В 1967-м Мухаммеду Али было двадцать пять лет. Чемпион мира в тяжелом весе, самый узнаваемый спортсмен на земле, самый известный мусульманин Америки и самый видный противник войны во Вьетнаме. Он был одержим автомобилями, домами и деньгами. Ему не терпелось найти новую жену, но больше всего он говорил о расовых проблемах. Эта тема разжигала в нем настоящий огонь.

«Представьте дом, охваченный пламенем, – сказал он Джеку Олсену, белому репортеру из Sports Illustrated. – Вы спите рядом с любимым человеком. – Али изобразил храп. – Вы открываете глаза и видите, что дома пожар. Ваша супруга все еще спит, – он снова изобразил свист и храп, – и вы видите бурлящую лаву и огненную балку, которая вот-вот упадет на вашу любимую, вы вскакиваете с кровати. Вы убегаете из дома, не разбудив жену! Выбежав на улицу, вы говорите [он сложил руки и посмотрел в небо]: “О, Господи, что я натворил? Я был таким эгоистичным и жадным, беспокоился о себе и оставил свою супругу внутри. Она, вероятно, мертва [ломая руки], дом обрушился”».

Он сделал драматическую паузу.

«А потом в последний момент она выходит и смотрит вам в лицо! Вам кажется, что она сейчас убьет вас. Как бы вы поступили, если бы кто-то оставил вас в горящем доме? И она говорит: “Черт возьми, почему ты меня не разбудил? Почему ты позволил мне остаться в этом доме? [Кричит] Дом был в огне! Ты чуть не оставил меня на верную смерть!..”»

«Именно так ведут себя белые американцы. Дом горел в течение 310 лет, и белые позволяли черным спать. Негров линчевали, убивали, насиловали, сжигали, возили по всему городу, приковав цепями к машине, заливая их раны алкоголем и скипидаром. Вот почему негры сегодня преисполнены страха. Этот страх закладывали в них с самого детства. Представьте себе! Двадцать два миллиона негров в США, которые страдали и сражались в войнах, подвергаются обращению настолько плохому, что обычный человек и представить себе не может… Голодные, без еды, ходят по улицам босиком, существуют на пособие, живут в благотворительных учреждениях и богадельнях. 22 миллиона работяг, которые верно служили Америке, несмотря ни на что, любят своего врага и позволяют ему спускать на себя собак и унижать».

Эти слова были сильными и пророческими. Вместе с тем взгляды Али могли быть переменчивыми и даже нелепыми, но далеко не это делало его особенным. Куда важнее, сколько людей его слушали. Журналисты записывали его фразы. Последователи Элайджи Мухаммада слушали его лекции несколько раз в месяц в мечетях по всей стране. Информаторы ФБР делали записи и отправляли их в штаб-квартиру в Вашингтоне, округ Колумбия.

«Если бы полная интеграция принесла счастье как белым, так и черным, я бы всецело поддержал ее, – сказал он одному журналисту. – Если бы полное разделение, когда каждый человек за себя, сделало бы их счастливыми, я бы принял это. Я готов согласиться со всем, лишь бы люди не стреляли друг в друга, не прятались в кустах, не подрывали друг друга, не убивали, не бунтовали. Но я не верю, что полная интеграция будет работать».

Боксеры – профессиональные бунтари. Им разрешено участвовать в насилии, которое недопустимо для других людей. Им разрешено быть дикарями. Али просто перенес эти качества за пределы ринга. Он хотел воплотить в жизнь все, о чем говорил, и каждое его действие несло в себе протест. При каждом удобном случае он заявлял, что его не заставят молчать: он будет драться, повышать голос, говорить, что у него на уме, действовать без промедлений, он станет мировым бунтарем-чемпионом-тяжеловесом. Как и у многих, его жизнь была лишена глубины: он делал карьеру в сфере развлечений, покупая больше автомобилей, чем мог водить, и все же им руководил бунтарский дух, что отчасти искупает его легкомысленное поведение. Вот почему его отказ от военной службы привлек столько внимания и вызвал мощную волну возмущения – потому что все в существовании Али оскорбляло большинство белых американцев: его цвет кожи, его хвастовство, его религия, и теперь к этому добавилось отсутствие в нем патриотизма. Впервые за почти сорок лет журнал «The Ring», своеобразная «библия бокса», отказался присудить титул «Бойца года» под предлогом того, что претендент на это звание (который по-прежнему упоминался в журнале под именем Кассиуса Клея) «недостоин быть примером для молодежи Соединенных Штатов».

