Депривация в первый год – критический период для языка

В критический для освоения языка период у двух групп детей потребность в общении – особая. Это глухие от рождения дети и те, которые выросли в изоляции и в условиях депривации, без взаимодействия типа «подай – отбей».

В те времена, когда еще не было слуховых аппаратов, кохлеарных имплантов и скрининга новорожденных, врожденная глухота обрекала ребенка на серьезные проблемы в учебе. Таким детям нелегко давались лексика, грамматика и синтаксис (набор правил, принципов и процессов, определяющих структуру предложения, например порядок слов). Им недоставало также невербальных аспектов разговора – поочередного участия, просьб о пояснениях, зрительного контакта и приветствий. Они с трудом учились читать, мучались с математикой и освоением более сложных когнитивных навыков. Примерно в восемь месяцев заканчивается критический период, за который глухим детям следует подобрать слуховой аппарат, чтобы они не отставали от своих слышащих сверстников.

Примечательно, что у глухих детей, знающих язык жестов (зачастую потому, что их родители тоже не слышат), нет таких трудностей в обучении. Язык жестов считается для них «родным». Известно, что глухие малыши способны «лепетать» ручками уже с шестимесячного возраста.

Читатели наверняка слышали о страшных сообщениях, которые пришли из Румынии в конце 1980-х годов, после падения режима Николае Чаушеску. Тысячи детей, обнаруженных в детских домах, не только умирали от голода, но и страдали от социальной и эмоциональной депривации. Британцы усыновили многих из этих сирот. С тех пор за ними наблюдали и сравнивали с усыновленными детьми из Великобритании, не испытывавшими подобных лишений. В 2017 году в журнале The Lancet вышла фундаментальная научная работа с описанием 165 усыновленных детей, достигших 25–30 лет.

По сравнению с контрольной группой усыновленных британцев, выросшие приемные дети из Румынии хуже учились и реже находили работу. Им чаще требовалась психиатрическая помощь; у многих диагностировали депрессию и тревожность, развившиеся в подростковые годы. К этим проблемам добавлялись нарушения внимания, расстройство привязанности и аутические симптомы. Наиболее сохранными оказались те, кто провел в детском доме в Румынии меньше полугода: такие усыновленные во взрослом возрасте не отличались от приемных британцев. Авторы сделали вывод, что «острые неблагоприятные условия, возникающие вследствие институциональной депривации в раннем детстве, могут оказывать глубокое и длительное психологическое влияние, несмотря на последующее обогащение среды и поддержку семей, обеспеченных различными ресурсами». Теперь ясно, что теплые и заботливые отношения в младенчестве абсолютно критичны для нормального развития мозга.

Токсический стресс в детстве приводит к длительным осложнениям

«Возможно, мы недооцениваем значение детства», – говорит профессор Ричи Полтон, руководитель Данидинского исследования. В рамках этой научной программы ученые наблюдают за всеми аспектами жизни 1037 человек, родившихся в Данидине, Новая Зеландия, в 1972 и 1973 годах.

Опыт ранних лет жизни формирует развивающуюся архитектуру мозга, от него в значительной мере зависит, вырастут ли дети здоровыми, продуктивными членами общества. В раннем детстве повышенная пластичность мозга – палка о двух концах: ребенок невероятно способен к обучению, но хуже взрослого справляется с депривацией и стрессом. Токсический стресс – острый, длительный или возникающий, когда ребенок не получает привязанности, заботы и поддержки от опекающих его людей. Такой стресс вредит развитию мозга, мешает обучению, негативно влияет на поведение, физическое и психическое здоровье на всем протяжении жизни. Подверженность ему наглядно продемонстрировало Данидинское исследование.

Полтону удалось достаточно точно спрогнозировать, у кого из детей с возрастом наметятся проблемы со здоровьем или социальные проблемы. Если дети воспитываются в семье с низким социально-экономическим статусом, с ними грубо обращаются, у них низкий IQ, ослаблен самоконтроль, то во взрослом возрасте они часто не достигают успеха в обществе и у них возникают проблемы со здоровьем. Среди них выше процент уголовных судимостей, они чаще принимают рецептурные препараты, обращаются за социальными выплатами и попадают в больницу. Эту «высокозатратную» группу взрослых удалось достаточно надежно выявить к трехлетнему возрасту. Вместо того чтобы возлагать вину за экономическое бремя на людей, у которых не было преимуществ в детстве, Полтон предлагает сосредоточить внимание на вмешательстве в раннем возрасте – на том, что он называет «инфраструктурой серого вещества». Это помогает улучшить здоровье и социальное благосостояние детей, лишенных привилегий, в период их роста и развития.

Еще один «эксперимент в естественных условиях» – землетрясения в Крайстчерче

Благодаря группе детей, живущих в нескольких часах езды к северу от Данидина в Новой Зеландии, у нас есть дополнительные данные о том, как крайние проявления стресса в младенчестве влияют на социальное, эмоциональное и когнитивное развитие в детстве.

