единства с Римом. Прохалкидонская агитация при дворе и на улицах Константинополя стала толчком для быстрых изменений в политике империи. 15 июля 518 года, всего через пять дней после участия в коронации Юстина в Ипподроме, константинопольский патриарх Иоанн (назначенный Анастасием всего пару месяцев назад), входя в собор Св. Софии, услышал в свой адрес явно заранее спланированные прохалкидонские выкрики толпы. Народ потребовал, чтобы патриарх не только публично подтвердил, что поддерживает решения Халкидонского собора (Анастасий заставил его поступить ровно наоборот), но и осудил антихалкидонских богословов и церковников, которым потакал Анастасий – например, весьма авторитетного в интеллектуальном отношении патриарха Антиохии Севира.

Императорское войско, патрулировавшее и охранявшее окрестности собора, соединенного с дворцом, не предпринимало попыток вмешаться или сохранять порядок. Иоанн попытался успокоить толпу – вначале публично одобрив халкидонское определение веры, затем согласившись отслужить литургию в его честь на следующий день и осудить («предать анафеме») Севира. Однако протесты не прекратились, и протестующие потребовали восстановить три имени, которые по приказу Анастасия убрали из церковных записей: покойного папы Льва и двух прохалкидонских патриархов. Эти записи, известные как «диптихи», были табличками, на которых писали имена живых и умерших чиновников, если церковные власти желали прославить их или почтить их память [2]. Патриарх Иоанн согласился удовлетворить эти требования при условии, что Юстин даст на это свое согласие, а епископы Константинополя и его окрестностей соберутся на совет, чтобы одобрить это решение [3].

В том, что касается императора, толпа, конечно же, не испытала никаких затруднений, и весьма вероятно, что за протестами стояли люди, непосредственно связанные с Юстином. Согласие императора и церковного совета было быстро получено, и патриархам Иерусалима и прочим восточным епископам отправили указания созвать синоды и осудить на них Севира, положение которого становилось все более изолированным и незащищенным. Вскоре Севира и многих его последователей в Сирии (и епископов, и приходских священников) сместили и отстранили от службы. Севир бежал в Египет – там глубина и степень антихалкидонских настроений серьезно усложняли императорским властям возможность его ареста [4]. К 519 году новый патриарх Антиохии Павел решительно боролся с теми, кто сохранял верность учению Севира в городе и его окрестностях [5].

Юстин также воспользовался шансом вернуть из ссылки или реабилитировать некоторых высокопоставленных особ, которых Анастасий изгнал по причине их принадлежности к прохалкидонской партии. Главной среди этих фигур был генерал Виталиан, которого Юстин сразу же назначил командующим войском, стоявшим вокруг Константинополя (magister militum praesentalis), и предложил на должность консула на 520 год – на этой должности он сменял самого Юстина [6]. Это означало, что Виталиан займется организацией череды публичных празднеств и игр в Ипподроме и будет их возглавлять – явный сигнал населению столицы, говоривший, что в религиозной позиции правительства империи перевернута важная страница. Среди тех, кого Юстин призвал обратно в Константинополь, был состоятельный египетский землевладелец Флавий Апион, занимавшийся обеспечением действующей армии Восточной империи во время войны Анастасия с персами. Юстин назначил его преторианским префектом Востока, то есть фактически министром финансов империи [7].

Теперь Юстин мог свободно обратиться к папе римскому, и 1 августа 518 года он отправил папе Гормизду письмо с сообщением о своем избрании. Послание удивительно прямолинейно: новый император просто сообщает папе о своем назначении и просит его молиться о том, чтобы он преуспел в деле укрепления империи. Должно быть, прохалкидонские симпатии императора уже были хорошо известны в Риме и не нуждались в громких заявлениях: ответ папы ясно дает понять, что он признает в Юстине союзника, которого божественное провидение привело на трон, чтобы избавить империю от религиозного беззакония. В следующем письме, отправленном в сентябре, Юстин начал переговоры, сообщив Гормизду, что константинопольский патриарх и собравшиеся в столице епископы составили для его ознакомления ряд предложений, направленных на восстановление церковного единства, традиций и согласия. Эти предложения он отправляет в Рим через посредника [8].

Во время последовавших за этим обсуждений папские власти заняли весьма жесткую позицию, очевидно пытаясь выжать все возможное из того преимущества, которое, как они понимали, дал им приход Юстина к власти. Таким образом они могли сделать максимально затруднительным положение умеренных прохалкидонских священников, которые пытались лавировать между требованиями веры и ожидаемой от них верностью правящему императору, демонстрируя доброжелательное отношение к Анастасию и Энотикону. К примеру, папа потребовал, чтобы имя Акакия – константинопольского патриарха, составившего Энотикон, а также имена четырех его преемников и всех подписавшихся епископов были удалены из диптихов. Даже имена императоров Зенона и Анастасия следовало удалить из публичных поминальных молитв. Более того, Рим следовало признать единственным хранителем традиций церкви. Эти требования представила папская делегация, которую император официально принял 27 марта 519 года [9]. На следующий день патриарх Константинополя согласился (возможно, под серьезным давлением со стороны императора) удовлетворить требования папы. 31 марта, на Пасху, Юстиниан объявил, что раскол преодолен [10]. Его главная цель – восстановление религиозного единства с Римом – была достигнута менее чем за год. Как заявляет папский источник, называемый «Книгой понтификов»: «И был совет при Юстине Августе <..> и все они, даже Юстин Август, воскликнули хором: „Будь проклят Акакий, ныне и вовеки веков!“ <..> Так и случилось, что установилось согласие между Востоком и Западом, и мир Церкви восторжествовал» [11].

Когда распространилась эта весть, которую многие церковнослужители на востоке сочли капитуляцией императора перед папой, появились ожидаемые признаки растущего недовольства. Члены папской делегации получили приказ продлить свое пребывание и убедиться, что власти империи исполнят свои обязательства; однако даже в Фессалониках, чья церковь имела давние институциональные и религиозные связи с Римом, на одного из легатов совершили нападение: его жилище спалили дотла, а принимавшего его у себя человека и двух его слуг убила неистовая толпа, пришедшая в ярость из-за требования, чтобы епископ Фессалоник подписал договор. Были предприняты многочисленные усилия в попытке убедить папу отказаться от требования осудить и удалить из диптихов епископов, подписавших Энотикон. Это требование вызывало значительное недовольство, особенно в тех провинциях, где верующие очень почитали прежних епископов. Рим отказался уступить, в результате чего даже многие умеренные священники прохалкидонской позиции предпочли просто проигнорировать предписания папского конкордата. Другие предоставили тем, кто подписался под Энотиконом, возможность публично подтвердить свои прохалкидонские взгляды, в то же время дав понять, что они не интерпретируют этот текст в миафизитском ключе [12].

