Глава 22. Всемирная игра

Минуло Рождество, близился Новый год. Состояние папы все не улучшилось. На Рождество он чувствовал себя так плохо, что мессу служили прямо в его опочивальне, он же, терзаемый лихорадкой, лежал в постели. Вскоре после этого, в День святого Стефана, неотступавший недуг и вконец испортившаяся погода помешали ему совершить короткую поездку в Болонский собор. То есть папа по-прежнему пребывал на одре болезни, когда его племянник Франческо Мария повел своих бойцов через снега на Мирандолу.

Франческо Мария не оправдал надежд своего дяди. То был один из немногих представителей обширного клана Ровере, которых Юлий решил приблизить к себе; после смерти Гвидобальдо Монтефельтро он получил титул герцога Урбинского, а впоследствии – гонфалоньера Церкви. Это звание когда-то принадлежало Чезаре Борджиа, однако Франческо Мария оказался воином куда более робким, чем кровожадный Чезаре. Рафаэль изобразил его в «Афинской школе» рядом с Пифагором. Перед нами хрупкий, довольно женственный молодой человек в свободном белом одеянии, со светлыми волосами до плеч – он мало похож на закаленного бойца. Юлия, скорее всего, прельстила его неколебимая преданность, а отнюдь не качества вождя.

Папа знал, что на другого своего командира, Франческо Гонзага, маркиза Мантуанского, он может рассчитывать еще меньше. Гонзага и в лучшие-то времена был не слишком толковым военачальником – например, однажды притворился, что слег от сифилиса (которым действительно страдал), чтобы не явиться на поле боя. Сейчас же и вовсе трудно было понять, на чьей он стороне. Дочь его была замужем за Франческо Марией – значит он вроде бы принадлежал к лагерю папы, но сам был женат на Изабелле, сестре Альфонсо д’Эсте, – то есть ему предстояло сражаться с собственным шурином. Гонзага считался ненадежным союзником – до такой степени, что предыдущим летом его десятилетнего сына Федерико отправили заложником в Рим, чтобы обеспечить верность отца папе.

Шли дни, штурм Мирандолы так и не начинался. Папу все сильнее раздражала медлительность его военачальников. Наконец 2 января, махнув рукой на болезнь и плохую погоду, он восстал, как Лазарь, и начал готовиться к пятидесятикилометровому переходу по замерзшим дорогам до Мирандолы – вперед предполагалось послать его одр болезни. «Vedero si avero si grossi li coglioni corne ha il re di Franza! – бормотал он. – Поглядим, у кого яйца больше, у меня или у французского короля!»

К январю живописные работы в Сикстинской капелле не велись уже четыре с лишним месяца. В мастерской работа продолжалась – в сентябре Микеланджело получил от Джованни Мики письмо, в котором сообщалось, что Джованни Триньоли и Барнардино Закетти трудятся над эскизом к фрескам. Микеланджело очень сожалел об упущенных возможностях. Отсутствие в Риме папы и его кардиналов означало, что никакие мессы не будут прерывать работ в капелле. Папская капелла собиралась на мессы примерно тридцать раз в год – и в соответствующие дни Микеланджело и его помощники не имели возможности подняться на леса. Месса не только длилась несколько часов, много времени занимали и приготовления к ней, за которыми надзирал Париде де Грасси.

«В это время, когда свод был почти закончен, – с горечью вспоминал Микеланджело десять лет спустя, – папа вернулся в Болонью. Поэтому я ездил туда дважды за деньгами, которые мне причитались, и ничего не делал и потерял все это время, пока не вернулся в Рим». Микеланджело сильно преувеличивает, называя две свои поездки «безуспешными», ибо через несколько недель после Рождества ему выплатили запрошенные пятьсот дукатов, – почти половину этой суммы он отправил домой во Флоренцию. Тем не менее он действительно не мог приступить к работе над второй половиной свода, пока папа не вернется и не откроет торжественно первую.

