В сентябре 2019 года, после долгой утомительной поездки из Белграда, машина, в которой, кроме меня и моего партнера, ехали два выдающихся сербских профессора археологии, остановилась на обочине пыльной грунтовой дороги где-то в глуши. Дорога вела к остаткам города Юстиниана-Прима, основанного императором Юстинианом к юго-востоку от города Наис (Ниш) – места рождения императора Константина. С течением времени от этого древнего города остались лишь несколько невысоких, заросших травой строений и крутой, покрытый растительностью восточный вал. Непривычному глазу все это может показаться таким же невзрачным, как и тот суровый, пустынный пейзаж, над которым некогда возвышался акрополь Юстиниана-Прима. Однако годы тщательных раскопок, которыми в тот день руководили принимавшие меня в гостях Вуядин Иванишевич и Иван Бугарски, принесли находки, невероятно любопытные для любого, кто интересуется и личностью императора, и драматическим периодом его правления [1]. Ведь именно здесь, как заявит Юстиниан в одном из своих законов, «Господь даровал Нам впервые явиться в этот мир» [2]. Другими словами, именно здесь (или совсем неподалеку) Юстиниан, по его словам, родился.

Место раскопок может многое рассказать нам о том, каким видел себя Юстиниан и каким хотел казаться другим людям. Самая поразительная черта Юстиниана-Прима, открытая благодаря десятилетиям раскопок, – это невероятно религиозный облик города. Отправившись туда в середине VI века, когда город был на пике развития, нам пришлось бы сначала проехать через обширные предместья, находившиеся снаружи внушительных защитных стен [3]. В этих предместьях обитала большая часть гражданского населения города; здесь же находились монастыри, странноприимные дома и больницы – свидетельство милосердных стремлений императора. Сам город занимал площадь около 8 гектаров. В дни Юстиниана, войдя в него через монументальные ворота, путник поразился бы водным сооружениям, созданным архитекторами для удобства жителей и им на диво: огромному резервуару для хранения воды, водонапорной башне, бассейнам, фонтанам и колодцам. Вода во все эти сооружения поступала по акведуку длиной около 20 км, извилисто тянувшемуся к далекой горе Радан, где и сегодня есть обильные источники пресной воды, известные как Добра-Вода («хорошая вода»). Идя по главной улице, предназначенной для религиозных процессий (embolos), можно было войти во множество возведенных одна за другой церквей и подивиться на их убранство; каждая из них была выстроена в своем архитектурном стиле – возможно, для того, чтобы продемонстрировать строительные технологии и художественное оформление храмов в разных областях империи. Пройдя через ворота, соединявшие Нижний город с Верхним, путник прошел бы мимо еще одной церкви, а также главных зданий и сооружений, где проходила основная часть административной и торговой жизни города. Главным из этих сооружений была круглая площадь с бронзовой статуей – возможно, изображавшей самого Юстиниана.

Наконец, путник добрался бы до самого сердца Юстиниана-Прима – акрополя. Это был настоящий город внутри города, полностью церковный по своей природе; он состоял из собора с тремя апсидами, баптистерия и связанных с ним зданий, где проживал архиепископ, молившийся за императора и его империю. Расположение этого необычного «церковного квартала» ясно показывает, что этот город находился под божественным покровительством и полностью подчинялся церковному управлению и контролю. В сущности, Юстиниана-Прима, похоже, был задуман не просто как монументальное прославление императора и его достижений или как самовосхваление сродни основанию Константинополя Константином, но как место паломничества, куда, как ожидалось, станут стекаться набожные христиане – для молитвы, излечения и размышлений, как они делали это в местах поклонения святым и мученикам по всей империи. Вдобавок к религиозному характеру город обладал и выраженными военными чертами: его стены и крепостные валы были усилены примерно двадцатью башнями, в каждой из которых располагался отряд солдат и офицеров – их шлемы и пряжки от ремней (знаки принадлежности к военному сословию) были обнаружены в руинах во время раскопок. Словом, этот город был посвящен человеку, который считал, что в нем уникальным образом соединяются император, солдат и святой.

Очевидно, что Юстиниан был полон решимости донести до всех головокружительно высокое чувство собственного достоинства. Однако многие критиковавшие его современники сочли бы столь высокие притязания императора намеренной попыткой отвлечь внимание от своего низкого происхождения. Как показывает расположение Юстиниана-Прима, молодой Юстиниан (которого изначально звали Петром) родился и воспитывался далеко от Константинополя, на северных балканских территориях. В V–VI веках многие представители элиты считали эти территории по большей части беззаконным «диким западом», находящимся где-то на самом краю цивилизованного мира; провинция, в которой находилась Юстиниана-Прима, была одной из наименее урбанизированных частей всей империи. Это была страна земледельцев, пастухов и рудокопов, известных своей выносливостью и грубой силой, а мужчины этого региона ценились как хорошие солдаты. Эта территория традиционно была главным местом вербовки на военную службу; отсюда были родом многие солдатские императоры III–IV веков. Несмотря на это, многие представители гражданской и бюрократической элиты в Константинополе и других крупных городах империи считали этих «фракийцев» и «иллирийцев», как их называли, ничем не лучше варваров, против которых римской армии полагалось сражаться; так что они всегда смотрели на Юстиниана с подозрением. Прокопий Кесарийский даже утверждает, будто появление на свет будущего императора стало результатом порочной сексуальной связи между крестьянкой и злым духом. В одном из своих трудов этот историк почти наверняка использует умышленную иронию, описывая Юстиниана-Прима как место, откуда «явился Юстиниан… строитель всей вселенной» [4]. Как же такой человек смог взойти на императорский трон? И что изначально привело его в Константинополь?

