Глава 10

 

Научный подход

 

Знаете, что самое прекрасное и ужасное в школе? Ей не важно, что происходит за пределами крыльца с надписью «Добро пожаловать!» Развелся, женился, простудился, смертельно заболел, пьянствовал всю ночь, побывал в лаборатории царевича, сжег пару-тройку магнатских замков, общался с сильнейшими магами современности, решал судьбы мира… Школе до лампочки!

В семь часов пятьдесят пять минут учитель должен стоят у доски и излучать абсолютную уверенность в своем праве сеять разумное, доброе, вечное. «Дети, у меня голова болит, можно потише?» «Дети, в школе проверка, можно вести себя прилично?» «Дети, если я не решу, как организовать несколько тысяч инициаций, у нас тут война начнется, можно как-то проявить чуточку понимания?» Нельзя! Учитель — это некий голем для проведения уроков, он не знает страха, он не знает упрека, и абсолютно все знает по своему предмету. В тот момент когда учитель даст слабину и покажет, что у него болит горло, или голова его занята судьбами мира или личной жизнью больше, чем опорной схемой на тему «Виды горных пород» и разъяснением разницы между метаморфическими, осадочными и магматическими породами — в этот момент его сожрут и выплюнут кости.

Командировочные документы я отдал Верочке, чтобы она оформило все и-де-аль-но, в учительской поручкался с Джабраиловым, раскланялся с Ингридой Клаусовной, которая подозрительно на меня поглядывала из-под своих очков, с боем добыл журнал восьмого класса. Потом — едва протолкался на лестнице сквозь орду пятиклашек, которые перепутали расписание и мчались теперь сломя голову прямо на физкультуру, с третьего этажа, и решительной, собранной походкой миновал стрелявших глазками учительниц эльфийского, чтобы, наконец, с помощью ключа и драконьей матери отпереть дверь своего кабинета. И теперь стоял у доски, и излучал все. что должен излучать высокопрофессиональный педагог.

А восьмиклассники сильно опаздывали. Их-то никто не мог сожрать и выплюнуть. Права ребенка, то, сё… И высокопрофессиональными они никому не должны были казаться, ибо — дети! Красные, потные и тяжко дышущие, как будто прошли Крым и рым, они по одному и по двое влетали внутрь кабинета и с грохотом начинали раскладывать вещи на партах. О причинах я пока не спрашивал — ждал, сунув одну руку в карман, а в другой сжимая мел.

— Это вы! — сказал Кузьменок очумело тряся головой у входа. — Как хорошо что это вы, Георгий Серафимович! А то она бы нас точно убила. Там гардеробщица ключ потеряла, вся школа опаздывает. Но Вельзевуловне пофиг! Выставила бы единицы в рядочек…

Вообще-то у восьмого класса географию я вести был не должен. И об этом мы отдельно с Гутцайт в начале года договаривались. Но, коготок увяз — всей птичке конец. Школа засасывает. Молодая географичка поработала месяц — и ушла в декрет. Ну и меня слезно попросили «немножко позаменять», а потом вуаля — и я готовлю команду по географии на уездную олимпиаду. А поскольку я уехал на курсы — вызвали на помощь Валентину Зиновьевну Волину, матерую пенсионерку. Вельзевуловну.

Никогда не любил вот эти клички-погоняла для учителей, хотя меня они и не касались: у меня отчество такое, что и кличек не надо. Других Серафимычей на тысячу верст окрест не сыщешь.

— Давайте, приходите в себя, у вас три минуты чтобы собраться с мыслями, — проговорил я и открыл журнал на нужной странице, а потом едва не выматерился: — Однако!

Восьмиклашки рассаживались, заканчивали раскладывать вещи.

Гардеробщица ключ потеряла — не самая уважительная причина для того, чтобы начало урока пошло прямо в афедрон. Однако, имеем то, что имеем… А прошлый урок пошел в афедрон потому, что Вельзевуловна выставила в рядок единицы. Второй раз подряд. Две замечательных колоночки с замечательными отметочками — от единицы до четверки. Четыре балла в десятибалльной системе координат — это что-то вроде слабенькой троечки в пятибалльной. И даже Кузьменок, и Светикова, и другие умники — тоже поимели себе счастье в виде четверок. Чего уж говорить про ребят более разболтанных, типа того же Морковкина или Жаркина? Две единицы подряд!

— Это что такое? — спросил я, повернув журнал бумажными внутренностями к восьмому классу, демонстрируя испоганенную двумя колонками дичи страничку. — Кто из нас с ума сошел: вы, я или Вельзе… Валентина Зиновьевна?