Все эти проволочки, впрочем, дали Микеланджело и его помощникам передышку после тяжких физических трудов на лесах. Кроме того, у Микеланджело появилась возможность поработать над набросками и картонами – именно этим он и занимался в первые месяцы 1511 года. Один из сделанных в то время рисунков – набросок сангиной на листочке бумаги, всего пятнадцать на двадцать пять сантиметров, изображает в деталях лежащего обнаженного мужчину с вытянутой левой рукой и согнутым левым коленом – теперь эта поза известна во всем мире. Единственный сохранившийся набросок Адама к знаменитой фреске «Сотворение Адама», возможно, был вдохновлен фигурой Адама, которую Якопо делла Кверча изваял для композиции «Сотворение Адама» главных врат Сан-Петронио, – не исключено, что Микеланджело в очередной раз осмотрел этот рельеф во время одной из недавних поездок в Болонью. У делла Кверча обнаженный Адам возлежит на земляном холмике и протягивает руку к величественной фигуре Создателя. Впрочем, поза Адама у Микеланджело скорее напоминает о работе Лоренцо Гиберти: его Адам на «Райских вратах» во Флоренции – фигура с вытянутой левой рукой и поджатой левой ногой – словно выполнен по тому же лекалу, что и Адам на рисунке Микеланджело.

Эскиз фигуры Адама

На детально проработанном рисунке Микеланджело Адам, который на бронзовом рельефе Гиберти выглядит довольно скованно, приобретает томную, изысканную красоту микеланджеловских ньюди. Нет никаких сомнений, что Микеланджело рисовал с натуры. Приняв решение придать своему Адаму ту же позу, что и на рельефе Гиберти, он наверняка усадил соответствующим образом обнаженного натурщика и аккуратно срисовал торс, конечности, мышцы. Возможно, он даже использовал ту же модель, что и для многих своих ньюди. Стояла середина зимы, так что Микеланджело, видимо, не сумел воспользоваться разумным советом Леонардо – использовать обнаженную натуру только в теплую погоду.

Тщательная проработка деталей на этом рисунке заставляет предположить, что, скорее всего, он был одним из последних перед тем, как Микеланджело приступил к работе над картоном. Рисунок совсем маленький, – разумеется, перед переводом на свод его нужно было увеличить в семи– или восьмикратном масштабе. Однако, поскольку ни на этот, ни на какой-либо другой рисунок не нанесена масштабная сетка, остается загадкой, как именно Микеланджело увеличивал свои подготовительные наброски. Возможно, между этим наброском сангиной и созданием картона к «Сотворению Адама» был сделан еще один рисунок, с него-то и делали увеличение. Не исключено, что Микеланджело сделал два эскиза фигуры: на один нанес сетку, а второй сохранил на память в первозданном состоянии.

В любом случае картон к «Сотворению Адама», видимо, был закончен в первые месяцы 1511 года. Но прежде чем он будет перенесен на своды капеллы, Микеланджело предстояло долгое ожидание.

«Это войдет в исторические анналы всего мира, – писал в восхищении венецианский посланник Джироламо Липпомано в своей реляции из Мирандолы через несколько недель после того, как Юлий восстал со смертного ложа. – Папа прибыл в военный лагерь сразу после болезни, в такую снежную и холодную пору, в январе. Историкам будет о чем поведать!»

Может, событие и заслуживало внесения в анналы, однако поход на Мирандолу начался не слишком удачно. Кардиналы и посланники, все еще ошарашенные планом папы, умоляли его передумать, однако папа им не внимал. «Юлия не останавливало даже то, – писал хронист Франческо Гвиччардини, – что это совершенно недостойно его сана: не пристало римскому понтифику лично вести армию на христианские города». Итак, в морозном воздухе запели горны, и 6 января Юлий выдвинулся из Болоньи, изрыгая такие проклятия, что Липпомано не хватило духу перенести их на бумагу. Ко всеобщему изумлению, он также начал скандировать: «Мирандола, Мирандола!»

Альфонсо д’Эсте был готов к встрече. Папа со своей свитой миновал Сан-Феличе, в нескольких километрах от Мирандолы, и тут Альфонсо устроил ему засаду, стремительно переместив орудия по глубокому снегу на санках, изобретенных каким-то сметливым французским артиллеристом. Юлий поспешно отступил, укрывшись за мощными стенами замка Сан-Феличе. Воины Альфонсо преследовали его по пятам; чтобы избежать плена, папа даже вынужден был соскочить с носилок и поучаствовать в опускании замкового моста – «деяние мудрого человека, – отметил французский хронист, – ибо, если бы он задержался, чтобы произнести „Отче наш“, его бы обязательно схватили».