Поддерживая прямые контакты со своими подданными на востоке, Юстин желал положительным образом ответить на тревоги умеренных представителей по обе стороны халкидонского спора [13]. Но для императора и его нового правления было крайне важно четко продемонстрировать главам христианских сообществ и в Старом, и в Новом Риме, что он предан идее единства и согласия на основе халкидонской традиции. Этот подход укрепил верность армии и народа в Константинополе. Кроме того, он завоевал ему сторонников на западе. Юстин вырос на латиноязычной территории Римской империи, периодически попадавшей под власть варваров, и был предрасположен к близкому общению с прохалкидонскими священниками и христианами на западе вообще и в Италии в частности. Однако же этот подход также позволил ему прощупать почву на предмет перспективы возрождения империи в этих местах. Теодорих, король готов в Италии, к этому времени был уже стар, и у него не было сыновей-наследников; неизбежно возникал вопрос, что станет с этой территорией после его смерти [14]. Изначальный упор Юстина на церковное единство с Римом любой ценой имел свои риски, но в этом контексте он выглядит более разумным.

Конечно, поразительно, что в годы после сближения Юстина с папой возникнут признаки растущего напряжения между режимом готов и папскими властями в Италии; император и его окружение будут намеренно пытаться обострить эту напряженность. В 526 году Теодорих даже приказал арестовать преемника Гормизда, папу Иоанна I, обвинив его в сговоре с Константинополем [15]. Подобные обвинения были выдвинуты и против нескольких высокопоставленных сенаторов в Риме, в том числе и против философа и государственного деятеля Боэция – он был казнен [16]. Подобные внезапные разногласия в Остготском королевстве потенциально играли на руку империи. Однако установление контактов с папой было для Юстина не просто политическим ходом. Им двигало также острое чувство личной веры, которую, как мы еще увидим, он передаст своему племяннику Юстиниану (к этому времени тот уже станет его приемным сыном).

Ведя переписку с новым императором, папа Гормизд переписывался и с другими важными лицами. Некоторым из них – например, жене Юстина Евфимии – он писал скорее из вежливости. Она явно была очень рада возможности обмениваться письмами с понтификом. «Мы получили письма вашего святейшества с благодарностью и восторгом, – сообщала она папе, отмечая и восхваляя его «честную жизнь и постоянную преданность истинной вере» [17]. Ничто не указывает на то, что она активно участвовала в формировании политики, хотя один антихалкидонский автор сообщает нам, что она отказалась принять причастие от архиереев, которые не сообщали публично о своей поддержке решений Халкидонского собора [18]. С другими же корреспондентами папа явно обменивался письмами, потому что считал их либо влиятельными политическими фигурами в Константинополе, либо обладавшими связями союзниками, от которых он мог получать полезные сведения. В этот круг входил прежний коллега Юстина Целер и его протеже Патрикий, племянник Анастасия Помпей, а также влиятельная и обладавшая множеством связей Аникия Юлиана. Вероятно, в числе других папа переписывался и с Юстинианом. В любом случае, Юстиниан старался, чтобы посланник, который вез письма от императора в Рим (и которого он считал добрым другом), также брал с собой и личное послание от него самого [19].

Именно в таком письме мы впервые слышим голос самого Юстиниана и встречаемся с характерной личностью и стилем будущего императора [20]. Текст, очевидно, был написан или продиктован лично Юстинианом, ибо ни один писец, обученный изящному слогу императорской канцелярии, не стал бы писать папе в подобных выражениях [21]. Письмо очень настойчивое, составленное в поразительно религиозной и словно вдохновленной свыше манере, хотя в действительности отправил его человек, на тот момент служивший всего лишь одним из телохранителей императора, candidati [22]. «Долгожданное время, – сообщал Юстиниан папе, – которого мы желали в самых горячих молитвах, было даровано нам божественным милосердием, помнящим о страданиях человечества, чтобы все католики и целиком преданные Господу люди могли просить его величество о милости». Подчеркивая таким образом свои близкие отношения с новым правителем в Константинополе, Юстиниан уверял понтифика, что «наш повелитель, самый непобедимый император, всегда придерживался традиционной религии с самой пылкой верой и желал, чтобы святые церкви тоже были призваны к единодушию… поскольку большая часть элементов веры была установлена с позволения Господа [deo auctore]». Для разрешения оставшихся разногласий Юстиниан призывал папу лично поспешить в Константинополь: даже недолгое промедление может оказаться недопустимым, учитывая насущную необходимость восстановить единство «всего мира» в регионах, подчинявшихся императору. «Поторопитесь, святейший владыка! – умолял он папу. – Чтобы милостью Господа нашего Иисуса Христа» вопрос был улажен с императором раз и навсегда [23].

В последующей переписке тон Юстиниана станет еще более богословским: он будет пытаться вовлечь папу Гормизда в подробное обсуждение вопросов веры. В одном из писем Юстиниан предупреждает его о «скифских монахах» (из нынешней Добруджи), направляющихся в Рим, чтобы предложить компромиссную позицию, у которой нет официальной поддержки на востоке. В следующем письме, отправленном вскоре после предыдущего, Юстиниан представляет свои рассуждения о богословском решении, предложенном монахами. Он начинает склоняться к их позиции, цитируя в оправдание труды Св. Августина – латинского епископа и богослова V века, чье учение почитали на западе. Он заканчивает письмо медицинской аналогией, оправдывающей тщательно отобранные религиозные методы решения проблем внутри церкви, и видно, что эта аналогия ему очень нравится. «Ибо по обычаю, – напоминает он папе, – мы славим врача, который сумел излечить давние болезни, не нанеся больному новых ран» [24]. Подобные медицинские метафоры будут появляться и в законодательных актах Юстиниана [25]. В более откровенном послании он вновь призывает папу поспешить, ибо Господь смотрит на них всех, и на папу в том числе: «Ваше апостольство, конечно же, в полной мере осознает, какую пылкую веру ваш сын, светлейший император, и сами мы (nosque) исповедуем с самого начала; и что мы никогда не переставали прилагать усилия в тех вопросах, которые относятся к поддержанию божественной религии… Следовательно, мы почтительно умоляем ваше святейшество не допустить промедления; напротив, нужно торопиться действовать, ибо все мы, во всех отношениях, находимся под взором божественного суда» [26].