Похоже, что критика не задевала Али, поскольку он не верил в справедливость Америки. По его словам, проблема восходила к временам рабства: «Нас привезли сюда не для того, чтобы мы стали полноправными гражданам белой Америки. Их план состоял в том, чтобы мы работали на них и радовались этому. Они разводили нас как скот, чем больше, тем лучше. Большого черного раба называли баксом. “Эта негритянка-рабыня может рожать пятнадцать детей в месяц!” И как только ребенок рождался, его разлучали с матерью. Так и появлялся на свет “негр”. Рабство было у него в голове. Сегодня эти люди населяют Америку». Он задавался вопросом, как, с учетом всего этого, чернокожий в Америке может рассчитывать на справедливое обращение? «Когда вы целиком и полностью доверяете себя и свое будущее посторонним людям, вас ждут разочарование и обман. Меня вам не разочаровать. Вы не можете меня обмануть, если я ничего от вас не жду».

Али простыми словами озвучил то, что чувствовали многие афроамериканцы: им никогда не видать справедливого обращения, поскольку это невозможно из-за условий, которые были издавна навязаны им. Даже у тех черных, которые мало интересовались боксом и ничего не знали о законе, было стойкое ощущение, что Али был жертвой предрассудков. Но именно его ответы, а не его жертвенность, сделали его героем. Именно его отказ подчиняться, когда правительство и федерации бокса грозились наказать его. «С ростом под два метра и весом в 220 фунтов, какими бы красавчиком он ни был, Мухаммед Али являлся черным героем на американском пейзаже, который вдохновил ряд других черных героев, – писал журналист Джилл Нельсон. – Прямолинейный, смешной, невероятно мужественный, мечта чернокожих женщин, Али не терпел дерьма от белого человека и жил для того, чтобы рассказать свою историю».

Позиция Али против войны во Вьетнаме сделала его символом протеста против войны, в которой чернокожие люди умирали с ужасающе непропорциональной скоростью. 22 процента всех смертей на полях сражений приходились на чернокожих, при том, что чернокожее население США составляло только 10 процентов. Почему Америка тратила деньги и разбрасывалась жизнями во имя свободы в далекой стране, но сопротивляясь делу свободы на родине? В конце концов, почему интересы чернокожих американцев расходились с интересами нации в целом? Али поднимал эти животрепещущие вопросы на фоне разворачивающихся антивоенных протестов.

Мартин Лютер Кинг начал выступать против войны во Вьетнаме, хотя лидеры «Конференции христианских лидеров Юга» были обеспокоены тем, что позиция Кинга только разозлит президента Джонсона и навредит движению за гражданские права. Кинг обдумывал резкое изменение курса «Конференции». После своей неудачной кампании против сегрегации жилья в Чикаго в 1966 году и ужасных беспорядков в Детройте и Ньюарке летом 1967 года лидер движения за гражданские права заявил, что только «радикальная моральная хирургия» может спасти американское общество. Кинг опасался, что, если не предпринять решительных и своевременных мер против войны, дискриминации и притеснения правительством бедных, Америка превратится в фашистское полицейское государство во главе с правыми. Кинг намеревался возглавить более радикальное движение, и протест против войны во Вьетнаме станет краеугольным камнем его новой риторики.

По словам Эндрю Янга-младшего, исполнительного директора «Конференции», позиция Али, возможно, сыграла свою роль в решении Кинга публично выступить против войны. «Примерно в то же время, когда Мухаммед публично отказался проходить военную службу по соображениям совести, Мартин начал говорить: “Я не могу сегрегировать свою совесть”, – вспоминает Янг. – Я не сомневаюсь, что они оказали друг на друга некоторое влияние, связывая вопросы совести и войну во Вьетнаме».

В редакционной статье New York Times говорилось, что боксер «может стать новым объединяющим символом противодействия войне во Вьетнаме. В Гарлеме, крупнейшем негритянском гетто страны, наблюдались признаки… что отказ Клея от военной службы оказывал значительное эмоциональное воздействие, особенно на молодежь».