Путь Юстиниана от провинциальной безвестности к императорской короне начался с его дяди Юстина, который примерно в 470 году отправился из крепости Ведериана на их общей родине, чтобы служить в армии в Константинополе. Вероятно, Юстин большую часть пути прошел по Via Militaris (военной дороге), проложенной через Наис, Сердику (современная София), Филиппополис (современный Пловдив) и Адрианополь (современный Эдирне), связывавшей балканские территории со столицей; расстояние более 700 км (путешествие заняло у него почти месяц) Юстин преодолел в компании двух друзей – Земарха и Дитивиста, которые, по словам Прокопия, тоже надеялись сбежать от «бедности и всех сопровождавших ее несчастий», знакомых им с детства, и «найти лучшую долю» [5]. Сегодня город Юстиниана-Прима, расположенный недалеко от Ведерианы, окружает пустынный и малолюдный ландшафт – эти места так и не оправились после ущерба, нанесенного двумя мировыми войнами в XX веке, и регион стал настоящим экспортером молодежи, уезжающей в поисках лучших возможностей. Примерно такой же была и обстановка, в которой молодой Юстин и его товарищи отправились в Константинополь пешком, по словам Прокопия, «закинув за спину плащи», в которые они сложили корки сухого хлеба, чтобы питаться ими в дороге. Похоже, Юстин родился около 450 года, и в годы, предшествовавшие его рождению, земли, на которых проживала его семья, подвергались опустошительным набегам, устроенным Аттилой – он отправил свое гуннское войско в эту область, чтобы добиться выплаты дани от римских властей. Римский дипломат Олимпидор, посетивший в 448 году Наис, сообщал в Константинополь: «Мы обнаружили, что жители покинули город после того, как его опустошил враг. Лишь в церквях лежали немногочисленные больные. Мы остановились на некотором расстоянии от реки, в чистом месте, ибо вся земля на берегу была покрыта костями убитых» [6].

Постоянная военная нестабильность в регионе, вызванная нападениями гуннов, ощущалась на протяжении всего детства и юности Юстина. Вследствие распада империи Аттилы земли вокруг Юстиниана-Прима оставались уязвимыми для атак варваров, и большая часть римского населения была вынуждена искать убежища в укрепленных фортах, а также в многочисленных цитаделях и крепостях (таких как Ведериана), расположенных на вершинах холмов – там они могли сохранить культурную память и политическую идентичность [7]. К примеру, поразительно, что Юстин умел говорить на латыни (которую Юстиниан позже назовет своим родным языком), несмотря на то что в начале своей жизни он, если верить одному из более поздних византийских источников, пас свиней [8]. Возможно, когда Юстин начал свое путешествие в Константинополь, их родина находилась скорее под управлением варваров, нежели римлян. В лучшем случае это была раздираемая войной и никому не принадлежавшая территория, контроля над которой не было ни у одной из сторон [9]. Юстин и его друзья решили отправиться на восток и поступить на военную службу к императору, в то время как их современники с той же вероятностью могли бы оказаться в армии короля готов Теодориха – в ее рядах тоже было много бедных римлян, искавших службу [10].

Юстин и его спутники оказались в Константинополе в период глубокого кризиса Римской империи, территория которой с каждым годом неуклонно сокращалась. Хотя западный император все еще занимал свой трон в Италии, дни его были сочтены. Контроль империи над западными территориями за пределами Апеннинского полуострова сильно ослабел – как это, возможно, произошло и на родине Юстина. Однако Константинополь – «Новый Рим» и столица Восточной империи являл собой величественное зрелище. Нам неизвестно наверняка, сумели ли Юстин, Земарх и Дитивист свободно войти в город; возможно, их задержали у городских ворот перед тем, как они вошли, или сразу после их прибытия – военные, занимавшиеся вербовкой в армию, или прочие чиновники могли проверять благонадежность вновь прибывших и допрашивать их. Если молодым людям позволили войти в город и свободно передвигаться по нему, то они, вероятно, вошли в Константинополь через так называемые Харисийские, или Адрианопольские‚ ворота, расположенные примерно в пяти милях от мильного камня под названием Милий, находившегося в самом сердце города и отмечавшего конечную точку Via Militaris; от этого камня отмеряли все расстояния в империи [11]. Отсюда последний отрезок военной дороги повел бы их мимо великолепной церкви Святых Апостолов, в которой лежало тело императора Константина, до самого «капитолия», или Филадельфиона – памятника «братской любви». Эту площадь назвали так в честь красных порфировых статуй первых императоров Тетрархии и их заместителей – Диоклетиана, Максимиана, Галерия и Констанция; они стояли там, обнявшись, а теперь, как всем известно, продолжают свое существование на фасаде собора Св. Марка в Венеции, куда венецианцы привезли их в качестве трофея из Четвертого крестового похода в 1204 году. От этой площади путники повернули бы налево, на Месу (или «среднюю улицу») – главную улицу Константинополя, и дошли бы по ней до Форума Феодосия I с внушительных размеров колонной в центре, увенчанной статуей императора в военном облачении, и с конными статуями его сыновей по бокам [12].