На самом деле ребята в восьмых классах были разные. И учились тоже по-разному. Будь учитель хоть семи пядей во лбу весь гениальный — есть те, кому просто не интересно, кто очень хочет спать, или у кого в принципе физиология не приспособлена для долгого сидения за партой. То есть в средней школе, при классно-урочной системе даже теоретически невозможно гарантировать стопроцентную хорошую и отличную успеваемость. И в восьмом этом классе все обстояло точно так же. Никогда не имел иллюзий по поводу того, что позанимавшись со мной три месяца они тут же покажут другому учителю свою неимоверную подкованность и мою гениальность как педагога. Обычные дети, нормальные. Обычный учебный процесс у нас шел.

То есть наличие трех или четырех единиц при двадцати восьми имеющихся строчках (по числу учеников) от учителя на замене я бы еще понял: ну, вызвала по журналу тех, у кого отметок не было, ну попала на тех, кто ничего не читал дома, надеясь на то, что «Серафимыча нет, ничего спрашивать не будут, просто посидим тихонько на уроке». Но в рядок? Либо «энка», либо откровенно отвратительная отметка — это что за геноцид такой? И главное — зачем?

Класс загудел, все хором заговорили, пытаясь объяснить ситуацию.

— Ша! — сказал я. — Светикова, докладывай.

— Она… А мы! А она! А она сказала, чтобы мы пересказывали пункты параграфа близко к тексту! А мы не это… — развела руками раскрасневшаяся Светикова.

Конечно — они не это. Нет ничего тупее чем идиотская методика вызывать учеников отвечать пункт за пунктом. Один рассказывает первую подтему, второй — вторую, третий в это время уже триста раз прочитал и готов пробубнить третью. Никогда такое не практиковал, всегда задавал или конкретные вопросы, или — открытые, но сформулированные совсем по-другому, чем в конце параграфа.

— А потом она сказала что мы много шумим, и за десять минут до конца урока дала нам самостоятельную, — пояснила Светикова.

— Наверное, шумели и вправду сильно? — поинтересовался я. — Вы в принципе любители пообщаться, и берега часто путаете…

— Так она ж сама сказала друг друга по атласам погонять! Как тут можно не разговаривать? — вот это было резонно!

Я только вздохнул. И как мне быть?

— А самостоятельные ваши где? — мой вопрос прозвучал как будто в воздух.

— На листочках, она нам их не показывала… — развела руками Светикова.

Однако! Ну не коза, а? Как можно не показать ребенку, за что он получил отвратную отметку?

— Будем искать… — кивнул я. — А пока — настроились на работу, открыли тетрадки, записали новую тему: виды горных пород. Гляньте, что у меня есть: я нашел коллекцию минералов, будем щупать!

Картонные коробки бес знает какой давности уже стояли на столе, теперь настало время их открыть и продемонстрировать народу медный колчедан, полевой шпат, магнитный железняк, калийную соль и прочие сокровища.

— Ура-а-а, щупать! — обрадовались восьмиклашки.

Конечно, пока шел урок и коробки с минералами ходили по рукам, примерно каждый второй попробовал примагнитить к магнитному железняку скрепки, кнопки и булавки, и каждый третий лизнул калийную соль. Фу.

 

* * *

— Бешиссенер альтер нарр! — сказала Ингрида Клаусовна, глядя в журнал. — Зачем такое делать? Многим после восьмого класса — поступать, а две единицы подряд — это уже может сказаться на аттестате! Тот же Жаркин — будет у него средний балл шесть с половиной — пойдет себе спокойно в технический колледж. Не будет — останется в десятом. Зачем мне Жаркин в десятом? Он парень неплохой, но сильно шустрый, и в ВУЗ поступать явно не собирается… Конечно, Волина сделала натуральный шайсдрауф, даже без вопросов. Но!

Я понял — у нее есть решение и верноподданически уставился на директрису, пожирая ее глазами.

— Ручку-то она брала у меня! Оба раза! Видимо — старческий склероз, свою забыла, а вашу брать не хотела, — за стеклами очков, в глазах у деловитой кхазадки горели азартные огоньки.

Она полезла в ящик своего стола, нырнула туда едва ли не по пояс, бубня страшные гномские ругательства, никак не ассоциирующиеся с образом практически и-де-аль-но-го руководителя учреждения образования. Потом раздался торжествующий голос — и Гутцайт высунулась наружу, сжимая в руках самую обычную прозрачную шариковую ручку.

— Вот! Не мне вас учить, Георгий Серафимович: единица очень легко исправляется на четверку, семерку и десятку, тройка — на восьмерку, четверка — на семерку и девятку. Гоняйте их в хвост и в гриву, но чтобы заработано было честно! Мы тут не фальсификациями занимаемся, а учебным процессом и исправлением педагогических ошибок старших товарищей… Ферштейн?