Однако Альфонсо и его бойцы решили не развивать успех, а едва они отошли, папа вновь пустился в дорогу. После недолгого переезда он остановился на ферме в нескольких стах метров от стен Мирандолы – сам обустроился в доме, а кардиналам предоставил драться за место в конюшне. Зима, смягчившаяся было, дохнула с новой силой. Реки замерзли, прошел новый снегопад, на равнине свирепо свистал ветер – в итоге Франческо Мария отнюдь не рвался в битву. Он засел в хлопающей на ветру палатке, играя с сослуживцами в карты и безуспешно пытаясь спрятаться от дяди. Папа не стал этого терпеть. С непокрытой головой, в одном лишь отнюдь не теплом папском облачении, он объехал лагерь верхом, изрыгая проклятия и требуя как следует расставить орудия. «Судя по всему, он окончательно поправился, – писал Липпомано. – В нем сила гиганта».

Осада Мирандолы началась 17 января. Накануне в папу, стоявшего рядом с фермой, едва не попала пуля, выпущенная из аркебузы. В ответ он перебрался еще ближе к месту военных действий, обосновавшись в поварне монастыря Санта-Джустина, прямо под стенами, – оттуда он мог командовать артиллеристами, которые осыпали укрепления пушечными ядрами. Некоторые из их орудий, а возможно, и другие боевые приспособления, такие как осадные лестницы и катапульты, были спроектированы Донато Браманте. Архитектор бросил все свои римские проекты и, помимо чтения папе Данте, был занят изобретением «хитроумных вещей величайшей важности», предназначенных для осады.

На второй день артиллерийского обстрела папа повторно разминулся со смертью – ядро влетело в стену поварни, ранив двоих его слуг. Он возблагодарил Богоматерь за то, что она отвела удар, а ядро сохранил на память. После этого ядра так и посыпались на Санта-Джустину – венецианцы даже подозревали, что собственные воины Юлия тайно сигнализируют пушкарям из Мирандолы, где именно он находится, в надежде, что массированный обстрел заставит его отступить. Однако Юлий объявил, что скорее получит пулю в лоб, чем сделает хотя бы шаг вспять. «Французов он ненавидит сильнее прежнего», – отметил Липпомано.

Мирандола недолго выдерживала этот свирепый натиск и через три дня сдалась. Папа торжествовал. Ему так не терпелось оказаться в покоренном городе, что он велел поднять себя на стену в корзине: защитники насыпали за воротами груды земли и их было не открыть. Солдатам было дано разрешение грабить невозбранно, а Франческа Пико, графиня Мирандола, тут же была отправлена в изгнание. Впрочем, папе этой победы оказалось недостаточно, и он тут же начал скандировать: «Феррара! Феррара! Феррара!»

Единственным утешением Микеланджело могло служить то, что работы над Станцей делла Сеньятура в отсутствие папы замедлились тоже. Впрочем, Рафаэль, в отличие от Микеланджело, не бегал за папой. Проявив свойственную ему деловую сметку, он воспользовался паузой и набрал новых заказов – например, на изготовление серебряных подносов для Агостино Киджи, сиенского банкира, покровителя Содомы. Голубоглазый рыжеволосый Киджи был одним из самых богатых людей в Италии, и у него были на Рафаэля и более серьезные виды. Примерно в 1509 году он начал строить себе дворец на берегу Тибра. Виллу Фарнезина, спроектированную Бальдассаре Перуцци, должны были украсить роскошные сады, залы со сводчатыми потолками, домашний театр и лоджия с видом на реку. Кроме того, планировалось, что там будут самые лучшие фрески в Риме. Для украшения стен и потолков Киджи нанял и Содому, и молодого венецианца по имени Себастьяно дель Пьомбо, бывшего ученика Джорджоне. Поставив себе цель нанимать только величайших мастеров, он пригласил и Рафаэля, и в какой-то момент 1511 года тот начал подготовительные работы для росписи одной из стен просторного зала на первом этаже виллы: фреска должна была изображать триумф Галатеи – тритоны, купидоны и прекрасная морская нимфа, влекомая по волнам парой дельфинов.

