16. Внезапная пауза Гитлера
Смятение в советском верховном командовании с лихвой перекрывалось неразберихой, сомнениями и утратой иллюзий, которые теперь пронизывали весь немецкий фронт. Вильгельм Прюллер, лишь три недели назад лирически живописавший «великую страну, которую мы завоевываем для наших детей», 4 августа заметил, что это был «ужасный день». Его батальон попал под «смертоносный огонь» советского подразделения, которое так «хорошо окопалось в заросших пшеницей и подсолнухами полях, [что] стоило только высунуться, как пуля тотчас свистела над головой». Даже огонь легкой артиллерии и тяжелых пулеметов не смог выбить противника с позиций. Только когда обогнавшие их танки вернулись на помощь со всей своей огневой мощью, русские наконец оставили выступ, который пытался захватить его батальон. Но и это был еще не конец. Пока они двигались к своей цели, преодолевая по пути еще один холм, трое товарищей Прюллера были убиты: двоих подстрелили из винтовок, а одному, Шеберу, осколок гранаты попал в щеку чуть ниже глаза и пробил череп.
Лишь к позднему вечеру батальону в конце концов удалось пробиться в город Терновку. Той же ночью «уставший как собака» Прюллер лежал на соломенном матрасе, размышляя над превратностями судьбы, оставлявшей его в живых, когда гибло все больше его друзей. Хотя их батальон в тот день захватил 3000 пленных, 15 его товарищей (включая одного офицера) были убиты, 50 (включая трех офицеров) ранены, а двое пропали без вести. Всего с начала операции «Барбаросса» батальон понес потери в 350 человек – серьезная утрата в условиях растущей нехватки личного состава. Масштаб потерь начал сказываться на боевом духе. Нет, Прюллер не сомневался в неизбежности победы, но теперь он спрашивал себя: «Как долго это продлится?» Он устал и тосковал по дому. «Как здорово было бы вновь очутиться дома, в мире и покое! Никаких мыслей о войне, смерти и разрушениях, о наступлении, атаке, огне вражеской артиллерии, стрельбе из винтовок, об убитых и раненых. Нет! Ничего из этого, только покой».
Растущее осознание того, что час победы отодвигается в неопределенное будущее, хорошо выразил один пехотинец, служивший в войсках группы армий «Центр». Он записал: «Наши потери огромны… Сегодня мы удерживаем дорогу, завтра русские ее отбивают, и так изо дня в день». Еще один, из 35-й пехотной дивизии, устало писал домой: «В настоящий момент мы переведены в резерв армии – и очень вовремя, ведь мы уже потеряли пятьдесят человек из нашей роты. Невозможно продолжать в том же духе, иначе нагрузка на нас станет по-настоящему невыносимой. В норме у нас четыре человека на [противотанковое] орудие, но целых два дня на одном особо опасном участке у нас их было всего двое». Некоторые начали задумываться о том, что еще недавно казалось немыслимым: что война может растянуться на много месяцев. «Если мы встретим здесь зиму – то, чего так хотелось бы русским, – нас не ждет ничего хорошего», – мрачно заметил один ефрейтор из транспортного батальона.
Настроение солдат на передовой эхом отзывалось среди командовавших ими офицеров. Генерал Хейнрици, прекрасно понимавший, что силы его людей на пределе, едва мог поверить в упрямую стойкость советской пехоты. В письме жене он писал:
Мы поражены тем, как упорно сражаются русские. Их части лишились половины своего состава, но они вновь комплектуют их людьми и посылают в атаку. Я не имею ни малейшего представления, как русским это удается. Пленные говорят, что это давление комиссаров, расстреливающих всякого, кто не выполняет приказ. Но так невозможно вечно держать войска в повиновении. Наше молниеносное продвижение превратилось в медленное ковыляние. Невозможно предвидеть, как далеко мы сможем углубиться в Россию, двигаясь в подобной манере, если сопротивление по-прежнему будет столь же яростным. Возможно, когда-нибудь их силы иссякнут. Пока же все находится в подвешенном состоянии.
Даже начальник Хайнц Гудериан, обычно храбрый до безрассудства, был под впечатлением. Постоянно перемещаясь, спеша от одного подразделения к другому, требуя от подчиненных командиров еще бо́льших усилий, он прославился своей неистощимой энергией и бесстрашием. Однако в переписке с женой он не смог утаить напряжение. 1 августа он писал: «Не знаю, насколько еще хватит сердца и нервов», а несколько дней спустя:
Неужели я состарился? Эти несколько недель определенно наложили свой отпечаток. Физические нагрузки и постоянное напряжение воли дают о себе знать. Временами мне ужасно хочется спать, что я редко могу себе позволить… в целом я чувствую себя вполне годным к службе – быстрым, способным, – когда что-то происходит. Но как только напряжение спадает, возвращается усталость.