— Яволь! — откликнулся я, едва ли не щелкнув каблуками. — Работать под вашим руководством — сплошное удовольствие.

— А-хм! — кажется, кхазадка смешалась. — Кстати! Довожу до вашего сведения: в нашу школу подали документы восемь Пеговых, пять Виловых, четыре Невских и один Тан.

— Так, — я почесал затылок. — Ну, предположим, Сапеги, Радзивилы и Волк-Ланевские — это понятные. Но Тан? Это что еще за фрукт?

— Это не фрукт. Это внебрачный сын Солтана, Александра Юрьевича. Или Пересвет-Солтана, если хотите. Его-то представлять не нужно? Фамилия известная! Сынок его — талантливый, между прочим. Первое место по шашкам в губернии! — она принялась перебирать папки на столе. — Я даже не знаю, ругать вас или хвалить… С одной стороны — такую прорву работы благодаря этим финансовым вливаниям закрыли, даже фасад зимой умудрились оштукатурить и ямочный ремонт на улице Куракина провести, с другой… Ну как мне с вами быть, Георгий Серафимович? Я же за детей боюсь! Видеонаблюдение, что ли, поставить? Так боюсь нарушу вашу методу — инициации закончатся, а меня потом сожрут…

— Кто сожрет? — сделал стойку я.

— А вы зайдите как-нибудь в народное просвещение, вас там наш ненаглядный начальник ждет-дожидается…

— А и зайду! — нахмурился я.

— А вы не гусарствуйте и не хмурьтесь. Под ваш пяток инициаций уже два человека докторские по педагогике пишут, и вся любимая наша вертикаль годовые премии получает. Как думаете, что будет, когда вы в Мозырский магический колледж уйдете?

— Показатели упадут, — произнес я самое страшное проклятье. — Но то, что уйду — это далеко не факт.

— Уйдете, — сказала Гутцайт безапелляционно. — Как раз экзамены летом примете — и все, ауф видерзеен. Ну, нечего тут антимонии разводить — идите работайте. Изобретайте способ, как отметки восьмому классу исправлять будете! И вот, возьмите — пришло положение о конкурсе ученических научных работ, это по вашей части. У вас три недели — что-нибудь придумаете.

Я поднимался к себе на третий этаж с несколькими листками распечаток в руках и думал о том, что конкурс — это хорошо. А безапелляционный тон директрисы — это плохо. У меня возникло чувство, что она прямо намекнула: не уйду сам — уволит. Эх, и я ее прекрасно понимал. Как говорил один из моих любимых персонажей интернет литературы: «Много хорошо плохо». Она хороший директор крепкой средней школы, и одна или две инициации в год — это просто замечательно, но…

Кашу маслом не испортишь? Это если в тарелку полкило сливочного не опрокинуть.

 

* * *

Честно говоря, я задумался. Остановился у дверей своего кабинета с этим положением о конкурсе, и пытался понять, что можно с него поиметь. Прикладная наука — это, в общем-то, не очень к гуманитариям. По крайней мере — не на школьном уровне. С другой стороны, есть кое-что наглядное и на обывательском уровне понятное: социология и социологические опросы, можно — с уклоном в злободневность и подростковую психологию… Только с кем браться-то за дело? Кузевич-то мой, и Легенькая уже с начала четверти магию изучают… Восьмиклашки есть толковые, но рановато пока за остросоциальные темы с ними браться — не потянут!

— Сука, сука, сука! — услышал я из мужского туалета знакомый голос, а потом раздался звук удара и громко хлопнула дверь туалетной кабинки.

Педагогический инстинкт мигом бросил меня в сторону уборной, благо — мой кабинет располагался к этому заведению близко. Я ворвался туда наготове: мало ли, лупят кого, или кто-то упал, травмировался, ударился… Ан нет! Над умывальником навис Ляшков — десятиклассник, с которым я познакомился во время первой игры " в дирижабль", он еще у доски снаряжение выброшенное вычеркивал. Честно признаться — за эти две четверти он из откровенно толстого парня превратился в этакого крепыша: сказывалось влияние Вани Кузевича и спортсмена-Вадима с бандой. Ляшков, кажется, ходил в тренажерку, и даже бегал по утрам, так что у него всерьез уменьшился живот, и на фоне обозначившейся талии проявились широкие мужские плечи. Если добавить к такой целеустремленности сангвиническую неунывающую натуру и неплохие интеллектуальные способности — он мог далеко пойти. И тем страннее было видеть его в откровенном унынии!

— Ты чего — руку раздолбал? — я увидел его разбитые костяшки пальцев. — Пойдем, Юр, ко мне, залепим пластырем. Давай, не дури. Пойдем!

Ляшков скорчил рожу, потряс правой рукой, роняя капли крови и сказал:

— Вы только никому не говорите.