Поначалу ответы Гормизда Юстиниану не особенно отличались от тех писем, которые он отправлял другим своим корреспондентам со связями в Константинополе и его окрестностях, в том числе и кузену Юстиниана Герману, который теперь становился важной военной фигурой. Однако письма Юстиниана к папе совершенно не походили на те, что Гормизд получал от других. К примеру, Аникия Юлиана критиковала врагов истинной веры в общих словах, называя их «бешеными псами» и не затевая ничего похожего на богословскую дискуссию. У нее, конечно, и в мыслях не было написать папе так, как это сделал однажды Юстиниан, уверивший его, что позиция, сформулированная святым отцом, в богословских терминах вполне приемлема («ибо мы верим, что позиция, которой вы поделились с нами в вашем духовном ответе, – сообщал он папе, – является католической») [27]. Подобный тон наверняка вызвал недоумение у некоторых представителей папской курии.

В ранней переписке с Юстинианом Гормизд очень старался не дать вовлечь себя в дискуссию. Он не дал прямого ответа на приглашение поспешить в Константинополь и вежливо уклонился от усилий офицера императорской охраны вовлечь его в богословский спор. Однако же он был благодарен за переданные Юстинианом сведения о различных группах, таких как скифские монахи, и сообщал ему об ответах, которые он им дал. Папа также хвалил Юстиниана за проявленный пыл и преданность делу единства, а также за его решимость сокрушить еретиков (в то время как в письмах к Аникии Юлиане понтифик подробно останавливался на ее голубой крови и благородном характере) [28]. Письма Юстиниана явно выделялись среди прочих и, возможно, сумели донести послание, которое он был полон решимости изложить: что он – влиятельное лицо при дворе и активно участвует в правлении своего приемного отца. Юстиниан подчеркивал, что и он, и император совместно борются за истинную веру.

Это важный момент. Как мы увидим далее, историк Прокопий позже заявит, что начиная с восшествия Юстина на трон в 518 году Юстиниан был реальной властью, стоявшей за этим троном‚ – он диктовал и определял политику империи. Юстин, по утверждению Прокопия, был лишь «стариком, ковыляющим к могиле», безграмотным человеком, который «так и не научился отличать одну букву от другой» и который «поразительно напоминал глупого осла, идущего за тем, кто тянет его за уздечку, и все время трясущего ушами» [29]. На самом деле все было куда сложнее [30]. Но, по сути, представленная Прокопием картина того, что Юстиниан был человеком, реально управлявшим империей от имени своего пожилого приемного отца, возможно, отражает желание Юстиниана внушить эту веру людям. Поразительно (и в этом есть некая ирония), что, постоянно критикуя Юстиниана, Прокопий склонен использовать и ниспровергать его собственную пропаганду, и похоже, это правда даже применительно к его рассказам о правлении Юстина.

Так какой же была обстановка в реальности? Восшествие Юстина на трон неизбежно повысило статус и значимость его приемного сына Юстиниана, которому, к примеру, поручили принять папскую делегацию, прибывшую в Константинополь 25 марта 519 года. Он занимался этим не в одиночку, а вместе с влиятельными людьми – генералом Виталианом и племянником Анастасия Помпеем [31]. Юстин выделил Юстиниану великолепный дворец к югу от Ипподрома, выходивший на Мраморное море (его прозвали дворцом Гормизда – и дворец, и папа были названы в честь перса, обращенного в христианство в V веке). Юстиниан очень хотел показать папским легатам, что в своем дворце он строит церковь, посвященную святым Петру и Павлу (которые прочно ассоциировались с Римом); он попросил их ходатайствовать перед папой о получении каких-нибудь священных реликвий, чтобы поместить их в этой церкви. Это следует рассматривать не как признак обладания необыкновенной властью или влиянием, а скорее как попытку Юстиниана войти в доверие к папским властям, продемонстрировав высокую степень личного благочестия [32].

На самом деле нет доказательств, что после восшествия на трон новый император сделал Юстиниана своим фаворитом или ввел его в высшие круги власти. Юстин действительно принялся удалять из дворца тех, кто был слишком тесно связан с Анастасием, однако ни один из освободившихся постов не перешел к его приемному сыну. Более того, Виталиан и кузен Юстиниана Герман, похоже, получили повышение раньше, чем он [33]. В письме, отправленном папе в апреле 519 года, Юстиниан носит звание комита, но это могло быть исключительно почетное звание, пусть и такое, которое даровало ему статус сенатора [34]. Возможно также, что Юстин назначил Юстиниана на свою прежнюю должность комита экскувиторов, поскольку нам неизвестно, чтобы кто-то другой занимал этот пост; однако близкий по времени иностранный источник утверждает, что Юстиниан оставался candidatus до 520 года [35]. Добиваться политического расположения Юстиниана как императорского сына, возможно‚ и стоило, но если уж на то пошло, Юстин‚ наоборот‚ изо всех сил старался не испортить мнения о себе и не слишком щедро осыпать Юстиниана милостями. Гораздо более важной целью было включить в систему власти Виталиана; он и Юстин вместе отправились в Халкидон, чтобы совместно подтвердить их преданность решениям проведенного там собора и его определению веры [36].

К лету 520 года Юстиниана повысили до важной воинской должности – он стал командующим армией, расположенной вокруг Константинополя (magister militum praesentalis)‚ совместно с Виталианом, которого Юстин уже назначил на эту должность ранее [37]. Виталиан теперь также занимал пост консула, что еще больше укрепило его положение в городе и сделало его второй самой сильной фигурой после императора. Однако вскоре после того, как папская делегация наконец покинула Константинополь, Виталиана совершенно неожиданно зарубили на строевом плацу неподалеку от дворца; возможно, это сделали представители дворцовой охраны. Согласно более позднему антихалкидонскому источнику, Юстиниан присутствовал при убийстве, а Прокопий позже будет настаивать, что он его и организовал [38]. Еще один источник, не византийского происхождения, соглашается с ним, говоря, что за убийством стоял круг (factio) близких к Юстиниану лиц. Мы не знаем, правда ли это, однако смерть Виталиана, несомненно, сыграла на руку Юстиниану, и он сменил его на посту консула в 521 году [39]. Весьма вероятно, что он действительно участвовал в убийстве Виталиана: нападение оправдывали тем, что Виталиан якобы злоумышлял против императора, и Юстин, похоже, в конечном итоге принял это обвинение на веру [40].