Ему хорошо удавалось это скрывать. По словам начальника штаба 4-й армии генерала Гюнтера Блюментритта, 300 000 человек, находившихся под его командованием, считали его «Роммелем бронетанковых войск». Его адъютант от люфтваффе обер-лейтенант Карл-Хеннинг фон Барзевиш был явно ослеплен его личностью. Гудериан, вспоминал он, был «сверхчеловеком, сгустком энергии, и при этом еще и с мозгами… Когда сверкают его глаза, кажется, что это Вотан мечет молнию или Тор замахивается молотом». Подобно Роммелю в североафриканской пустыне, он, казалось, был заговорен. Вновь и вновь он оказывался на грани гибели, но каждый раз оставался невредим и невозмутим. 5 августа, когда крупное соединение советских войск попыталось вырваться из окружения в Рославле, Барзевиш наблюдал, как Гудериан «тотчас бросился к точке прорыва… полный ярости, и закрыл брешь батареей, которую лично повел в бой. Таков был этот фантастический человек, стоявший у пулемета в бою с русскими, пивший минеральную воду из чашки и говоривший: “Гнев вызывает жажду”».
Он был бесстрашен, но одновременно и беспощаден. С ростом потерь стало расти и нежелание отдельных солдат вновь идти в бой. Подчиненные Гудериану командиры все чаще вспоминали его строгое распоряжение, сделанное накануне начала операции «Барбаросса»: за нарушения дисциплины следует сурово карать, а «дезертиров нужно расстреливать на месте». Генерал-лейтенант Вальтер Неринг, руководивший 18-й танковой дивизией под общим командованием Лемельзена, призвал офицеров еще раз напомнить солдатам, что «трусость не только самое позорное, но и одно из самых опасных преступлений, которое может совершить военнослужащий, так как этим он не просто подрывает дисциплину, но и ослабляет ударную мощь войск. С этой угрозой в каждом отдельном случае следует бороться самым суровым методом – смертной казнью».
Солдаты войск Неринга в случае дезертирства или членовредительства автоматически признавались виновными в измене. До сведения войск довели, что трое их товарищей, попав в плен к русским, совершили преступление, заслуживающее смертной казни, когда якобы заявили пленившим их русским: «Нас заставили сражаться».
Настроение в ОКВ отражало настроения во всей восточной армии. Пока «две души» Гитлера боролись друг с другом, операция «Барбаросса» фактически приостановилась, а командиры на линии фронта нервничали из-за отсутствия четких приказов и невозможности планировать следующий этап операции. Победа отодвигалась на среднесрочную перспективу, а Гальдеру приходилось иметь дело с нарастающим потоком требований. Среди них выделялся «вал» запросов прислать новых солдат для замены павших. Он складывал цифры потерь: на текущий момент три группы армий потеряли 179 000 человек и получили лишь 47 000 человек пополнения. Группе армий «Центр», понесшей наибольшие потери, требовалось 10 000 новых солдат «в течение восьми – десяти дней». Даже после удовлетворения этого требования фон Боку не хватало бы еще 54 000 человек личного состава.
А еще была погода. Пока что солнце грело, а дороги были сухими, но даже это становилось проблемой. Многие танки и другие бронемашины, уцелевшие в бою, часто окончательно выходили из строя под воздействием всепроникающих туч пыли, которую они поднимали, двигаясь по грунтовым дорогам. Это сочетание вражеского огня и пыли нанесло серьезный урон боеспособности 18-й танковой дивизии, потерявшей почти треть от первоначального количества своей моторизованной бронетехники. Еще больше ОКХ беспокоила перспектива боевых действий после наступления русской зимы, до которой оставалось меньше двух месяцев, – когда дороги будут разбиты до состояния непроходимых трясин или замерзнут, превратившись в непреодолимые залежи льда и снега. С климатом ничего нельзя было сделать, но 2 августа Гальдер счел необходимым составить список личных вещей, которые потребуются каждому солдату для выживания при температурах ниже нуля: «2 комплекта суконного обмундирования на каждого человека, шапки, наушники, перчатки, шарфы и теплые жилеты».