Том Уикер из The New York Times задался вопросом, что произойдет, если тысячи американцев последуют примеру Али и откажутся принимать участие в войне. «Дело в том, – писал Уикер, – что он занял категоричную позицию гражданского неповиновения; он отказывается подчиняться закону большинства на основании своих личных убеждений, прекрасно осознавая последствия… Подумайте, что произойдет, если все молодые люди призывного возраста займут одинаковую позицию!» Ответ на этот вопрос пришел от Менделя Риверса, председателя Комитета палаты представителей по делам вооруженных сил, который сказал, что если Али, «этот громкий рупор черной мусульманской власти», добьется отсрочки, полномочия президента по развертыванию вооруженных сил будут подорваны волной двуличных отказников. Конгрессмен США Роберт Майкл из Иллинойса также осудил Али, заявив: «В то время как тысячи наших лучших молодых людей сражаются и умирают в джунглях Вьетнама, этот здоровяк наживается на своих убогих схватках. Очевидно, Кассиус будет сражаться с кем угодно, кроме вьетконговцев». Али называл себя величайшим, но Майкл сказал: «Я уверен, что в историю он войдет как самый недостойный из всех мужчин, которые когда-либо удостаивались почетного титула чемпиона мира в тяжелом весе».

Представители призывной комиссии тоже были взволнованы и жаловались, что Али усложняет их работу. Один из них, Аллен Рорер, председатель призывной комиссии в Калкасье-Пэриш, Луизиана, написал генеральному прокурору США Рамзи Кларку, что члены его комиссии «серьезно рассмотрят вопрос об отставке», если против Али «не будут предприняты быстрые и решительные действия».

Али назвал себя мусульманским проповедником, заявляя, что 90 % своего времени он проповедовал и 10 % занимался боксом, но он никогда не имел официального статуса имама или какого-либо другого звания в «Нации ислама». На самом деле Элайджа Мухаммад четко обозначил, что Али не был священником, согласно сообщению ФБР от 17 марта 1966 года, обнародованному полвека спустя. Согласно записке, Элайджа сказал другому члену «Нации ислама», что Али может принять участие в предстоящем мероприятии «Нации ислама», но не удостоится специального обращения или почестей. «Он может прийти, – сказал Элайджа. – Это его дело. Никто не запрещает ему приходить на встречу. Но он не встанет за трибуну. Он не проповедник… Он будет говорить только то, что я велю ему сказать, и только с моего позволения».

Тем не менее Али продолжал называть себя проповедником, и официальные лица «Нации ислама» никогда публично не отрицали этого. ФБР предположило, что Элайджа Мухаммад позволил Али назвать себя проповедником «из-за его публичной ценности». Нация также помогла Али найти адвоката, Хейдена Ковингтона из Нью-Йорка, который успешно защищал членов Свидетелей Иеговы от обвинений в уклонении от военной службы. Ковингтон и «Нация» добились подписанных заявлений от почти четырех тысяч человек, большинство из которых являлись членами «Нации ислама», подтверждающих, что Али был проповедником на полную ставку. Адвокат также попросил Анджело Данди подписать заявление, подтверждающее, что бокс являлся «побочным заработком Али», а проповедь – его «основная работа или призвание». В письме, адресованном Али, Ковингтон писал: «Я сказал Достопочтенному Элайдже Мухаммаду, что мы будем сражаться с ними до тех пор, пока ад не заледенеет, и в конце концов мы спляшем победный танец на льду».

Первый судья, который заслушал дело Али, подтвердил правомочность его требований отказаться от военной службы по соображениям совести. Но Апелляционный совет Министерства юстиции, вероятно, опасаясь цепной реакции, о которой предупредил Том Уикер из The New York Times, отклонил рекомендацию судьи, заявив, что отказ Али от прохождения военной службы основан на вопросах политики и расы, а не на моральном неприятии войны. Совет постановил, что Али должен был служить или отправиться в тюрьму. В марте он получил распоряжение явиться в следующем месяце на призывную комиссию в Хьюстоне.

Пока его адвокаты вели сражение, Али готовился к другой схватке, в которой он точно знал, как победить. 22 марта 1967 года, после минимальных тренировок, он вышел против Зоры Фолли в «Мэдисон-сквер-гарден». Фолли было почти тридцать шесть лет, и он обладал рекордом в семьдесят четыре победы, семь поражений и четыре ничьи. Даже Али не мог найти причину, чтобы разозлиться на Фолли, отца восьми детей, ветерана боевых действий в Корейской войне и одного из самых добрых и покладистых мужчин в боксе. За несколько минут до боя у Али спросили, что он сделает, если проиграет. Он без колебаний ответил: «Уйду из спорта. Прямо сегодня».