Между восшествием Юстина на трон в июле 518 года и смертью Виталиана в июле 520-го Юстиниан был занят выстраиванием своего публичного образа и политической репутации. Он установил контакт с папским двором; возможно, организовал устранение своего главного соперника; и попытался убедить окружающих, что он ключевая фигура при дворе, а в будущем – реальная сила, стоящая позади трона, какими бы оторванными от реальности ни были эти притязания. По словам Прокопия, он также вступил в частную переписку с влиятельными людьми в королевстве вандалов в Африке – такими как вандальский принц Хильдерих, с которыми он обменялся щедрыми дарами (хотя дата этого предполагаемого эпизода точно неизвестна) [41]. Важно отметить, что Юстиниан сумел увеличить число своих сторонников в армии и среди жителей столицы: некоторые представители императорской охраны пытались провозгласить его императором уже в 518 году, а Прокопий и другие современники рассказывают, что Юстиниан поддерживал связи с партией венетов на Ипподроме, чтобы обрести влияние и за пределами императорского двора [42].

Решимость Юстиниана обзавестись политическими сторонниками не только при дворе, но и на улицах Константинополя стала очевидной после того‚ как в 521 году он стал консулом. В течение годичного пребывания на посту консул должен был присутствовать в качестве главного лица на череде игр, празднеств, публичных театральных представлений, выездов на охоту и парадов. Процессии происходили не только на Ипподроме, но и на улицах столицы. В составленном позднее законе Юстиниан выделит семь их видов: первый парад в январе, во время которого консул получал свои знаки отличия; гонки колесниц, где он давал старт соревнованию, бросая платок (mappa); «театральная охота», в которой загоняли и убивали экзотических животных; поединки и борьба, в которых мужчины сражались с животными и между собой; непристойная процессия, проходившая по улицам Константинополя и известная как парад блудниц (pornai) – она завершалась у театра представлениями комедиантов, трагиков, хоров, а также песнями и танцами; еще один этап гонки колесниц; и наконец, представление, отмечавшее уход консула в отставку [43]. Такие мероприятия‚ как «парад блудниц», очевидно, носили исключительно фарсовый характер. Позже выйдет указ, запрещавший актерам, актрисам и проституткам переодеваться в монахов и монашек с целью вызвать приятное возбуждение у публики или клиентов [44]. По тогдашним представлениям разница между актрисами и проститутками была такой размытой, что ее практически не существовало: не все проститутки были актрисами, но всех актрис считали проститутками. Что касается консульских праздников, то сам Юстиниан, вероятно, устраивал куда больше мероприятий, чем было перечислено в законе (закон, о котором идет речь, был направлен на снижение расходов, связанных с постом консула).

Помимо финансового обеспечения развлечений, консул по традиции раздавал «дары» народу, разбрасывая золотые и серебряные монеты и предметы, такие как яблоки и кубки из драгоценных металлов; правительство относилось к этой традиции со все большим неодобрением, отчасти потому, что некоторые консулы считали связанные с ней траты «взыскиваемыми расходами», компенсацию которых они могли запросить у правительства [45]. По словам Прокопия, для консула было обычным делом потратить и раздать таким образом 2000 фунтов золота в течение года, что равнялось примерно 144 тысячам золотых монет (solidi), в то время как даже квалифицированный работник вроде каменщика мог получить не больше 12 золотых монет за целый год работы [46]. Неудивительно, что должность консула считалась отличным способом начать или упрочить политическую карьеру: она фактически давала занимавшему этот пост человеку возможность законным путем покупать поддержку жителей столицы. В течение своего пребывания на посту консула Юстиниан, как сообщают, раздал около 4000 фунтов золота – вдвое больше традиционного количества [47]. Невозможно представить, чтобы он мог это сделать без поддержки и финансирования со стороны императора; возможно, это была и награда Юстиниану за верность, и помощь в усилении его политической репутации и популярности. Живший в то время летописец Марцеллин Комит, служивший личным секретарем (cancellarius) Юстиниана до его восшествия на трон, запишет в своих воспоминаниях, как Юстиниан «сделал этот консульский срок самым знаменитым на востоке, оказавшись значительно щедрее в раздаче даров. Ибо 288 тысяч solidi были розданы народу или потрачены на представления». И это еще не все: Юстиниан также «одновременно выставил в амфитеатре 20 львов и 30 пантер, не считая прочих диких животных» [48]. Толпе это явно понравилось.

Как и все консулы, Юстиниан отметил период своего пребывания на этой должности двумя резными пластинами из слоновой кости – как правило, они соединялись между собой под углом, на них вырезали имя консула и другие элементы. Эти пластины, как и упоминавшиеся ранее официальные записи, тоже назывались диптихами; на них часто изображали портрет консула, а также краткие сведения о его карьере до занятия этой должности. Диптихи предназначались для распространения среди членов сената. Сохранилось три копии диптихов Юстиниана, и немаловажно, что они считаются одними из самых крупных образцов артефактов римской истории этого типа (каждая пластина самого большого сохранившегося диптиха изначально была высотой 38 см, шириной 14‚5 см и толщиной 12‚5 мм). Любопытно, что на диптихах Юстиниана есть его имя (PETRUS SABBATIUS IUSTINIANUS), но нет портрета. Скупо украшенные изображениями аканта и львиными головами, они удивляют отсутствием богатого орнамента. Невозможно сказать наверняка, почему это так, хотя некоторые предполагают, что эти три диптиха могут быть копиями более низкого качества, подаренными сенаторам и чиновникам, занимавшим скромное положение, а более декоративные диптихи с портретом предназначались высокопоставленным получателям [49].

К счастью, у нас есть оставленное близким современником описание внешности Юстиниана к началу 520-х годов. Согласно летописи середины VI века авторства Иоанна Малалы, который весьма симпатизировал правлению императора, Юстиниан обладал «широкой грудью, красивым носом, имел светлую кожу и кудрявые редеющие волосы, привлекательное круглое и румяное лицо, а волосы и борода его начинали седеть». Также, добавляет автор, он был «великодушным» и «христианином» [50]. К концу консульского срока в 522 году Юстиниану было около 40 лет, и у него были все причины радоваться миру и своему месту в нем. Теперь он был сыном императора, высокопоставленным военачальником и политической фигурой, обладавшей очевидным влиянием и растущей популярностью. Его главный политический соперник в борьбе за трон (на который у него явно имелись планы) был уничтожен. Те, чьи религиозные взгляды он не одобрял (а он явно весьма серьезно относился к вопросам религии), потерпели поражение, пусть даже папа римский и не прислушался к нему и не вступил в религиозную борьбу в той мере, в которой того хотелось бы Юстиниану. А еще он встретил любимую женщину.