Одна мысль о том, что придется сражаться в таких условиях, вызывала дрожь у немецкого верховного командования, первоначально полагавшего, что Москву удастся взять задолго до наступления зимы. Надеясь избежать этого сценария, генералы восточной армии при поддержке ОКХ запоздало решили сплотиться и бросить Гитлеру открытый вызов. Вместо того чтобы поодиночке ворчать у него за спиной, они задумали выступить единым фронтом, чтобы взять верх над своим колеблющимся верховным главнокомандующим. Они надеялись убедить его, что единственный выход из сложившейся стратегической дилеммы – возобновить наступление на Москву, даже если придется отказаться от Украины. Но это оказалось слишком сложной задачей для такой хрупкой коалиции.
В последние дни июля Гитлер заболел. Он не показывался за обедом и не участвовал в ежедневных военных совещаниях. По словам его адъютанта Николауса фон Белова, «по его внешнему виду было очевидно, насколько он ослаб». Личный врач фюрера доктор Теодор Морелль сообщил, что «сердце и кровообращение не в полном порядке» и что, возможно, Гитлер страдает от внутреннего кровотечения или «апоплексии», как выразился Морелль, применяя свои патентные лекарства. Хотя лечение не помогло его пациенту разрешить терзающие его стратегические дилеммы, он вскоре достаточно окреп, чтобы посетить все три группы армий и узнать мнения их командующих.
Он начал с группы армий «Центр». 4 августа в сопровождении Браухича и Гальдера он встретился с фон Боком в его штаб-квартире. Встреча не принесла определенных результатов, и по ее итогу главнокомандующий группой армий «Центр» заметил, что, хотя Гитлер и выдвинул идею сосредоточиться на захвате Москвы, «кажется, он еще не представляет себе, как именно теперь должны развертываться наши операции». Также Гитлер отдельно поговорил с двумя командующими танковыми группами Гудерианом и Готом, которые, как и фон Бок, выступали за продолжение наступления на Москву. Если Гитлер, встречаясь с каждым лично, надеялся обнаружить разногласия и выступить арбитром, он потерпел неудачу. Единственная разница во мнениях между Готом и Гудерианом состояла в том, что первый считал, что будет готов начать атаку на вражескую столицу к 15 августа, в то время как второй предпочел бы отложить наступление до 20-го числа.
В тот же день, чуть позже, Гитлер усугубил общую неопределенность, сказав Гальдеру, которому казалось, что он склоняется в пользу московского направления атаки, что Ленинград и юг СССР (включая Крым) важнее. Путаница и противоречия в мыслях фюрера чрезвычайно раздражали начальника штаба ОКХ, который оказался зажат между колебаниями Гитлера и недовольством генералов. Не уяснив, «какую главную цель преследует политическое руководство» в этой кампании, заметил он, было невозможно обеспечить командиров на передовой ни четкими оперативными указаниями, ни надлежащими ресурсами для их выполнения.
5 августа, однако, Гальдер на какой-то момент приободрился. Браухич вернулся со встречи с Гитлером в «Вольфсшанце» и доложил, что главнокомандующего удалось «закулисным образом» склонить к точке зрения армейского командования. Правда, при этом он язвительно заметил, что на «радикальное улучшение рассчитывать не стоит, разве что ход операций станет настолько стремительным, что его [Гитлера] тактическое мышление не сможет поспевать за развитием событий». Но уже на следующий день надежды Гальдера оказались разбиты. Он узнал, что на встрече с командующим группой армий «Юг» Гердом фон Рундштедтом, которому Гальдер заранее указывал на важность московского направления, Гитлер вновь вернулся к своей старой идее, что важнейшими целями остаются север и юг, поэтому наступление на Москву будет предпринято «только в последнюю очередь».
Гальдера это не остановило. 7 августа у него состоялась необычная встреча с Йодлем, с которой он вернулся «уверенным», что ему удалось убедить начальника штаба оперативного руководства вермахта в здравости идей ОКХ и в том, что он «будет со своей стороны действовать в том же направлении». Однако в своей двусмысленной манере Йодль не выразил безоговорочной поддержки требованиям Гальдера, который продолжал настаивать на необходимости «направить все силы группы армий Бока на захват Москвы». Вечно опасаясь вызвать недовольство Гитлера, Йодль не стал складывать все яйца в одну корзину. Поездка фюрера на фронт никак не помогла ему принять определенное решение. «Хорошо видно, насколько нерешителен Ф. [фюрер] относительно дальнейшего хода войны. Идеи и цели продолжают постоянно меняться. С совещаний по оперативной обстановке выходишь столь же сбитым с толку, как и до их начала», – устало заметил 8 августа его адъютант.