Наконец, путники прошли бы через круглый Форум Константина, в центре которого стояла 40-метровая колонна из красного порфира с золотой статуей императора наверху. Изображенный с золотыми лучами солнца, сиявшими над его головой, Константин держал в руке скипетр и державу, символизирующие его повсеместную власть. Согласно рассказу некоего Гесихия, жившего примерно в то время, с высоты своей колонны Константин «сиял жителям города словно солнце» [13]. Можно представить себе, какое сильное впечатление все эти чудеса произвели на трех молодых парней из обнищавшей и раздираемой войной Иллирии. За форумом располагались главные правительственные учреждения (лат. praetorium – преторий) и Ипподром, где население Константинополя собиралось, чтобы посмотреть гонки колесниц, поглазеть на императора и высочайших чиновников и поприветствовать их криками. И наконец, рядом с еще одной великолепной соборной церковью, посвященной Святой Софии (Святой Мудрости Божией, Айя-София), стоял императорский дворец [14].

Будь то в самом городе или в вербовочном пункте за его пределами, трех молодых людей подвергли бы физическому осмотру и, вероятно, какой-то проверке имеющихся или потенциальных боевых умений. Во всяком случае, Прокопий сообщает: «поскольку все они были очень хорошо сложены», их не только взяли в армию, но и определили в ряды дворцовой стражи численностью 3500 человек, известной как scholae palatinae‚ – они получили для этого официальные распоряжения правящего императора Льва I (457–474), занятого в ту пору перестройкой дворца и реформой его охраны [15]. Это было поразительное везение, благодаря которому молодой Юстин внезапно оказался совсем близко от средоточия власти в величайшем из известных ему городов мира. Этой удачей он не в последнюю очередь был обязан своей привлекательной внешности: к примеру, тогдашний историк Иоанн Малала отмечал, что даже в старости Юстин был поразительно хорош собой, выделялся красивым носом и румяным лицом [16]. Кроме того, как говорят нам и Малала, и Прокопий, он был наделен благородством души и добрым нравом [17]. Чего, по их общему мнению, ему недоставало, так это образованности [18]. Прокопий заходит так далеко, что утверждает, будто Юстин был по большей части неразговорчивым (предположительно из-за неумения говорить «как следует») и «настоящим деревенщиной» (agroikizomenos malista) [19]. Тем не менее он явно обладал выдающимися способностями и потенциалом, которые бросались в глаза.

Работа дворцовой стражи, в ряды которой Юстин попал примерно в 470 году, сочетала в себе церемониальные и охранные обязанности в императорском дворце в Константинополе с периодами действительной военной службы, когда стражники участвовали в боях вместе с подразделениями регулярной армии и наемниками из числа варваров, записавшихся на службу к императору (их называли федератами, лат. foederati, т. е. «федератскими» войсками) [20]. В последующие десятилетия эти поездки позволили Юстину лично познакомиться с трудными задачами, стоявшими в то время перед Восточной империей и ее армией. К примеру, в 491 году, когда ему было немного за сорок, императорский титул перешел к чиновнику по имени Анастасий. Предыдущий император, Зенон (474–491)‚ был военным, происходившим из племени крепких горцев, живших на территории Исаврии в глубине Малой Азии. В дворцовую стражу вместе с молодым Юстином записывали множество подобных людей. Правление Зенона было бурным, и в 475 году его ненадолго свергли в результате переворота, оказавшегося в итоге неудачным. Появление на троне Анастасия спровоцировало мятеж в Исаврии, и Юстин, к тому времени ставший командующим, был среди тех, кого отправили подавить этот мятеж. Последовала жестокая и кровавая кампания, продлившаяся с 492 по 497 год под командованием безжалостного военачальника Иоанна по прозвищу Горбун [21]. В ходе этой кампании, как позже напишет Прокопий, Иоанн приказал арестовать Юстина и посадить в тюрьму за нарушение, характер которого не указан. Он хотел его казнить, но передумал под воздействием череды снов, в которых ему являлось «создание огромных размеров и в прочих отношениях слишком могущественное, чтобы быть человеком», грозя ему ужасной судьбой, если он не отпустит арестованного [22].

Далее сведения о Юстине появляются в 502–505 годах, когда он занимал пост комита по военным делам (лат. comes rei militaris) в войске Восточной империи, отправленном сражаться против персов, которые заняли важный приграничный город Амида в Сирии. К 515 году, вновь находясь в Константинополе и к этому времени разменяв седьмой десяток, Юстин стал одним из военачальников, которым было поручено подавить восстание генерала Виталиана – тот не одобрял религиозную, а возможно, и экономическую политику Анастасия [23]. За свою долгую и выдающуюся военную карьеру Юстин наверняка неоднократно близко сталкивался со смертью.