Ибо похоже, что‚ помимо красивой внешности, еще одной чертой, делавшей Петра Савватия Юстиниана похожим на Юстина, была склонность к романтике: как и Юстин, он женится по любви, а не из политического расчета. Однако Юстиниан встретит величайшую любовь своей жизни и создаст отношения не в расцвете своих лет, когда он был военным офицером, а уже почти достигнув среднего возраста. Примерно к 521 году Юстиниан уже жил во дворце Гормизда с женщиной на 10–15 лет младше себя по имени Феодора [51]. К началу 520-х годов эта женщина стала известна среди проживавших в столице империи антихалкидонских сирийских священников как человек, симпатизирующий их взглядам, несмотря на верность самого Юстиниана халкидонскому определению веры. После того как Юстин столь решительно выступил против противников Халкидона в Сирии, которыми руководил Севир Антиохийский, сирийский священник по имени Стефан, помощник епископа Амиды (высланного Юстином в Петру в 521 или 522 году), добрался до Константинополя от имени епископа. Его привели к Феодоре, и он просил ее попытаться убедить Юстиниана вмешаться, чтобы император сжалился над епископом, которому нелегко давалась жизнь в изгнании. Так она и поступила, обратившись к Юстиниану «с мольбой» и «даже со слезами», и Юстин в конце концов позволил епископу переехать в Египет (но не разрешил вернуться домой) [52]. Эта история, записанная влиятельным церковным деятелем Иоанном Эфесским, демонстрирует большую симпатию к Феодоре и прославляет ее набожность и духовность. Иоанн пишет, что на момент встречи со Стефаном она носила высокий придворный титул патрикии [53]. Гораздо удивительнее, сообщает он, что изначально она «жила в публичном доме» (porneion) [54].

Эта необычная деталь (поскольку о ней упоминает автор, глубоко преданный и благодарный Феодоре) наводит нас на мысль, что нам следует отнестись к его заявлению с доверием. Он использует очень выразительный термин, которому невозможно придать убедительный переносный смысл [55]. Это подтверждают два совершенно независимых источника. Один из них – несколько более поздняя западная летопись, в которой открыто говорится, что Юстиниан встретил свою спутницу в борделе (lupanar) [56]. Второй – историк Прокопий, утверждавший, что Феодора и ее старшая сестра с детства работали проститутками. Далее Прокопий намекает на то, что Феодора вращалась в самом низком круге сексуальных работниц, трудившихся либо на улицах, либо в относительном домашнем комфорте; «тех, – пишет он, – кого в прежние времена называли „пехотой“» [57]. Для Иоанна Эфесского в прошлом Феодоры не было ничего постыдного. Подобно Марии Магдалине из Нового Завета и целому сонму падших женщин, чей переход к безгрешности прославляла церковь, это прошлое, вероятно, делало еще более похвальным ее духовный путь и явную приверженность Христу и тем, кто ему служит. В конце концов, считается, что сам Христос говорил: «На небесах более радости будет об одном грешнике кающемся, нежели о девяноста девяти праведниках, не имеющих нужды в покаянии» [58]. Прокопий же, напротив, считал отношения Юстиниана и Феодоры отвратительными и был твердо убежден, что Феодора не изменила своего поведения.

Рассказ Прокопия о Феодоре оказался одним из самых эффективных и возмутительных примеров очернительства, направленного против могущественной и влиятельной женщины, за всю долгую историю мужской мизогинии. Однако Прокопий редко просто выдумывал что-то, даже в самых оскорбительных его пассажах обычно было хотя бы зерно истины. Что касается Феодоры, то это зерно истины, как правило, заключалось в характере ее прошлого и в том, до какой степени Юстиниан был ей предан.

Несмотря на «христианский» характер правления и в империи‚ и в ее столице, Константинополь в начале VI века был пристанищем процветающей «торговли плотью». Изданный в 530-х годах закон, направленный на борьбу с проституцией, описывал, как сутенеры и сводники ездили по сельской местности, склоняя юных девушек к подписанию фиктивных контрактов на работу в обмен на обувь и красивую одежду. По возвращении в столицу эти торговцы людьми заставляли девушек заниматься проституцией для выплаты этих долгов, фактически превращая их против воли в сексуальных рабынь, сдавая их напрокат своим клиентам и присваивая полученные деньги. Как утверждал закон, эта «жестокая и отвратительная» практика распространилась до такой степени, что публичные дома существовали «почти везде в этом прекрасном городе и в его окрестностях по ту сторону залива, а что хуже всего, даже рядом со священными местами и самыми почтенными домами», а девочкам, которых использовали и продавали, порой было всего по 9 лет. Сутенеры продолжали преследовать женщин и тащить их обратно, даже если «некоторые люди из жалости… предпринимали постоянные усилия, чтобы освободить их от этой работы и устроить их жизнь в законных отношениях» [59]. Основой для этого закона, изданного самим Юстинианом, вполне могли послужить личные знания и опыт Феодоры. Один из тогдашних источников намекает на то, что Феодора активно выступала за его принятие [60].

Феодора, вероятно, родилась около 490 года (хотя некоторые выступают за более позднюю дату) [61]. По словам Прокопия, ее отец Акакий был главным смотрителем медведей (или дрессировщиком медведей) для партии прасинов в Константинополе, где медведей заставляли драться и учили танцевать [62]. У нас нет оснований полагать, что Феодора родилась за пределами столицы (хотя более поздние источники будут пытаться связать ее с Кипром и Сирией) [63]. Считается, что ее отец умер, когда Феодора и две ее сестры, Комито и Анастасия, были совсем детьми – старшей было не больше семи лет [64]. Их обезумевшая от горя мать быстро снова вышла замуж в надежде спасти семью от нужды, и попыталась добыть должность покойного мужа для нового супруга. Должность отдали другому человеку, но партия венетов пожалела семью, и отчим Феодоры получил работу по присмотру за медведями в их зверинце. Так как девочки были хорошенькими, мать записала их в труппу танцовщиц, выступавших в Ипподроме и рядом с ним. Прокопий утверждает, что примерно с этого времени (и до достижения половой зрелости) Феодору продавали клиентам в публичном доме. Повзрослев, Феодора стала танцевать на главной сцене и, по словам Прокопия, предлагать услуги как «самостоятельная проститутка». Она стала участвовать в комедиях, где ее замечали высокопоставленные молодые люди из партии венетов, посещавшие театр с целью приглашать актрис выступать (и развлекать их) на частных пирах и приемах. Утверждают, что Феодора славилась сладострастными танцами, с которыми она выступала на этих пьяных собраниях. Прокопий обвиняет ее в том, что она была знаменита далеко не только благодаря танцам и актерской игре [65].