В отсутствие руководящих указаний 147 дивизий группы армий «Центр», которые должны были повести наступление на Москву, продолжали медленно и нерешительно продвигаться вперед, растянувшись вдоль 700-километрового фронта. Фон Бока все больше беспокоило сопротивление, на которое они натолкнулись: «Противник, несмотря на огромные потери в людях и технике, ежедневно атакует меня в нескольких пунктах, так что говорить о перегруппировании или каком-либо маневре войсками по фронту пока не приходится. Если русская оборона не рухнет в ближайшее время в каком-нибудь месте, поставленная перед нами цель по уничтожению главных сил русской армии в зоне ответственности группы армий “Центр” до зимы вряд ли будет достигнута». Колебания Гитлера относительно стратегии и его постоянные вмешательства на тактическом уровне лишь усугубляли и без того сложное положение.
Гальдер все больше выходил из себя. К нему, как начальнику штаба вооруженных сил, стекалась череда тревожащих донесений о состоянии всех трех групп армий. «Чистой правдой», заметил он, было то, что на многих участках фронта войска, вынужденные день за днем вести ожесточенные бои, неся «большие потери», оказались «сильно измотаны». Основную причину этого нетрудно было понять: вермахту просто не хватало людей, чтобы противостоять растущей мощи Красной армии. «Общая обстановка все очевиднее и яснее показывает, что русский колосс, который сознательно готовился к войне, несмотря на все затруднения, свойственные странам с тоталитарным режимом, был нами недооценен, – заметил Гальдер. – К началу войны мы предполагали встретить около 200 дивизий противника. Теперь мы насчитываем уже 360… И даже если мы разобьем дюжину таких дивизий, русские сформируют новую дюжину. Время играет им на руку: они сидят на своих базах, а мы от своих все более отдаляемся».
Гальдер понимал: единственный способ вырваться из этого паралича – подчинить все другие задачи основной цели, взятию Москвы. Под его нажимом Йодль наконец решился представить этот план Гитлеру. Вооруженный ворохом карт и статистических расчетов, показывающих, что основные советские силы сосредоточены на Центральном фронте, он доказывал Гитлеру, что «главнейшей задачей является уничтожение вражеской группировки с последующим захватом Москвы, [к которому] можно приступить в конце августа». На этот раз – при полном единодушии всех своих старших военачальников – Гитлер не стал возражать. 12 августа он издал «дополнение к директиве № 34», в котором содержалось условное одобрение плана наступления на столицу. Также в директиве особо оговаривалась необходимость «еще до прихода зимы овладеть всем комплексом государственных экономических и коммуникационных центров противника в районе Москвы и тем самым нарушить работу аппарата государственного управления и лишить его возможности восстановить разгромленные вооруженные силы».
Передышка ОКХ оказалась недолгой. Мощная советская контратака, направленная против группы армий «Север» фон Лееба, поставила под угрозу наступление на Ленинград. Чтобы предотвратить прорыв фронта советскими войсками, фон Бок по приказу Гитлера должен был направить на помощь фон Леебу одну танковую и две моторизованные дивизии. Уже достаточно раздраженный чередой беспорядочных и противоречивых решений, принятых у него за спиной, – что, как он жаловался, делало «рациональное управление войсками… невозможным», – фон Бок был просто ошеломлен этим новым распоряжением. Он указал, что часть его танков проходит ремонт и техническое обслуживание накануне наступления на Москву, а часть необходима для прикрытия пехотных дивизий группы армий на центральном участке фронта. Это требование, заявлял он Гальдеру, попросту «невыполнимо» и ставит под угрозу любое будущее наступление группы армий «Центр».
Гальдер сочувствовал своему «впавшему в ярость» фельдмаршалу, но тут оказался в растерянности, ответив: «Я сам не знаю, как следует поступить. Я в крайнем отчаянии». В дневнике он заметил, что «до сих пор фон Бок играл ва-банк с превосходящими силами противника и мог вести эту игру потому, что собирался переходить в наступление. В этом и состоял смысл риска. Теперь же группа армий должна перейти к обороне, а это значит, что все проделанное и достигнутое за это время было напрасным». Браухич, бесхребетность которого была хорошо известна, попытался уговорить фон Бока смириться, но не склонный к компромиссу фельдмаршал твердо заявил, что он «отдает себе отчет в необходимости идти на некоторые жертвы, [но] потенциальные последствия настолько серьезны», что он считает «своим первейшим долгом отстаивать ранее высказанное мнение».