В какой-то период между его наймом на службу в дворцовой страже и восстанием Виталиана Юстина перевели из scholae palatinae в элитный полк экскувиторов численностью 300 человек (их называли так по месту размещения у exkoubita, т. е. боковых входов во дворец рядом с главным входом). Этот полк охранял внутренние покои дворцового комплекса и саму особу императора. Экскувиторы должны были обладать безупречным внешним видом и послужным списком. Они отличались от остальных дворцовых подразделений высокими сапогами на шнуровке и военной формой, в которой, как замечал чиновник, ученый и антиквар VI века Иоанн Лид, намеренно сохранялся и воспроизводился вид армии Древнего Рима [24]. К 515 году Юстина назначили командующим этим полком с титулом «комит экскувиторов» (comes excubitorum), который автоматически переводил его в ранг сенатора. Юстин прошел необыкновенно долгий путь от свинарников в Ведериане.

Представители более образованного чиновничьего класса Восточной Римской империи, как и представители аристократии, привыкли полагать, что подобные Юстину военные скромного происхождения – бесчувственные животные, которые хорошо обращаются с мечом, но не привыкли к перу и лишены каких-либо значительных мыслей и чувств. Однако Юстин, вероятно, получил в армии лучшее образование, чем желали признавать Прокопий и ему подобные. Немыслимо, чтобы он мог исполнять свои официальные обязанности, будучи действительно неграмотным. В конце концов, в римской армии было полно бумажной работы, и в изданном в 534 году законе будет прописано, что грамотность и знание законодательства среди военных должны быть всеобщими [25]. Кроме того, Юстин явно имел свои собственные мысли и взгляды на довольно сложные вопросы.

С середины V века церковь все сильнее сотрясали споры о природе взаимоотношений между человеческим и божественным в личности Христа. Определение этих взаимоотношений, предложенное и принятое большинством на Халкидонском соборе в 451 году, все еще господствовало, но стало предметом постоянных возражений со стороны глав церкви в Египте, а также на значительной территории Сирии и в других местах. Поддержка халкидонской формулировки была самой сильной среди руководителей церкви на западе во главе с епископом Рима – папой, и в тех регионах, которые традиционно находились под влиянием папского авторитета, таких как родина Юстина Иллирия, а также в самом Константинополе. Чтобы удержать от распада становившуюся все более разделенной империю, император Зенон и его преемник Анастасий пытались найти способ изменить халкидонскую формулу веры и снять возражения ее противников. В 482 году Зенон издал послание о единстве (известное как Энотикон), которое составил константинопольский патриарх Акакий; это послание должно было дополнить халкидонскую формулу. Документ не сумел убедить основные антихалкидонские группы и при этом оскорбил прохалкидонских деятелей церкви. В 484 году папа Феликс III прекратил контакты с отлученным от церкви Акакием, что привело к расколу в церковных отношениях между Римом и Константинополем; раскол этот сохранился даже после смерти Акакия в 489 году и получил название «Акакианской схизмы».

В правление Анастасия, который весьма интересовался богословскими вопросами, Энотикон оставался краеугольным камнем религиозной политики в империи, а сам император неоднократно предпринимал попытки найти общий язык с противниками халкидонской формулы. В 512 году он назначил патриархом Антиохии известного противника Халкидона, блестящего богослова Севира. Это назначение вызвало масштабные протесты и подтолкнуло генерала Виталиана к решению поднять бунт: прохалкидонская ортодоксальность пользовалась серьезной поддержкой не только среди важных представителей населения Константинополя, но и во многих подразделениях императорской армии, расположенных внутри и вокруг столицы [26]. Несмотря на готовность Юстина подчиняться приказам и помочь подавить восстание Виталиана, он тоже был решительным сторонником прохалкидонской партии – это признавали его современники, занимавшиеся исследованием этой темы.

Можно было бы с легкостью предположить, что Юстин, Виталиан и протестующие на улицах Константинополя и других городов мало понимали абстрактное, сложное богословие, воодушевлявшее различные точки зрения религиозных партий, занятых в то время этими спорами [27]; однако же представители светского общества и военных явно были в достаточной степени вовлечены, чтобы рисковать собственной жизнью. Они считали, что этот риск оправдан, поскольку опасались, что ошибочное верование закрывает дорогу к спасению и для них самих, и для всего человечества. В частности, для Юстина приверженность православию, которое определял и поддерживал папа римский, была, вероятно, связана с социальным положением и самосознанием. «Варвары», такие как готы, с точки зрения Восточного Рима VI века ассоциировались с ересью и порицаемыми учениями церковника IV века – Ария. Именно из-за еретических взглядов власти империи в конце концов запретили подобным людям служить в дворцовой страже, а в армии Восточной империи они могли служить лишь в отдельных подразделениях, состоявших только из их соплеменников. Таким образом, приверженность православной вере могла быть связана с полковой и профессиональной идентичностью, и это мог особенно остро ощущать подобный Юстину человек, выросший свидетелем последствий владычества варваров и‚ возможно‚ живший в его тени. Так что существуют признаки того, что Юстин гораздо больше занимался вопросами веры, чем можно подумать о человеке, чья карьера была настолько заполнена мирскими делами [28].