Впрочем, работ в Ватикане Рафаэль не бросил. Завершив «Афинскую школу», он перешел к росписи стены, которая выходила окном на Бельведер, – той самой, вдоль которой предполагалось разместить шкафы с принадлежащим Юлию собранием поэтических книг. На этой стене была написана фреска, которая теперь известна как «Парнас». В «Диспуте» изображены знаменитые богословы, в «Афинской школе» – выдающиеся философы, в «Парнасе» же представлены двадцать восемь поэтов, как древности, так и современности, – они собрались вокруг Аполлона на горе Парнас. Среди них – Гомер, Овидий, Проперций, Сафо, Данте, Петрарка и Боккаччо – все в лавровых венках; они беседуют, делая выразительные жесты, которые так раздражали Мартина Лютера.

Рафаэль изобразил не только мертвых, но и живых поэтов – по словам Вазари, их он писал с натуры. Среди этих великих оказался Лудовико Ариосто, неудачливый посланник Альфонсо д’Эсте, набросок с которого Рафаэль сделал еще до того, как летом 1510 года поэт бежал из Рима под угрозой утопления в Тибре. Ариосто отблагодарил Рафаэля, назвав его в «Неистовом Роланде» «честью Урбино» и одним из величайших живописцев своего времени.

Если в «Диспуте» и «Афинской школе» представлено почти исключительно мужское общество, в «Парнасе» присутствуют и женщины, в том числе Сафо, великая поэтесса с Лесбоса. Рафаэль, в отличие от Микеланджело, часто использовал натурщиц. Согласно ходившим в Риме слухам, однажды он потребовал, чтобы ему позировали обнаженными пять первых красавиц города, дабы он мог взять от каждой самое лучшее – у одной нос, у другой глаза или бедра и так далее – для создания портрета идеальной женщины (подобную же историю Цицерон рассказывает про греческого живописца Зевксиса). Впрочем, когда дошло до изображения Сафо, Рафаэль удовольствовался чертами только одной прекрасной римлянки – считается, что образ великой поэтессы вдохновлен его соседкой по Пьяцца Скоссакавалли, известной куртизанкой Империей. Пока Микеланджело таскался по замерзшим дорогам Италии, пытаясь вытрясти из папы свои дукаты, Рафаэль, похоже, наслаждался роскошью дворца Агостино Киджи на Тибре и обществом самой красивой женщины Рима.

После победы над Мирандолой папа не пошел на Феррару. Он, как всегда, полагал лично возглавить поход, однако на реке По собирались французские подкрепления, и он боялся, что в случае провала экспедиции попадет в плен. Поэтому 7 февраля он вернулся в Болонью на санях, которые по глубокому снегу тащил бык. Скоро и Болонья оказалась под угрозой французского вторжения, так что всего через неделю Юлий двинулся на санях дальше, в отстоящую на восемьдесят километров Равенну на побережье Адриатики. Здесь он задержался почти на три месяца, строя планы наступления на Феррару, а свободные часы проводя на берегу и наблюдая, как маневрируют на сильном ветру галеры. В марте в Равенне случилось небольшое землетрясение, которое было истолковано как дурной знак, однако это не сломило дух Юлия. Не подействовали на него и проливные дожди, из-за которых разлились реки и пруды вышли из берегов.

Поскольку папы поблизости не было и поднимать дух войск было некому, наступление на Феррару скоро захлебнулось и угасло. Пытаясь переломить ситуацию, в первую неделю апреля Юлий вернулся в Болонью. Здесь он принял посланника императора Максимилиана, который просил, чтобы папа замирился с французами и пошел войной на венецианцев, а не наоборот. Посольство ничем не кончилось, равно как и очередная попытка примирения сторон. Дочь Юлия Феличе попробовала наладить отношения отца с Альфонсо д’Эсте, предложив брак между своей новорожденной дочерью и новорожденным сыном герцога. Юлию эта мысль не понравилась – он отправил Феличе домой к мужу, не церемонясь в выражениях и порекомендовав заниматься своим шитьем.