С сентября 2010 года мой родной город Крайстчерч подвергся серии мощных землетрясений. Самое разрушительное случилось 22 февраля 2011 года. Тогда погибло 185 и было ранено 6600 человек. Так или иначе пострадали все местные жители, в том числе и моя семья. В следующие два года произошло 14 тысяч повторных толчков, в том числе 32 землетрясения магнитудой свыше пяти баллов. Мои друзья пристрастились играть в «угадай магнитуду» в Facebook, многим удавалось определять место разлома и силу толчков с точностью до десятых. «Новая норма» – так люди называли жизнь в постоянной тряске, с поврежденной инфраструктурой, с битвами за выплату страховки и в состоянии сильного психологического напряжения.

В последние годы я узнала, что в школах Крайстчерча появилось больше детей с проблемами в учебе и поведении. Например, одному классу из 22 учеников потребовались четыре дополнительных учителя-помощника. Мы с друзьями и родными единодушно пришли к выводу, что это последствия роста в условиях «новой нормальной» жизни.

Как и за «детьми великого гололеда», за группой детей из Крайстчерча наблюдают. Это делает Кэтлин Либерти, адъюнкт-профессор и специалист по детскому развитию из Кентерберийского университета. Я встретилась с Либерти у нее в кабинете вскоре после Рождества 2016 года, чтобы обсудить проблемы тех, кого она называет «дети пост-ЗТ».

В Новой Зеландии дети идут в школу примерно в пять лет. Либерти собирала данные о социальном, эмоциональном и когнитивном развитии новых учеников с 2006 года. После землетрясений ей удалось заново побывать в тех же начальных школах и получить информацию о «детях пост-ЗТ», а затем сравнить эти сведения с исходными показателями «старой нормальной» жизни.

Либерти подтверждает, что у детей, которые пошли в школу после землетрясения, значительно больше поведенческих проблем и симптомов посттравматического стрессового расстройства (ПТСР). В своей статье 2016 года, опубликованной в PLOS One Natural Disasters, она сообщает, что у 21 % «детей пост-ЗТ» выявили не менее шести посттравматических симптомов: замкнутость, прилипчивость, раздражительность, неуступчивость, недовольство или внезапные смены настроения. (Шесть и более признаков с высокой степенью вероятности указывают на ПТСР.) Столько же симптомов обнаружилось у менее 9 % «детей до ЗТ».

Самый надежный прогноз относительно возможных проблем дает возраст ребенка к началу землетрясения. Как ни странно, малыши, которым тогда было меньше двух лет, оказались более уязвимыми, чем дети более старшего возраста. Либерти предполагает, что это объясняется буферным периодом нормального бесстрессового развития мозга у детей постарше. Исследовательница считает, что им хватало поведенческих, языковых и когнитивных навыков, чтобы общаться с родителями и отчасти понимать, что происходит, когда дом трясется, люди кричат, а мир буквально рушится.

Поскольку землетрясения начинаются без предупреждения, мальчики и девочки из группы «пост-ЗТ» выросли в непредсказуемых условиях, многие – в семьях, испытывающих крайнее напряжение. В период поразительной нейронной пластичности детская система реакции на стресс срабатывала тысячи раз. Подверженность крайнему стрессу до достижения двухлетнего возраста активизирует незрелую систему реакции на стресс, в том числе гипоталамо-гипофизарно-надпочечниковую ось (ГГН) и те участки мозга, которые регулируют ее активность. Последствия для поведения детей сохраняются долгое время, .

У вас наверняка возникнет вопрос, как реагировали на землетрясение дети разного пола. Либерти сообщила мне, что различий здесь нет. Стресс одинаково повлиял на мальчиков и девочек младшего школьного возраста. Однако в исследовании 525 подростков из Крайстчерча, проведенном через полгода после землетрясений, обнаружились явные межполовые различия в развитии ПТСР. Значимые симптомы этого синдрома появились лишь у 13 % мальчиков по сравнению с 34 % девочек. Это согласуется с результатами других исследований, где изучалось состояние у людей из зон стихийного бедствия и ПТСР в целом. Выяснилось, что ПТСР чаще встречается у девушек после пубертата и женщин, чем у юношей и зрелых мужчин.

Любопытно, что одним из буферных факторов, защищающих от негативного воздействия стресса, стала принадлежность к маори. Другие исследователи также подтвердили, что социальные связи, духовная поддержка и коллективная динамика, которые ассоциируются с сообществом аборигенов, позитивно повлияли на психологическую устойчивость детей маори в Крайстчерче.

Сейчас Либерти работает со школами и семьями. Она помогает детям научиться управлять своими эмоциями, понимать их и укреплять психологическую устойчивость. Вот один из мифов, который она всеми силами старается развеять: родители, а особенно мать, виноваты в том, что ребенок недостаточно вынослив психологически или подвержен слишком сильному стрессу. «Проблемы у детей возникают не из-за реакции матерей во время землетрясения, – говорит она. – Расстройство вызывают не матери, а землетрясение. Но именно родители способны научить детей тому, как справляться со стрессовой реакцией».