— Я-то никому не скажу, но дверь надо будет починить. Вон — смотри какая вмятина в сайдинге. Сходим потом к Элессарову, попросим запчасти. Так? — надавил голосом я.

— Так… — Ляшков ведь был неплохим парнем, и понимал что накосячил.

В кабинете царила тишина и пустота — первая смена уже ушла, вторая до меня пока не добралась. Я достал аптечку, обработал раны пацана перекисью, потом — запшикал купленным в сервитуте ультрапантенолом, заклеил пластырем и сказал:

— Что, тема номер раз заела, Ляшков?

— А? В каком смысле — «номер раз»? — Юра сделал вид что не понимает.

— А есть какая-то другая тема, о которой любой мужчина младше тридцати думает каждые полчаса? Да и старше — тоже, от мужчины зависит. Хотя чего это я? Тебе сколько — шестнадцать? Значит — каждые пятнадцать минут, и то, если перед глазами не мельтешит. Если мельтешит — то постоянно.

— Это вы о девчонках что ли? — смутился обычно непробиваемый Ляшков.

— Ну не из-за алгебры же ты об дверь руку разбил, м? И чего ты обобщаешь, ты же нормальный парень! Не о «девчонках», а о «девчонке», да?

— Ну… Да, да! Понимаете, Серафимыч… Ну вот как так? У всех — отношения там, гуляют, ходят…

— Целуются, — усмехнулся я.

— Да! И не только! Наши девчонки со студентами мутят, парни — тоже подруг имеют! — он весь раскраснелся. — Один я как дурак! Что я — урод какой, что ли? Почему у всех, но не у меня?

— Погоди-ка! — я пощелкал пальцами, пытаясь поймать эту мысль. — Что-то такое я уже где-то… Ага!

Я посмотрел на распечатку с конкурсным положением, потом — на Юру Ляшкова и широко улыбнулся: был у меня опыт в той, прошлой жизни, на заре педагогической карьеры. Две хорошие девочки сетовали, что всех их одноклассницы якобы живут полной жизнью — встречаются с парнями, имеют какие-то сторонние источники дохода, и вообще — состоялись как взрослые дамы, а вот сами они нецелованные ходят! И я тогда предложил им провести социологическое исследование — на злобу дня! Почему бы не обыграть эту тему с Ляшковым?

— А хочешь — научный подход? Скажи, а девчонка, которая тебе нравится — она толковая? Если мы ей за десятку по обществоведению за четверть предложим в научной работе поучаствовать, она как, согласится?

— О, да! — обрадовался он. — Да вы ее знаете!

— Ясное дело — знаю, я тут уже полгода работаю. Так, Ляшков, садись, бери в руки листок, ручку и пиши…

— Что — пиши? — удивился он, но листок и ручку взял. Ту самую, которой Вельзевуловна единички в рядок выставляла.

— Опросник для большого социологического исследования на тему «Почему все, но не я?»

— А? — он аж глазами захлопал.

— Бэ! Пиши! — я встал и заходил перед доской, вспоминая, что мы там такое спрашивали, чтобы главные вопросы — про отношения и секс — были замаскированы. — Итак, первый вопрос! Получали ли вы за свою работу деньги в этом году? Записал?… Ага, варианты ответов: нет, иногда, да — регулярно подрабатываю. Следующий вопрос! Как вы думаете, зарабатывают ли деньги своим трудом ваши сверстники?.. Варианты: почти никто, некоторые из них, почти все — это распространённое явление. Так, дальше…

В общем, я поймал кураж. Успеваемость, работа, физическое насилие и драки, отношения и интим — это понятие гораздо более широкое, чем просто секс — и оценка раннего начала половой жизни, а еще — оценка своей внешности, оценка (по мнению респондента) сверстниками своей внешности, и умственных способностей… Я-то знал, чего хочу этим добиться. А вот Ляшков и все остальные местные тинейджеры этого еще даже и не подозревали.

Штука была в том, что там, на Земле, выверт получился знатный! По результатам опроса почти тысячи учащихся выпускных классов, оказалось, что все на самом деле — хорошие, но боятся в этом признаться. Все думают, что остальные — плохие, и что остальные считают, что хорошим быть непрестижно. Как оказалось, почти все юноши и девушки — каждый в отдельности — придерживаются вполне традиционных представлений о добре и зле, о насилии, интиме, деньгах, и имеют вполне адекватную самооценку. Но по какой-то непонятной причине считают, что озвучивать это вслух — стыдно, ибо остальные круче, опытнее, прожженнее.

Те самые остальные, которые думают точно так же. Но боятся в этом признаться.

Посмотрим, что получится на этот раз, здесь, на Тверди?

 

* * *

Отправить