Способный мыслить, верить и доверять, Юстин отличался и искренней привязанностью – об этом можно судить по тому, как он выбрал себе жену. Благодаря своей карьере в императорской армии и связям, которыми он обзавелся во дворце и при дворе, Юстин мог выбрать себе спутницу гораздо более знатного происхождения, чем его собственное. Однако же он женился на женщине, стоявшей на социальной лестнице еще ниже, чем он сам в тот момент, когда молодым отправился в Константинополь. Его жена, как рассказывает нам историк Прокопий (и у нас нет причин ему не верить)‚ была бывшей рабыней варварского происхождения по имени Луппикина (в приблизительном переводе это имя означает «волчонок»). Если бы он просто хотел вступить с ней в сексуальные отношения, он мог бы держать ее при себе в качестве наложницы (как поступали многие представители римской элиты в отношении женщин низкого социального статуса, несмотря на все более резкие протесты христианских священников). Вместо этого Юстин предпочел сделать из нее «честную женщину», позже дав ей новое и более благопристойное имя Евфимия («благонравная, благочестивая»). Единственным логичным объяснением действий Юстина может быть его искренняя любовь к жене. Даже Прокопий, который не был приверженцем семейной жизни, вынужден был признать, что жена Юстина «была очень далека от порочности», хотя у нее, как и у ее мужа, были крестьянские манеры (как писал Прокопий, она была «очень неотесанной») [29]. Есть указания на то, что она тоже была очень религиозна и‚ возможно, довольно разборчива по части того, с кем поддерживать отношения.

Есть все основания полагать, что Юстину и его жене повезло создать счастливую семью, однако детьми судьба их не благословила. Юстин связался со своей сестрой (чье имя до нас, увы, не дошло), которая все еще жила совсем рядом с Ведерианой, в деревне Таврезиум, со своим мужем Савватием и детьми Вигилантией и Петром. Юстин пригласил мальчика приехать к нему в Константинополь, где позже усыновил его, дав ему имя Петр Савватий Юстиниан. Юстин явно хотел собрать в столице своих родственников, чтобы разделить с ними свою удачу, и к нему приехал также его брат, чьи сыновья Герман и Бораид поступили на службу в армию [30].

Нам неизвестно, в каком возрасте юный Петр покинул родителей и сестру и отправился в столицу. Если одной из целей Юстина было дать ему образование, то ему, вероятно, было около 8 лет (позже Юстиниан пригласит к себе одного из своих родственников, тоже Германа, именно в этом возрасте) [31]. Похоже, Петр родился примерно в 482 году, так что путешествие в Константинополь он мог совершить около 490 года, как раз перед восшествием на престол императора Анастасия; к этому моменту Юстину было около 40 лет, и его положение уже было прочным и надежным [32]. Если это действительно так, то дядя должен был оказать глубокое влияние на мальчика – к примеру, он мог развлекать его рассказами о своих подвигах во время войны в Исаврии (хотя о своем кратковременном тюремном заключении он мог и умолчать).

Каков был уровень и характер образования, полученного юным Петром, мы, к сожалению, точно не знаем. Позже Юстиниан обеспечит своему родственнику Герману самое лучшее образование. По словам жившего в то время историка Агафия, Герман даже посещал лекции в константинопольском университете [33]. Однако учебная программа, по которой обучался Герман, могла представлять собой то образование, которое Юстиниан желал бы получить сам, а не то, которое он получил на самом деле. Помимо своей родной латыни‚ он точно изучал греческий, грамматику и‚ возможно‚ основы риторики (его более поздние труды, даже написанные на латыни, демонстрируют скорее стремление к риторическому стилю, нежели владение им). Он также мог изучать римскую историю и начатки римского права; и тот и другой предмет явно завладели его воображением [34]. Более поздние труды Юстиниана показывают, что он был знаком с христианским учением, хотя невозможно сказать наверняка, изучал ли он его в рамках учебного курса с преподавателем богословия или же по собственному желанию [35]. В отличие от его родственника Германа, образование Петра, вероятно, завершилось как раз на том этапе, с которого должно было начаться обучение более высокому уровню риторики и литературы [36]. Ясно, что он получал образование с намерением сделать дворцовую карьеру, но больше с военным, нежели с административным уклоном.

Позднее Юстин сможет обеспечить Юстиниану не только место в дворцовой страже, но и службу в рядах элитной охраны candidati, отряда численностью 40 человек, служивших личными телохранителями императора. Очевидно, что Юстиниана, как и его дядю, считали физически привлекательным: даже в самых критических своих пассажах Прокопий вынужден был признать, что «он был недурен собой», а Иоанн Малала описывает его «красавцем», таким же‚ как его дядя [37]. Члены отряда candidati должны были иметь внушительный вид и выправку [38]. Они носили статусную белую форму и получали особые пайки – предположительно для того, чтобы набрать мышечную массу. Служба в этом отряде обеспечивала отличную возможность наблюдать за самыми сокровенными механизмами императорского двора. В отличие от Юстина, Юстиниана, похоже, не привлекала военная служба за пределами столицы, хотя он, вероятно, посетил армянский театр боевых действий около 526 года [39]. С учетом пропагандистской пользы, которую Юстиниан мог бы позже извлечь из подобного опыта, можно смело предположить, что он этого не сделал, и годы между 507-м, когда, согласно римским законам, он достиг полного совершеннолетия, наступавшего в 25 лет, и 518-м, к которому он стал candidatus, были относительно спокойными с точки зрения властей Восточной империи. Вместо военной службы он мог провести это время, заводя и поддерживая связи во дворце.