Возможно, именно из-за связей, обретенных на подобных мероприятиях, Феодора стала любовницей чиновника по имени Гекебол, с которым она поехала в Ливию на западной границе Египта, когда его назначили туда управляющим. Внебрачное сожительство – соглашение, позволявшее мужчинам из высших слоев общества вступать в отношения с женщинами низкого происхождения, не заключая с ними брак‚ – признавалось законом, однако церковь все чаще считала его морально неприемлемым. Когда Гекебол устал от Феодоры и отослал ее от себя, ей пришлось самой добираться домой; по словам Прокопия, она ехала через Александрию и «объехала весь восток… усердно занимаясь своим ремеслом в каждом городе» [66]. Похоже, к этому времени у Феодоры уже была дочь, отцом которой мог быть ее прежний любовник. Возможно, именно беременность, закончившаяся рождением этого ребенка, подтолкнула Гекебола к тому, чтобы бросить ее. Более поздние заявления о том, что Феодора родила еще и сына, которого позже убила, можно, вероятно, отмести как злобные дворцовые сплетни [67]. В противоположность заявлениям Прокопия, в одном египетском источнике есть намеки на то, что именно во время путешествия по Александрии началось духовное пробуждение Феодоры (если такое всеобъемлющее перерождение вообще происходило) [68]. Вернувшись в Константинополь, она познакомилась и быстро вступила в отношения с Юстинианом; вероятнее всего, точкой соприкосновения между ними стали связи с партией венетов, которые они оба поддерживали [69]. К примеру, Прокопий рассказывает, что незадолго до встречи с Феодорой Юстиниан переписывался со знаменитой танцовщицей, связанной с партией венетов в Антиохии, которая встретила Феодору, пытавшуюся добраться домой. К тому времени Феодоре, вероятно, было около 30 лет, и нам сообщают, что «Юстиниан испытывал к ней всепоглощающую любовь» и щедро осыпал ее подарками, «ибо она казалась ему самым прекрасным созданием на свете, как это обыкновенно случается с теми, кто любит безрассудно» [70].

В трудах Прокопия сохранились два довольно противоречивых рассказа о внешности Феодоры. В одном из них, предназначенном для публичного прочтения, автор заявлял: «Передать ее красоту словами или изобразить ее в виде статуи простому человеку было бы совершенно невозможно» [71]. В более личной истории, которая должна была распространиться уже после смерти Феодоры и Юстиниана, он вдруг говорит: «Феодора была прекрасна лицом и в целом привлекательна, но ей недоставало статности и румянца; хотя она не была совсем бледной, но выглядела болезненной, а глаза ее всегда смотрели пристально из-под нахмуренного лба» [72]. Источники сходятся в том, что она обладала острым умом и отлично умела шутить; эти качества сочетались в ней со способностью хранить верность людям и идеям, огромными запасами решимости и ярко выраженной мстительностью [73]. Даже Прокопий отмечает остроумие Феодоры, хотя он же жалуется на то, что ей не хватало благовоспитанности: она могла расхохотаться на людях, чего никогда не позволила бы себе респектабельная римская женщина [74]. Феодора была способна на великую доброту и щедрость, но‚ несмотря на это, она была не из тех людей, кого стоило злить. Императрице Евфимии она совершенно не нравилась. Несмотря на то что отношения Юстиниана и Феодоры сложились примерно к 521 году, на тот момент он еще не был на ней женат. Прокопий винит в этом исключительно сопротивление пожилой приемной матери Юстиниана, которая явно считала, что подобная женщина совершенно не подходит ее красивому и прославленному сыну (несмотря на то что он приближался к среднему возрасту и все еще не был женат). Как писал Прокопий, «пока императрица была жива, Юстиниан никак не мог сделать Феодору своей законной женой, ибо лишь в этом вопросе императрица пошла против него, хотя не противодействовала ему ни в каких других делах» [75]. Невозможность жениться на любимой женщине в этот период жизни служит самым ярким доказательством ошибочности утверждений Прокопия, будто Юстиниан с самого начала заправлял всеми делами от имени своего стареющего дяди. Юстин по-прежнему держал все в своих руках, а в семейных делах он прислушивался к своей жене. Императрица, по-видимому, не одобрила услышанное о ранней «карьере» Феодоры на сцене и вне ее; она также могла опасаться известных по слухам антихалкидонских взглядов этой женщины‚ а могла просто считать ее слишком старой. В любом случае, о браке она и слышать не хотела, и ее воля победила [76].

В период между летом 521 и летом 522 года Евфимия умерла, что позволило Юстиниану сделать из своей возлюбленной честную женщину [77]. Но далее он столкнулся со следующей проблемой: для мужчины, обладавшего статусом сенатора, было незаконным жениться на бывшей актрисе, поскольку некогда она занималась «постыдным ремеслом» [78]. Чтобы их брак мог осуществиться по закону, Юстиниану нужно было уговорить дядю изменить закон; Евфимия ничего подобного никогда не позволила бы. Юстин, как рассказывает Прокопий, согласился это сделать. Как выразился Прокопий, «поскольку мужчине, достигшему положения сенатора, невозможно было заключить брак с проституткой… он вынудил императора внести поправки в законодательство при помощи нового закона и с того времени жил с Феодорой как с законной женой, тем самым открыв дорогу обручению с потаскухами всем прочим мужчинам» [79].

В промежутке между июлем 521 и июлем 522 года Юстин издал поразительный закон, который явно был обнародован в расчете на обстоятельства жизни Феодоры и в котором мы фактически слышим, как пожилой император пытается убеждать свою покойную жену [80]. Умершая императрица когда-то была рабыней. Чтобы сделать их брак социально приемлемым, ее прежний хозяин должен был обратиться к правящему императору с просьбой «вернуть ей статус свободнорожденной» [81]. Этот процесс давал властям возможность уничтожить все юридические следы того, что человек когда-то был рабом: бенефициар этой процедуры фактически рождался заново полностью свободным. Освобожденная Луппикина стала бывшей рабыней, но с восстановлением статуса свободнорожденной Евфимия стала такой же абсолютно свободной, как любой другой человек [82]. С этого момента никакая социальная стигма или пятно из-за ее прошлого не могли ей помешать.