В начале боя Али казался скучающим, словно хозяин, которому так наскучил его гость, что он утруждался принимать участие в беседе. В первом раунде он нанес по противнику два удара, во втором раунде – три и в третьем – шесть. Он прыгал по рингу, будто его главной целью было сжечь как можно больше калорий. Фолли нанес несколько хороших ударов, но едва ли они беспокоили Али.

В четвертом раунде зрители взволнованно зашумели, когда Али отправил противника в нокдаун. Но Фолли поднялся с мата, прежде чем рефери сосчитал до десяти и дал сдачи, нанеся лучшие удары в бою. В пятом Али атаковал ровными, болезненными джебами. В шестом он скармливал своему противнику то же самое блюдо, только увеличив порцию. Седьмой раунд отличался от предыдущих. Али больше не было скучно. Он наступал на Фолли, нанося сильные удары справа и левые хуки вместо джебов. Это сделало его уязвимым, и Фолли ответил одними из своих лучших ударов за матч. Али принял это наказание как неизбежное зло боксерского бизнеса и снова наступил. В середине раунда Али повернул туловище и замахнулся правой рукой, врезав Фолли по левой щеке. Али снова замахнулся, нанеся тот же удар, приземлившийся на то же самое место на щеке Фолли, и увидел, как боец-ветеран упал лицом вниз, распластавшись по мату, как пьяница на тротуаре.

Когда телеведущий добрался до Али, чемпион стоял с братом по одну руку, Гербертом Мухаммадом по другую и своим отцом позади. Али улыбался: «Прежде всего я хочу сказать Ас-саляму алейкум нашему дорогому любимому лидеру и учителю достопочтенному Элайдже Мухаммаду. Сегодня я чувствую себя превосходно и благодарю ему за его благословения и молитвы».

«А теперь давайте обсудим бой», – сказал ведущий.

Али, как всегда, хвастался, что покинул ринг без единой царапины. Он описал свой нокаутирующий удар, а затем пригласил к камере своего отца. «Я хочу сказать, что он величайший боец всех времен, – сказал сияющий от счастья и прилизанный Кэш Клей. – Я говорю это не потому, что он мой сын».

Зора Фолли, самый беспристрастный судья из всех, пришел к тому же выводу, что и Кэш Клей, когда смог подняться с ринга и прийти в себя. «Он умен, – сказал Фолли. – Самый хитрый боец, которого я видел. У него на счету двадцать девять боев, но кажется, что все сто. Он мог бы написать книгу о боксе, и любой, кто вознамерится бросить ему вызов, должен будет сначала прочитать ее». Он продолжил: «Невозможно подготовить себя к тому, что он вытворяет. Движения, скорость, удары, способность менять стиль всякий раз, когда вы думаете, что раскусили его… у этого парня свой собственный почерк. Сегодня он на голову выше любого бойца. Как с ним могут справиться такие старые бойцы, как Демпси, Танни или кто-либо еще? у Луиса не было бы шанса – он был слишком медленным. Марчиано не смог бы добраться до него и нипочем не ушел бы от джеба Али».

Наконец-то Али получил уважение, которого, по его словам, заслуживал с возраста двенадцати лет. Что еще важнее, в мире бокса не оставалось противников, которые могли бы бросить ему вызов. Ходили разговоры о матче-реванше с Чувало или Паттерсоном, а на горизонте маячил один молодой боец по имени Джо Фрейзер, который получил золотую медаль на Олимпиаде 1964 года и ни разу за четырнадцать боев не познал поражения. Но на тот момент было невозможно представить, чтобы кто-нибудь смог одолеть Али.

Самой большой и реальной угрозой для него была тюрьма.

«Со страниц спортивных колонок я перебрался на передовицы, – сказал он. – Я хочу знать, как поступить правильно, какой след будет достойно смотреться в истории. Аллах проверяет меня. Я отказываюсь от своего титула, своего богатства, быть может, даже от своего будущего. Многие великие люди прошли проверку своих религиозных убеждений. Если я пройду это испытание, я стану сильнее, чем когда-либо… Все, чего я хочу – это справедливости. Воздаст ли мне ее история?»