Период службы Юстиниана во дворце в правление Анастасия был отмечен тремя важными событиями. Первым было общее укрепление положения империи на Балканах, когда власти вновь установили контроль над границей вдоль Дуная. Вторым стала обширная программа инвестиций в оборонную инфраструктуру восточных границ в ответ на недавнюю войну с персами. Третьим событием оказалось усиление религиозной напряженности, в особенности внутри Константинополя, как реакция на продолжавшиеся попытки Анастасия наладить контакт с антихалкидонитами, что привело к мятежу генерала Виталиана. Несмотря на то что послушные долгу прохалкидонские офицеры, такие как Юстин, помогли подавить восстание, Анастасий, вероятно, решил не проверять их верность на прочность и не стал казнить военачальника, которого на улицах Константинополя могли счесть в какой-то степени героем. Конечно, в городе произошло несколько серьезных мятежей против противников Халкидона: считали, что они имеют слишком большое влияние при дворе. Во время одного из таких мятежей толпа в Ипподроме принялась кричать: «Нового императора Римскому государству!» Прославленный восточный монах, хорошо известный своими возражениями против халкидонской формулы, был убит толпой, а его голову пронесли по улицам города с криками: «Вот враг Троицы!» [40]

Подобные мятежи вряд ли были в полной мере спонтанными. Ипподром служил отличным местом встречи для разных слоев константинопольского общества, а гонки на колесницах были популярны у римлян любого происхождения. В столице и других городах империи многие молодые люди вступали в так называемые цирковые партии, которые изначально болели за четыре команды, участвовавшие в гонках колесниц. Разделение во всех городах было одинаковым: «белые», «красные», «синие» и «зеленые». С течением времени эти партии стали важной точкой соприкосновения для мужчин из верхних и нижних слоев общества, превратившись в организации, имевшие членов по всей империи. К примеру, «зеленый» болельщик из Константинополя, оказавшись в Антиохии, гарантированно получил бы теплый прием со стороны тамошних «зеленых» [41]. Прокопий жалуется на нелепую моду и стрижки, которые члены партий перенимали в Константинополе (огромные пышные рубахи и «гуннские» прически, когда волосы коротко острижены по бокам и оставлены длинными сзади – нечто вроде стрижки «маллет», популярной у британских футболистов в 1980-х). Однако партии также были связаны с высоким уровнем преступности. Прокопий сообщает, что члены партий нападали на людей на улицах и грабили их, насиловали женщин, морально и сексуально развращали сыновей знатных горожан, вынуждали людей менять завещания, однако не подвергались наказанию – их самих боялись, а их влиятельные и сенатские сторонники обладали влиянием [42].

Благодаря своим особым привилегиям эти партии играли все более важную роль в политической жизни империи, особенно в столице. Когда император и его приближенные сидели в императорской ложе в Ипподроме, толпа под руководством разных партий то и дело принималась скандировать, критикуя или восхваляя текущую политику императора. Императора Анастасия публично и жестоко выбранили в Ипподроме за его налоговую и финансовую стратегию, которую жители посчитали проявлением скаредности [43]. В то же время представители двора и сената старались поддерживать связи среди представителей партий, поощряя (в том числе и при помощи денег) членов низкого происхождения бунтовать против отдельных мер или определенных советников, епископов и других политических фигур, смещения которых они добивались. В результате партии вовлекались во все более политизированные богословские споры; венеты («синие»), как правило, поддерживали Халкидон, прасины же («зеленые») выступали против. В Константинополе эти две партии были самыми влиятельными из четырех, и каждую из них финансировал состоятельный покровитель, желавший, чтобы его политическая и религиозная повестка пользовалась поддержкой на улицах города.

Кроме того, партии со временем обретали законный статус. К примеру, их членов могли вызывать на защиту городских стен при нападении врага, и они даже выполняли определенную роль во время коронации императора [44]. Согласно политической традиции, каждого нового римского императора должны были назначать и провозглашать сенат, армия и народ. В Константинополе народ на церемониях представляли члены партий, которые скандировали в поддержку нового императора [45]. До тех пор, пока дворцовые чиновники и высшие чины сената могли в стенах дворца договориться о гладкой передаче власти единогласно признанному наследнику и объявить о своем выборе как о свершившемся факте представителям армии и партий, все было в порядке. Однако любое уклонение от прямого ответа или задержка могли внезапно послужить толчком для вмешательства военных и толпы в попытке навязать власти своего собственного кандидата. Именно такая ситуация вскоре и сложится.

К 518 году здоровье Анастасия стало слабеть, но он не сделал никаких четких распоряжений по поводу своего преемника. Он был бездетным, но имел трех племянников, каждый из которых мог бы претендовать на престол. Самым способным из них был генерал Гипатий, главнокомандующий восточной действующей армией (magister militum per orientem), а его брат Помпей командовал основным корпусом действующей армии на Балканах (magister militum per Thraciam). Третий племянник, Проб, занимал высокий государственный пост в Константинополе. Вынужденный выбирать между ними тремя, Анастасий медлил и так и не сумел остановиться на ком-то одном [46]. Еще одним кандидатом, пользовавшимся большой популярностью в столице, был женатый на племяннице Анастасия молодой аристократ Олибрий, сын фантастически богатой и обладавшей обширными связями Аникии Юлианы. Она была представительницей династии Феодосия и потомком одного из последних западных римских императоров, а потому очень хотела, чтобы член ее семьи занял трон, который она, очевидно, считала законным достоянием ее рода [47]. Толпа бунтовщиков, которая недавно требовала «нового императора для Римского государства», пришла к владению ее мужа, генерала Ареобинда, известного своими прохалкидонскими симпатиями, и попыталась уговорить его захватить трон. У представителей партий была странная привычка обращаться к семье Юлианы в кризисные периоды, однако на этот раз они не добились успеха [48]. Еще один кандидат имелся при дворе: управляющий двором Амантий явно питал большие надежды на то, что трон достанется его протеже Феокриту – преданному стороннику политики Анастасия, направленной против решений Халкидона [49].