С точки зрения Гальдера, худшим вариантом для группы армий «Центр» было отказаться от наступления на Москву, а вместо этого окопаться на своих позициях и заняться проведением небольших операций, или, как он выразился, перейти к «позиционной войне». Фон Бок объяснял и Браухичу, и Гальдеру, что «переход к обороне будет непростым делом, учитывая общую протяженность фронта, которую удерживают мои слабые дивизии». Браухич, как всегда, не хотел раздражать Гитлера и уклонился от определенного ответа, но у Гальдера не было сомнений, что на занимаемом в настоящий момент рубеже невозможно перейти к обороне. Группа армий «Центр» «вынуждена удерживать чрезвычайно протяженный фронт с позициями, которые для долговременной обороны не приспособлены».
Гудериан был недоволен еще больше. Вскоре после своей победы под Рославлем 8 августа он писал: «Я бы не хотел оказаться в этой местности осенью… выжидание всегда чревато опасностями, связанными с малоподвижностью и позиционной войной: это было бы ужасно». Он уже подготовил подробные планы следующего этапа своего наступления на Москву, а теперь оказался заложником внезапной паузы при принятии решений на самых верхах армейского руководства. Танковый командир привык игнорировать или обходить неприятные для него распоряжения, но на этот раз даже он не мог открыто не подчиниться приказу, который, как он должен был понимать, исходит напрямую из бункера Гитлера в «Вольфсшанце». Фюрер становился все более непредсказуемым. Гудериан с грустью навестил своих ветеранов, уже готовившихся начать движение вдоль главного шоссе на восток от Рославля к своей цели. «С тяжелым сердцем» он отметил: «…мои солдаты, уверенные в том, что вскоре пойдут в наступление прямо на русскую столицу, установили множество дорожных указателей со словами НА МОСКВУ». Свое негодование он выплеснул в письме жене от 18 августа: «Отсутствие определенности плохо влияет на войска, потому что каждому известно, что согласия нет. Это результат неясных приказов и встречных приказов, отменяющих предыдущие, отсутствия каких-либо указаний – иногда по нескольку недель… мы упускаем очень много возможностей».
Из-за колебаний Гитлера наступление на Москву грозило закончиться, так и не начавшись. Нужно было что-то предпринять, чтобы опровергнуть полные отчаяния слова Гальдера, что «все проделанное и достигнутое за это время было напрасным». После почти месяца мучительной неопределенности назревшее напряжение между Гитлером и его генералами наконец вырвалось наружу, когда ОКВ и ОКХ совместно представили Гитлеру план наступления на Москву, которое следовало начать немедленно. Но если они надеялись, что их демарш, мягко озаглавленный «Дальнейшие операции группы армий “Центр”», изменит мнение фюрера, то просчитались. Гитлер был поглощен тревожными размышлениями о целом комплексе проблем, которые теперь стояли перед Третьим рейхом.
Глобальная цель Гитлера – уничтожение большевизма, истребление международного еврейства и завоевание жизненного пространства – была безумной, но его стратегические опасения таковыми не были. 14 августа он «впал в ярость», прочитав текст Атлантической хартии, которую только что согласовали в заливе Пласеншиа Черчилль и Рузвельт. Особенно его возмутил шестой пункт, в котором говорилось об «окончательном уничтожении нацистской тирании». В сочетании с оккупацией Соединенными Штатами Исландии – перевалочного пункта трансатлантических конвоев – и провокационной военно-морской стратегией Рузвельта в Атлантике хартия стала для Гитлера явным доказательством, что теперь Германии грозит затяжная война на два фронта. Если раньше он обманывал себя, думая, что Соединенные Штаты останутся в стороне, пока он будет принуждать Черчилля к капитуляции, то теперь эти иллюзии развеялись: западные демократии были полны решимости сражаться до конца. На Восточном фронте еврейско-большевистские заговорщики также оказались на удивление стойкими: Красная армия не только устояла перед первым натиском блицкрига, но и доказала, что способна вести войну гораздо дольше, чем он мог себе представить.