В новом законе, изданном Юстином, но написанном явно по воле Юстиниана, император спрашивает, почему возможно освободить бывших рабынь от их прошлого, но не свободных женщин низкого происхождения, которых втянули в постыдное ремесло (например, «тех, кого привлекали к театральным постановкам») и которые теперь раскаялись в прежних грехах и желали выйти замуж за высокопоставленного мужчину, желавшего‚ в свою очередь‚ взять их в жены. Разве это по-христиански – отказывать подобным женщинам в искуплении и прощении, лишая их «надежды на перспективу более удачно выйти замуж»? Он бы предпочел, заявляет Юстин, даровать таким женщинам «высшую привилегию и вернуть их к состоянию, в котором они могли бы оставаться, если не сделали ничего дурного». При условии, что они откажутся от своего «дурного и постыдного образа жизни, с радостью примут жизнь более благоприятную и посвятят себя почтенным занятиям», они могут обратиться к императору с просьбой предать забвению их общеизвестное прошлое и «вступить в правомерный брак». Такие браки разрешались даже с мужчинами «высокого ранга или теми, кому по иным причинам запрещено жениться на актрисах». Чтобы убедиться в намерении вступить в законный брак, следовало обеспечить приданое и «письменные документы» (предположительно в них входило признание со стороны женщины и ее отказ от прошлого образа жизни) [83].

Закон, принятия которого добивался Юстиниан (и предположительно сама Феодора), теперь обещал стереть ее прошлое. Важно и то, что он мог сделать то же самое и для ее сестер, а также для дочери, проложив ей дорогу в высшее общество и дав возможность со временем тоже найти хорошего мужа – ведь даже девушка, родившаяся в то время, пока ее мать еще была актрисой, могла обратиться к императору и должна была «без помех» получить от него официальное письмо, «которое позволит ей выйти замуж так, как если бы она не была дочерью актрисы» [84]. От девушек, родившихся после отречения матери от прошлого и последующего социального перерождения, такое заявление и вовсе не требовалось. Более того, подчеркивал Юстин в конце этого закона, все дети, рожденные в браке от раскаявшейся бывшей актрисы и мужчины из высшего общества, должны теперь считаться совершенно законнорожденными.

Юстин явно надеялся, что Феодора еще не вышла из детородного возраста. Каким бы сильным ни было неодобрение Евфимии, старый император вполне мог признавать, что Юстиниан целиком и полностью предан Феодоре и что между ними образовался крепкий эмоциональный (и, как выяснится позже, политический) союз. Свидетельством этого союза станут самые разные источники того времени, в том числе и законодательство Юстиниана, где он открыто упоминает, как советовался с женой, составляя законопроекты, и очевидно опирался на ее опыт. В начале своего правления Юстиниан в законодательном порядке проложит еще более прямой путь для социальной реабилитации бывших актрис: он напишет закон, направленный на то, чтобы «никому не было позволено завлекать женщину… на сцену или в хор против ее воли или препятствовать той, что захочет сцену покинуть». Те, кто раскаялся в своей прошлой жизни, могли выйти замуж за кого сами пожелают, «по своему усмотрению» [85]. Феодора не давала согласия на те жизненные обстоятельства, в которых она оказалась в детстве; очевидно, при первой же возможности она принялась убеждать окружавших ее мужчин помочь не только ей, но и другим подобным ей женщинам. Так она оказалась необычайно влиятельной (и, как следствие, вызывающей множество нареканий) женщиной в эпоху властолюбивых и амбициозных мужчин.

Значительное вмешательство Юстина в законодательство ради Юстиниана и Феодоры показывает, что власть Юстиниана теперь действительно начала расти. Возможно, в отсутствие жены пожилой Юстин стал больше сближаться с приемным сыном. Здоровье его, похоже, слабело: в законе, изданном в 521 году, император открыто сочувствует слепым и тем, кто страдает от слабеющего зрения и памяти или иным образом «встревожен мыслями о смерти» [86]. Когда римские императоры говорят в своих законах в таких сокровенных выражениях, весьма вероятно, что они и сами испытывают те же проблемы или недомогания, или же видели, как от них страдают их близкие люди. Подобные публично высказанные тревоги могли также стать поводом для Прокопия позже обвинить Юстина в том, что к концу своего правления тот стал «глупым, а также очень постарел», в некотором смысле намекая на то, что мы сегодня назвали бы деменцией [87].

Юстиниан предпринимал активные меры по усилению и укреплению своего положения в сенате и среди жителей столицы. Из-за этого он чуть было не попал в серьезную беду в 523 году. В тот год в Константинополе и других городах на востоке произошли серьезные беспорядки, инициированные партией венетов, которой Юстиниан продолжал оказывать знаки внимания. В ответ на это император приказал городскому префекту Константинополя Феодоту (по прозвищу Тыква), отвечавшему за соблюдение закона и порядка в городе, выступить против тех, кто, по его мнению, стоял за насилием [88]. В соответствии с приказом Феодот арестовал и казнил высокопоставленного чиновника Феодосия и‚ по слухам‚ готовился арестовать самого Юстиниана, который в то время болел и был уязвим [89]. Похоже, Юстин вмешался, чтобы защитить племянника, а тот позже устроил так, чтобы Феодота сняли с должности. Однако дальнейшие попытки Юстиниана добиться для бывшего префекта приговора по выдуманным обвинениям (в отравлении, убийстве и колдовстве) потерпели поражение, поскольку главный юрист империи, блестящий интеллектуал по имени Прокул, выступил в его защиту. Феодот решил, что самым безопасным для него будет бежать из столицы. Он уехал в Иерусалим, где укрылся в монастыре [90].

Работа Юстиниана в сенате шла более гладко. К примеру, именно по прошению сената Юстин согласился даровать ему почетный титул нобилиссима (nobilissimus), который по традиции присваивали сыновьям императоров [91]. Утверждают, будто ранее сенаторы обратились к Юстину с просьбой объявить Юстиниана соправителем – в этой просьбе он им отказал якобы из-за того, что считал племянника слишком юным для управления империей (хотя неясно, когда именно поступила эта просьба) [92]. Юстиниан также по-прежнему старался расположить к себе влиятельных людей из церковных кругов и создать с ними союзы: он финансировал строительство и восстановление нескольких значимых храмов в столице [93]. Поддержание и укрепление связей в армии, в партии венетов, в сенате и церкви было частью тщательно спланированной стратегии, обеспечившей ему восхождение на престол.