В ночь на 9 июля 518 года Анастасий скончался, так и не решив вопрос о преемнике. Его племянники были далеко: Гипатий находился с войском в Антиохии, Помпей в 450 км надзирал за армией в Маркианополе (современная Болгария), а Проб, возможно, был в столице, но не во дворце, где нужно было быстро принимать решения [50]. К счастью, придворный VI века Петр Патрикий сохранил для нас самые важные детали последовавшей борьбы за власть [51]. Ближайшие к императору придворные, известные как силенциарии (лат. silentarii)‚ послали весть о кончине Анастасия двум самым главным должностным лицам императорской охраны, явившимся во дворец на совещание. Одним из этих людей был магистр оффиций (magister officiorum) Целер – глава состоявшей из схолариев личной свиты императора; вторым – командующий экскувиторами Юстин [52]. Они хорошо знали друг друга, так как оба служили при дворе и участвовали в войне с персами. По словам еще одного современника, Целер был также ближайшим другом Анастасия [53]. Посовещавшись с Юстином, Целер объяснил ситуацию находившимся на дежурстве воинам и тем, кто подчинялся ему во дворце, включая Юстиниана и прочих candidati, а Юстин поговорил с экскувиторами и прочими военными. Таким образом‚ главы дворцовой охраны, похоже, попытались срежиссировать и проконтролировать наследование трона после смерти Анастасия. По словам Петра Патрикия, Юстин и Целер обратились к своим людям с заявлением, которое явно заранее согласовали: «Наш земной владыка скончался. Мы все должны посовещаться и избрать нового императора, угодного Господу и полезного империи».

К этому времени прибыл управляющий двором и препозит священной опочивальни (praepositus sacri cubiculi) Амантий и взял руководство на себя. На рассвете следующего дня во дворец начали прибывать проживавшие в Константинополе члены сената в приличествующих случаю траурных одеяниях. Важно отметить, что о смерти императора тайно сообщили представителям партий, в частности венетам (с которыми, по словам Прокопия, был связан candidatus Юстиниан). Конечно же, венеты примут в последующих событиях более активное участие, чем их соперники. Когда сенаторы шли к дворцу, в Ипподроме раздались крики: «Долгие лета сенату! Сенат Рима, да ждет тебя победа! Богом данный император для армии! Богом данный император для мира!» Прокопий пишет, что наряду с этими возгласами раздавалось и «множество других» [54].

Сенаторы собрались во дворце в помещении, известном как Зал Девятнадцати лож, предназначавшемся для собраний самой большой церемониальной и политической важности. Там к ним присоединился патриарх Константинополя Иоанн, которого Анастасий совсем недавно назначил на этот пост с условием, что Иоанн публично заявит о своем неприятии Халкидона. Последовали безрезультатные дебаты и споры по поводу нескольких потенциальных кандидатов на престол; ни один из них не получил широкой поддержки. Вследствие этого в дело вмешался магистр оффиций и предупредил собравшихся, что, если решение не будет принято быстро, они рискуют утратить контроль над ситуацией, особенно принимая во внимание постепенно собиравшихся снаружи членов партий и солдат [55].

Споры во дворце продолжились, а в Ипподроме словно по сигналу в дело вмешались войска Юстина. Согласно рассказу Петра Патрикия, «экскувиторы в Ипподроме провозгласили императором трибуна [военного офицера] и друга Юстина, Иоанна <..> и подняли его на щит. Но венеты были недовольны и забросали его камнями, и некоторых из них экскувиторы даже застрелили из луков». Поскольку венеты отвергли союзника Юстина, войско схолариев попыталось объявить императором друга своего начальника Целера – генерала по имени Патрикий, который случайно оказался среди них и которого они подняли на ложе с намерением символически короновать. На этот раз недовольными остались экскувиторы, стащившие Патрикия на землю. Если верить Петру, Патрикий остался жив лишь благодаря вмешательству Юстиниана, который к тому времени прибыл в Ипподром в числе прочих candidati. Экскувиторы стали просить Юстиниана занять престол, но тот запротестовал. Возможно, его кандидатуру не одобрил Юстин, и он предпочел сохранить с дядей хорошие отношения. Пока разные подразделения дворцовой стражи предлагали своих кандидатов, некоторые из них стали колотить в дворцовые ворота из слоновой кости, требуя выдать им коронационное облачение для нового императора. Психологическое давление на тех, кто находился во дворце, становилось все сильнее. Поскольку солдаты в буквальном смысле стучали в ворота, сенаторы были вынуждены прийти к компромиссу: они остановились на кандидатуре Юстина, которого, по словам Петра, они «каким-то образом убедили» надеть императорские одежды. Учитывая пожилой возраст Юстина, многие из согласившихся на его кандидатуру могли пойти на это, полагая, что он вряд ли пробудет на престоле долго, а их изначальным фаворитам больше повезет в следующий раз [56].