Этот двойной вызов сказывался как на физическом, так и на психическом состоянии Гитлера. В тот же день, когда генералы решительно настаивали на плане наступления на Москву, в «Вольфсшанце» его навестил Геббельс. Фюрер вновь был нездоров: на этот раз страдал от острого приступа дизентерии, который придавал ему «довольно несчастный и болезненный вид». К тому же он выглядел подавленным. Геббельс был поражен тем, насколько пессимистично Гитлер оценивал успехи операции «Барбаросса». В какой-то момент он даже намекнул, что не исключает, что со временем ему придется заключить мир со Сталиным. Это удивительное откровение можно было понять только как молчаливое признание допущенной им огромной стратегической ошибки, из-за которой Третий рейх оказался втянут в одновременную борьбу с двумя могущественными противниками, каждый из которых был полон решимости уничтожить нацизм и объединенные ресурсы которых могли сокрушить его армию. Он сам загнал себя в ловушку, из которой не было простого выхода.
Кроме того, чтобы вести войну на два фронта, вермахту было необходимо овладеть продовольственными и сырьевыми ресурсами Украины, а также обеспечить полный контроль над Балтикой, без которого, как указал Адам Туз, «Германия не могла гарантировать себе поставки железной руды из Скандинавии». Если быстрая победа на поле боя окажется невозможной, жизненно важные потребности немецкой военной экономики должны будут получить приоритет перед чисто политическими или военными задачами, как их представляли себе его генералы. Дилемма становилась все острее, но выхода из нее Гитлер по-прежнему не находил.
Был еще один психологический фактор, маячивший в его одержимом мегаломанией уме. Он уже ссылался на него во время споров с генералами: марш Наполеона на Москву почти 130 лет назад. Как и Гитлер, французский император начал вторжение в июне (на два дня позже той даты, которую Гитлер выбрал для начала операции «Барбаросса»). Его «Великая армия» также была крупнейшей военной силой, которую когда-либо прежде знала история. Он тоже выиграл важную битву под Смоленском, а затем добился победы на кровавом поле под Бородином, всего в 110 километрах от Москвы. Но когда его победоносные войска вошли в город, они обнаружили его покинутым и объятым пламенем пожаров. К концу года, через шесть месяцев после начала кампании, остатки его обессиленных от голода и холода войск были окончательно изгнаны из России. Это было унизительное поражение, от которого Наполеон так и не оправился, а гегемония Франции в Европе начала рушиться – отрезвляющее предостережение, о котором Гитлер часто вспоминал.
Такие туманные параллели с далеким прошлым производили на его генералов столь же ничтожное впечатление, как и экономические доводы Гитлера в пользу отказа от атаки на советскую столицу. Они настаивали, что можно решительно прорваться к Москве еще до наступления русской зимы, что позволит обезглавить иудеобольшевизм и приведет к краху СССР. Переброска сил группы армий «Центр» для поддержки операций на флангах групп армий «Юг» и «Север», по их мнению, не только сорвет достижение этой цели, но и приведет к затяжным боям с неизвестным результатом в условиях неблагоприятной местности и ухудшающейся погоды, а линии снабжения при этом будут опасно растянуты. Победу придется отложить на неопределенный срок.
Но «две души» Гитлера наконец – пусть и на время – прекратили бороться друг с другом. Он принял решение. 21 августа он лающим тоном озвучил его в форме очередной директивы: «Соображения главного командования сухопутных войск относительно дальнейшего ведения операций на востоке от 18 августа не согласуются с моими планами». В пяти предельно сжатых параграфах, следовавших ниже, он вновь настаивал, что захват Москвы – второстепенная цель:
Важнейшей задачей до наступления зимы является не захват Москвы, а захват Крыма, промышленных и угольных районов на реке Донец и блокирование путей подвоза русскими нефти с Кавказа. На севере такой задачей является окружение Ленинграда и соединение с финскими войсками.
Группе армий «Центр» предстояло занять оборону и отложить любые мысли о взятии Москвы. Нерешительный шеф ОКВ Кейтель и его уступчивый начальник штаба оперативного руководства Йодль – оба они находились под обаянием «гения» фюрера – отреагировали привычным для себя образом, превратившись в безынициативных и угодливых придворных. Но на этом дело не закончилось.
Гальдер был потрясен, более того – взбешен. Приказ, который он получил, означал полный отказ от тщательно разработанной им стратегии, совсем недавно согласованной и с ОКХ, и с ОКВ. Не менее раздражающим было то, что на следующий день фюрер посыпал соли на свежую рану, направив Браухичу послание, в котором резко раскритиковал его стиль принятия решений и руководства войсками – переход на личности, который начальник штаба счел «совершенно неслыханным».