К 525 году стало совершенно ясно, что Юстиниан – наиболее вероятный преемник: согласно записям, главный юрист Прокул даже открыто упоминал при дворе, что Юстиниан стремится стать наследником трона. Сообщается, что персидский царь Кавад предложил Юстину восстановить дипломатические соглашения между двумя империями, которые впервые были установлены примерно 100 лет назад: каждый император церемониально «усыновит» сына и предполагаемого наследника второго правителя. Говорили, что Прокул съязвил по этому поводу в разговоре с Юстинианом: случись это, на римском престоле может оказаться сын Кавада Хосров, а не сам Юстиниан [94]. Примерно в это же время Юстин также назначил Юстиниана своим заместителем, или цезарем [95]. И снова решение предположительно было принято в ответ на просьбу сенаторов, но, по-видимому, с подачи самого Юстиниана: сообщается, что Юстин даровал ему этот титул неохотно [96]. Связанные с Юстинианом сенаторы наверняка очень хотели обеспечить мирную передачу власти после смерти Юстина, дабы избежать хаоса, последовавшего за кончиной Анастасия. Юстиниану, со своей стороны, явно не терпелось взять наконец бразды правления в свои руки.

В апреле 527 года теперь уже явно больной император приказал чеканить новую золотую монету и распространить ее по всей империи. Такая чеканка монет была основой денежной системы империи, в которой платились налоги, рассчитывались заработные платы и цены, продавались и покупались товары. Одновременно правительство использовало помещаемые на монетах изображения, чтобы донести до подданных императора четкие политические послания. Портреты и имена новых императоров, украшавшие монеты, сообщали об их приходе к власти; также на них порой появлялись изображения пронзенных копьями варваров (древнеримское воплощение победы), чтобы поднять боевой дух и укрепить решимость.

Послание, которое Юстин желал донести через новые монеты, немедленно стало известно богатым дельцам и менялам, которые должны были выпустить эти монеты в обращение. Экземпляр такой монеты сохранился в коллекции музея Дамбартон-Оукс в Вашингтоне. На одной ее стороне изображен анфас сидящий на троне император Юстин, который держит в левой руке державу, символизирующую его повсеместную власть. Рядом с ним, в отличие от предыдущих серий монет, сидит его племянник Юстиниан – тоже на троне, с нимбом вокруг головы и с державой в руке. По кругу мы видим сокращенную надпись на латыни: «DN IVSTIN ET IVSTINIAN PP AVG» («Наши повелители Юстин и Юстиниан: благочестивые правители и императоры»). На другой стороне монеты изображен крылатый ангел, несущий длинный крест, и еще один крест, водруженный на державу, с надписью по кругу «VICTORIA AVGGG» («За победу императоров»). Новые монеты должны были объявить о том, что Юстиниан в конце концов стал соправителем Юстина, чтобы править с ним вместе и затем стать его преемником. Если у старого императора и были какие-то сомнения по поводу приемного сына, то он либо отмел их, либо забыл о них. Характерно, что монеты чеканили и распространяли в необычайной спешке [97].

Это важно по двум причинам. Первая: император, по-видимому, быстро угасал (рассказывают, что у него открылась старая, полученная на войне рана, причинявшая ему сильную боль) [98]. Юстиниан и его союзники должны были в срочном порядке устроить окончательное наследование трона, если только весь план не сорвется в последний момент. В конце концов, запланированный Феодотом арест Юстиниана в 523 году продемонстрировал, что наряду с союзниками у него все еще было множество высокопоставленных врагов [99]. Вторая причина заключалась в том, что в Константинополе по-прежнему проживали богатые и обладавшие связями семьи, члены которых отлично знали, что их не такие уж далекие предки сами обладали императорским титулом, и им отчаянно хотелось вернуть себе контроль над императорским титулом, как только Юстина не станет. Например, Аникия Юлиана, чье императорское происхождение так превозносил в 519 году папа Гормизд, недавно построила в сердце столицы величественную церковь Святого Полиевкта, чтобы оповестить всех о значимости и престиже своей семьи [100]. Стихотворение, вырезанное на арках церкви, описывало ее как «наследницу императорской крови» и «мать знатного рода» [101]. Муж Аникии Юлианы в 510-х годах отказался от предложения бунтующей толпы узурпировать трон, однако ее родственник со стороны мужа, племянник императора Анастасия Гипатий, теперь был значительной фигурой в сенате [102]. Юлиана и прочие, вероятно, рассматривали Гипатия как достаточно аристократического потенциального кандидата на трон, способного получить поддержку и от сторонников, и от противников Халкидона. Юстин (а теперь и Юстиниан) фактически помешали этим династическим кликам, представив наследование трона Юстинианом как свершившийся факт.

Поскольку Юстин уже назначил Юстиниана цезарем, то по придворному протоколу его вступление в должность могло обойтись без признания армией и народом в Ипподроме. 1 апреля, после того как союзники Юстиниана в сенате вновь обратились к Юстину с просьбой возвысить его до ранга августа, Юстин публично назначил его соправителем в Большом зале (consistorium) дворца [103]. Тремя днями позже Юстиниана официально объявили императором начальники палатинов и гвардия – это произошло на плацу Дельфакс, где за несколько лет до того зарубили Виталиана [104]. Одновременно Феодора была объявлена императрицей [105]. Юстин был уже слишком болен, чтобы присутствовать на этих церемониях. Затем Юстиниана официально короновал константинопольский патриарх, который вознес за него молитвы [106].

Император Юстин умер 1 августа 527 года. Скромный человек, неохотно ставший императором, он распорядился, чтобы его не хоронили в компании Константина и прочих выдающихся предшественников в церкви Святых Апостолов – места, мимо которого он, вероятно, проходил, будучи преисполненным благоговейного трепета наемником в далеких 470-х. Вместо этого его прах упокоился в монастыре рядом с любимой женой Евфимией, которая, возможно, и основала этот монастырь (известный как «монастырь августы») в качестве богоугодного дела [107]. На момент смерти Юстину было около 77 лет, а Юстиниану – около 45. Благодаря тщательным усилиям, сделавшим Юстиниана преемником своего дяди, новый правитель смог укрепить свое положение в качестве единственного императора, столкнувшись лишь с глухим сопротивлением. Юстиниан изо всех сил постарается донести до своих подданных ясную мысль, что с его восшествием на престол началась новая эра.