Пришел март, погода улучшилась. Французская армия второй раз подошла к Болонье, и Юлий второй раз ускользнул в Равенну. Франческо Мария и его воины попытались сделать то же самое, бежав от противника в такой позорной панике, что все пушки, равно как и весь багаж, остались брошенными на поле боя и попали в руки французов. Безоружная Болонья вскоре пала, и Бентивольо вернулся к власти после почти пяти лет изгнания. Что удивительно, неприятные новости не повергли папу в обычный для него приступ ярости. Он спокойно сообщил кардиналам, что во всем повинен его племянник и что Франческо Мария поплатится за это жизнью.

У Франческо Марии были иные представления о том, кто должен расплачиваться за поражение. Он сваливал вину на кардинала Алидози, которого в 1508 году папа назначил легатом в Болонье. Будучи безжалостным правителем, Алидози нажил в Болонье врагов не меньше, чем до того в Риме, и вызывал у населения столь сильную неприязнь, что оно только и мечтало о возвращении Бентивольо. Когда город пал, Алидози, переодевшись, бежал через ворота – причем болонцев он боялся даже больше, чем французов.

И кардинала Алидози, и Франческо Марию вызвали в Равенну – на доклад к папе. Они прибыли туда 28 мая, через пять дней после Юлия. Так уж случилось, что они встретились на Виа Сан-Витале – Алидози был верхом, Франческо Мария – пешим. Кардинал улыбнулся и отсалютовал молодому человеку. Франческо Мария ответил далеко не столь же сердечно. «Так ты наконец здесь, предатель? – вопросил он. – Получи же награду!» Выхватив из-за пояса кинжал, он вонзил его в Алидози, тот упал с лошади и час спустя скончался от раны. Последние его слова были таковы: «Я пожинаю плоды своих проступков».

Новости о хладнокровном убийстве Алидози очень многими были встречены с неприкрытым восторгом. Париде де Грасси даже возблагодарил Господа за гибель кардинала. «Боже Всемогущий, – записал он на радостях в дневнике, – сколь справедлив Твой суд и сколь признательны мы должны быть Тебе за то, что Ты воздал лживому предателю по заслугам». Один лишь папа скорбел об утрате человека, который когда-то был его лучшим другом, «терзаясь и вопия к Небесам и рыдая от горя». Отказавшись от своих завоевательных планов, он потребовал, чтобы его отвезли обратно в Рим.

Но тут возникли еще более серьезные проблемы. По пути назад в Рим скорбящий папа обнаружил, что к дверям одной из церквей в Римини прикреплен документ, где сообщалось, что Людовик XII и император Священной Римской империи требуют созыва церковного собора. Соборы были делом серьезным. На них приглашали всех кардиналов, епископов и влиятельных прелатов, на этих внушительных ассамблеях вырабатывали новые церковные правила, а существующие видоизменяли или реформировали. Проводились соборы редко, но, как правило, они имели далекоидущие цели и последствия – иногда, в частности, и низложение правящего папы. Одним из недавних примеров являлся Констанцский собор 1414 года, положивший конец Великому расколу (сорокалетнему периоду существования двух пап-соперников, в Риме и Авиньоне): он сместил антипапу Иоанна XXIII и избрал Мартина V. И хотя Людовик XII утверждал, что задача собора – решение внутренних проблем Церкви и подготовка крестового похода против турок, все понимали, что истинная цель – сместить Юлия и посадить на его место кого-то другого. Если Констанцский собор положил конец Великому расколу, новый собор, который должен был собраться 1 сентября, угрожал его возобновить.

После потери Болоньи и гибели кардинала Алидози никто из папских советников не решался сообщить ему последние новости. Соответственно документ, прикрепленный к дверям церкви, стал для папы полным сюрпризом. Он только что утратил влияние над Болоньей, а теперь ему грозили еще и утратой духовной власти.

Мрачна была процессия, которая 26 июня втянулась в ворота Порта дель Пополо и вступила в Рим. Папа остановился в Санта-Мария дель Пополо, отслужил мессу и повесил над алтарем на серебряной цепочке пушечное ядро, которое Богородица отвела от него под Мирандолой. После этого процессия под палящим солнцем двинулась к собору Святого Петра. «Тем и завершился поход, тягостный и бессмысленный», – вздыхал Париде де Грасси. Целых десять месяцев прошло с того дня, когда папа отправился в поход против французов. Вернувшись, он проехал в полном папском облачении по Виа дель Корсо – все еще при седой бороде. Было ясно, что в ближайшее время он ее не сбреет.