«Я считаю, что положение ОКХ стало нетерпимым из-за нападок и вмешательства фюрера, – записал Гальдер в своем дневнике. – Никто другой не может нести ответственность за противоречивые приказы фюрера, кроме него самого. Да и ОКХ, которое теперь руководит победоносными действиями войск уже в четвертой военной кампании, не может допустить, чтобы его доброе имя втаптывали в грязь». Гальдер был готов взбунтоваться. В тот же день на встрече с Браухичем он попытался убедить главнокомандующего сухопутными войсками, что в знак протеста им обоим нужно подать в отставку. К разочарованию Гальдера, Браухич – всегда любивший тянуть время – отказался под неубедительным предлогом, что «практически дело до этого еще не дошло и такое решение ничего не изменит». На деле же, подобно Кейтелю или Йодлю, он просто отступил в страхе перед ожидаемым гневом фюрера.
Фон Бок, который уже собирался отдать приказ о возобновлении наступления на Москву, был потрясен не меньше Гальдера. «Я же хочу уничтожить армию противника, а главные силы этой армии сосредоточены на моем фронте!» – писал он. «По этой причине поворот части войск группы армий “Центр” в южном направлении ставит под угрозу выполнение главной задачи группы армий, а именно уничтожение наиболее боеспособных частей Красной армии до наступления зимы». Когда он донес свою точку зрения до Браухича, он получил резкий отпор, несмотря на свое предупреждение, что, выполнив последнюю директиву Гитлера, он окажется не в состоянии удерживать центральный фронт дольше десяти дней, что, по его мнению, само по себе создаст «чрезвычайную ситуацию». Он мог бы поберечь силы. В тот вечер – 22 августа – фон Бок получил официальный приказ повернуть значительную часть своих бронетанковых сил и пехоты на юг. Он посоветовался с Гудерианом относительно того, какие именно подразделения 2-й танковой группы можно направить на выполнение этого приказа. Гудериан возмутился и, по словам фон Бока, «просто отказался участвовать в операции», заявив, что не желает «рассеивать свои силы на второстепенные боевые действия».
Столкнувшись с таким неповиновением, Гальдер на следующий день, 23 августа, вызвал к себе на совещание фон Бока, который пригласил явиться и Гудериана. Гальдер явно все еще был вне себя от ярости от атаки фюрера на Браухича (в которой он, вероятно, видел и удар по самому себе). Хотя втроем они не останавливались на обсуждении приказа Гитлера, у них не было сомнений, что этот приказ в лучшем случае приведет к затяжной войне, что восточная армия обречена на трудную зимовку в глубине России и что ни одна из целей фюрера не будет достигнута. Сразу же после встречи фон Бок вызвался связаться с адъютантом Гитлера Рудольфом Шмундтом и спросить, не согласится ли фюрер хотя бы «выслушать Гудериана» перед тем, как принять окончательное решение.
Вечером того же дня Гудериан вместе с Гальдером прибыл в «Вольфсшанце». Что происходило дальше, остается предметом острых дискуссий. По причинам, которые ни один из них не объяснил, Браухич и Гальдер предпочли не участвовать во встрече с Гитлером. В первом случае причиной, вероятно, послужило то, что, как и Кейтель с Йодлем, Браухич не отваживался открыто спорить с фюрером. Гальдер же, возможно, полагал, что Гудериан, будучи самым прославленным командиром в немецкой армии, которого всячески расхваливал Геббельс, произведет на Гитлера большее впечатление, если выступит в одиночку. В итоге Гудериан остался без поддержки, чем был крайне недоволен.
Перед аудиенцией с Гитлером к Гудериану подошел Браухич, который, похоже, к тому моменту уже был полностью сломлен. Он заявил: «Я запрещаю вам поднимать перед фюрером вопрос о наступлении на Москву. Имеется приказ наступать в южном направлении, и речь может идти только о том, как его выполнить. Дальнейшее обсуждение вопроса является бесполезным». При этих словах Гудериан вспылил, потребовав, чтобы ему разрешили вылететь обратно в расположение своей танковой группы, поскольку стало очевидно, что предстоящая встреча будет «пустой тратой времени». Браухич ответил отказом, но при этом вновь потребовал от него не упоминать Москву.