Сенаторы назначили Юстина императором, но справедливо будет сказать, что сделали они это под значительным давлением. Даже в войсках под командованием Целера его назначение не встретило всеобщего одобрения. Петр сообщает, что «несколько недовольных схолариев подошли к нему, и один даже ударил его кулаком и разбил ему губу» – такое поведение вряд ли можно назвать приличным, учитывая, что Юстину было примерно 68 лет. «Однако же, – говорит Петр, – мнение всех сенаторов, солдат и членов партий перевесило, и его понесли в Ипподром» [57]. Там на коронацию Юстина согласились и венеты, и прасины, которые к тому времени тоже явились к месту событий, но‚ в отличие от своих соперников, не оказали видимого влияния на происходящее.

В императорской ложе Ипподрома – кафизме – к Юстину присоединился патриарх Константинополя, а придворные принесли ему одежды, которые перед этим напрасно пытались вытребовать солдаты. С короной на голове, копьем и щитом в руках новый император услышал приветственные возгласы толпы: «Юстин Август, да будет победа за тобой!» После этого он обратился к своим подданным, пообещав в дар каждому солдату по пять золотых монет и по фунту серебра в честь своего восшествия на престол. Официальное объявление о назначении его императором зачитали вслух придворные писари, поскольку главного чиновника по юридическим вопросам – квестора – не сумели найти, а его коллега Целер, как было объявлено, внезапно заболел. Обращение нового императора гласило: «Поскольку мы пришли к императорской власти по велению всемогущего Господа и по вашему общему выбору, мы взываем к божественной прозорливости. Через его любовь к человечеству да поможет он нам достичь всего, что будет полезно для вас и для общественного блага. Мы намерены… обратить вас на путь благосостояния и охранять каждого из вас, даруя вам всяческое веселье, поддержку и свободу от забот». Толпа ответила на это возгласами: «Многая лета новому Константину! Достоин императорской власти! Достоин Троицы! Достоин города!» [58]

Банальности, которыми Юстин потчевал слушавшую его публику 10 июля 518 года, вряд ли служат доказательством того, что он готовился к власти и имел под рукой программу управления. Петр Патрикий считал, что обстоятельства, приведшие его на престол, были «почти незапланированными» и что Юстин не очень-то хотел надевать корону. Клирик VI века Евагрий Схоластик напишет позже, что приход Юстина к власти был совершенно неожиданным [59]. Сам Юстин вскоре напишет папе Гормизду в Рим, объявив о своем избрании и сообщив ему, что он взошел на престол, сам того не желая [60]. Прокопий приписал его внезапное воцарение той власти, которой он обладал в должности комита экскувиторов, а не собственной дальновидности Юстина [61]. Позже станут утверждать, что управляющий двором Амантий выдал Юстину средства для подкупа стражи и обеспечения поддержки своего кандидата Феокрита, но Юстин использовал эти деньги, чтобы поддержать самого себя [62]. Если так, то взятки военным скорее раздавал Юстиниан, а не Юстин, остававшийся в Зале Девятнадцати лож с Целером и другими сенаторами [63].

Несмотря на эти обвинения, нет явных свидетельств, что Юстин намеренно подстроил собственную коронацию, хотя он и Целер могли попытаться устроить так, чтобы новым императором стал военный человек прохалкидонских взглядов. Это объясняло бы то, как подчинявшиеся им войска пытались поочередно объявить императором армейских офицеров – Иоанна, который впоследствии станет епископом, и Патрикия, который имел связи со сторонниками Халкидона, сохраняя при этом хорошие отношения с партией Анастасия [64]. Несмотря на то что Целер, как верный друг Анастасия, соглашался с его церковной политикой, Юстин вскоре позволит ему принять участие в переговорах об окончании акакианской схизмы с папскими властями в Риме – это решение было бы немыслимо, если бы он считал Целера настоящим противником Халкидона [65].

История прихода Юстина к власти отчасти похожа на сказку. Более того, если верить увлекательному рассказу, записанному одним церковным историком VI века, некий Марин, придворный и протеже Анастасия, заказал настенную роспись для украшения общественных бань в столице; эта роспись рассказывала всю историю возвышения Юстина и его семьи и их путь из провинциальной глуши к самой вершине политической власти. Возможно, это визуальное изображение происхождения императора оказалось‚ на вкус Юстина‚ слишком наглядным: рассказывают, что Марина призвали к императору и попросили объясниться. Марин ответил: «Я использовал [эти] изображения к сведению наблюдательных и в назидание проницательным, чтобы великие, богатые и происходящие из знатных семейств верили не в свою власть, богатство и важность своей титулованной семьи, а в Господа, который [цитируя Писание] „из праха подъемлет Он бедного, из брения возвышает нищего, посаждая с вельможами, и престол славы дает им в наследие“» [66]. То, что Марин остался в живых, может служить свидетельством добродушия нового императора. В любом случае, «великие люди» и «знатные семейства» Константинополя, вероятно, не нуждались в живописи, чтобы понять то, что для всех было очевидно: с внезапным взлетом Юстина и его семьи любые их планы в отношении императорского трона были нарушены (по крайней мере, в краткосрочной перспективе) самым необычным образом.