До прибытия в «Вольфсшанце» танковый генерал твердо намеревался отстоять наступление на Москву как единственную разумную стратегию. Перед самым отъездом, как будто для того, чтобы подтвердить свою репутацию бесстрашного правдоруба, он якобы сказал, что Гитлер откажется от московского направления только «через мой труп». По его собственному (разумеется, пристрастному) описанию, он сдержал слово. Как только он оказался в кабинете фюрера, где также присутствовали Кейтель и Йодль, он немедленно перешел в атаку, начав обрисовывать критическое состояние своей танковой группы. Когда он закончил, Гитлер спросил его: «Считаете ли вы свои войска способными сделать еще одно крупное усилие при их настоящей боеспособности?» Гудериан воспользовался моментом: «Если войска будут иметь перед собой настоящую цель, которая будет понятна каждому солдату, то да!» Гитлер прекрасно понимал, что это значит, и ответил: «Вы, конечно, подразумеваете Москву!» Позднее Гудериан запишет то, что, по его словам, он ответил Гитлеру:
Москва является центром путей сообщения и связи, политическим и важнейшим промышленным центром страны; захват Москвы очень сильно повлияет на моральный дух русского народа, а также на весь мир… Войска группы армий «Центр» уже находятся в полной боевой готовности для перехода в наступление на Москву, в то время как предполагаемое наступление на Киев связано с необходимостью произвести переброску войск на юго-запад, на что потребуется много времени… Наконец, я указал на тяжелые последствия, которые должны возникнуть в случае, если операции на юге затянутся, особенно из-за плохой погоды. Тогда уже будет поздно наносить противнику решающий удар в направлении на Москву в этом году.
Возможно, помня о знаковом статусе Гудериана, Гитлер выслушал его молча, а затем ответил столь же длинной речью, в которой повторил свои уже неоднократно озвученные аргументы в пользу наступления на юг. В ходе своей речи фюрер не упустил случая пренебрежительно высказаться о высшем командном составе, заявив: «Мои генералы ничего не понимают в военной экономике». Гудериан с презрением наблюдал, как те же самые генералы «молча кивали головой в знак согласия». Столкнувшись с таким единодушным сопротивлением, Гудериан, по его собственным воспоминаниям, решил, что благоразумие в данном случае важнее упрямства. «Я не думаю, что было бы правильным устроить скандал с главой германского государства, находившимся в окружении своих советников», – вспоминал он. На этом дискуссия завершилась.
Возможно, что был еще один фактор, заставивший его отступиться. Гудериан отличался не только упорством, но и честолюбием. Он почти наверняка знал, что его кандидатуру рассматривают как возможную замену Браухичу. Заслужив неодобрение злопамятного фюрера, он вряд ли увеличил бы свои шансы на назначение.
Какими бы ни были причины, заставившие Гудериана уступить, Гальдер не мог скрыть своего раздражения, когда танковый генерал рассказал ему о произошедшем. «Я ему заявил, что… не разделяю его столь внезапного поворота мыслей», – заметил он в тот вечер. По воспоминаниям Гудериана, реакция Гальдера была другой: «Это сообщение вызвало у него нервную вспышку, и он обрушился на меня с рядом совершенно необоснованных обвинений». Ни один из них никогда не простит другого.
Жребий был брошен. Месяц хаоса, путаницы и неопределенности подошел к концу. Авторитет Гитлера как верховного главнокомандующего вооруженных сил вновь остался непререкаем, а миф о его гениальности – неоспорим. Но это никак не помогло восстановить боеспособность армий, с которыми он всего два месяца тому назад начал операцию «Барбаросса». Боевая численность пехотных дивизий на протяжении всего Восточного фронта упала на 40 %, а у танковых дивизий – на 50 %. В группе армий «Центр», где только 34 % танков находилось в состоянии боеготовности, бронетанковые войска в целом, по записи в военном журнале от 22 августа, были «настолько истощены в боях и измотаны, что не может быть и речи о проведении ими крупной операции до того, как прибудет пополнение, а техника будет отремонтирована».
Но никакие факты не могли помешать реализации маниакальных идей фюрера, которые, вопреки военной логике, все еще разделяли его главные военачальники. К концу августа 1941 года Красная армия стремительно наращивала численность и вооружение, и уже тогда можно было предсказать, что операция «Барбаросса» обречена на провал, что Советский Союз не будет сокрушен, а следовательно, гитлеровская мечта о создании тысячелетнего рейха рухнет. Но способность к предвидению и доводы разума были в дефиците, и пути назад не существовало.
