Теперь Кассиус Клей был серьезным претендентом на чемпионским титул, занимал четвертое место в мире среди тяжеловесов, слава о нем шагала по стране, а его путь к чемпионату был свободен. Все, что ему оставалось делать, это продолжать говорить и побеждать.

Он отметил свой двадцать первый день рождения за завтраком в отеле «Шервин» в Питтсбурге вместе со своей матерью, отцом, братом и дюжиной местных репортеров с прессы, радио и телевидения. Он прибыл в Питтсбург, чтобы подготовиться к следующему бою против Чарли Пауэлла, гиганта, который не только боксировал, но и играл в обороне команд Национальной футбольной лиги «Окленд Рэйдерс» и «Сан-Франциско Форти Найнерс». Пауэлл был крупнее и опытнее, чем Клей, но Кассиус не преминул выразить свою обычную уверенность перед собравшимися. После поражения Арчи Мура Клей заявил, что не выйдет на ринг, пока Флойд Паттерсон или Сонни Листон не согласятся сразиться с ним. Что он докажет, одолев, как он выразился, «кучку бомжей»? Но он передумал и согласился сразиться с Пауэллом только потому, что этот бой сулил легкие деньги и он хотел поддерживать себя в форме, ожидая своего участия в чемпионате. На этот раз Клей предсказывал ранний нокаут.

Часть доходов от боя шла на помощь семьям тридцати семи шахтеров, которые погибли месяцем ранее в результате трагедии в округе Грин. Кассиус волновался, что плохая погода отпугнет зрителей и повлияет на сборы. «Я слышал об этом взрыве в шахте, – сказал он. – Поэтому я хотел бы привлечь большую толпу. По этой же причине я продлю бой до пяти раундов. Я не хочу, чтобы кто-нибудь пропустил бой, так что ранний нокаут отменяется».

Принесли торт и мороженое. Клей задул свечи.

«Они пришли посмотреть, как Кассиус падет, – продолжил он, обращаясь к самому себе в третьем лице. Возможно, то был признак нарциссизма или таким образом Клей хотел утрированно показать себя объектом, подлежащим уничтожению. – Но Кассиус не падет, потому что он нужен боксу». Он был прав. По крайней мере, у представителей СМИ были основания полагать, что он был прав. Со времен Рокки Марчиано – волосатая грудь, сильный кулак, американец до мозга костей – бокс превратился в скучное зрелище. Гангстеры управляли спортом, и слишком много бойцов смахивали на выходцев из гетто, а не на героев. Листона угораздило быть и выходцем из гетто, и чернокожим, что сделало его самым непопулярным чемпионом в супертяжелом весе со времен Джека Джонсона. Его биография, опубликованная в 1963 году, так и называлась: «Чемпион, которого никто не хотел».

На стороне Клея были молодость, индивидуальность и улыбка на миллион долларов. Он был как глоток свежего воздуха в затхлом подвале. Успех окрылял и без того горячего молодого бойца. Нередко звезды могли бросаться в крайности, но каким бы необычным ни казалось поведение Клея, в нем не было явных противоречий. Он был тем, кем казался – свежим и естественным, всегда желающим большего, о чем бы ни шла речь. Конечно, спортивные обозреватели любили бы его куда больше, будь он белым, но даже так Клей оставался самым интересным и удивительным явлением в боксе за многие годы. Одни репортеры стали называть его «Кассиус газообразный», другие считали, что бойцу не хватает изящества, но почти все, кто освещал этот вид спорта, признались, что он делал бокс более интересным. Бывший чемпион Джек Демпси сказал: «Мне все равно, может ли этот малыш драться. Я за него. Он все тут расшевелил».

Среди знаменитостей, посетивших Клея в Питтсбурге, были Лен Доусон, защитник «Даллас Техас», отставной бейсболист Пир Трейнор и телевизионный актер Себастьян Кэбот. Кассиус расписывался на салфетках и вручал их всем желающим.

Спустя неделю, наутро перед боем, Клей изменил свой прогноз, заявив, что ему очень жаль, но он не может дать Чарли Пауэллу продержаться пять раундов. Он прикончит его на третьем. «Я придумал для вас заголовок, – сказал он. – “Красавец побеждает чудовище”».

Пауэлл был взрослым мужчиной в возрасте тридцати лет. Бо́льшую часть своей жизни он провел в среде профессиональных спортсменов, где молодые ребята проявляли уважение к своим старшим товарищам, а парням поменьше хватало мозгов сидеть тихо. Во время взвешивания Пауэлл с серьезным выражением сжал кулак и сунул его под нос Клею. Тогда брат Пауэлла, Арт, который также был профессиональным футболистом, начал подтрунивать над Клеем: «Сразись со мной, мальчик! Сразись со мной, и я тебя убью!»

Клей бросился вон из комнаты.

Бой поставил рекорд для Питтсбурга: 11 000 проданных билетов и 56 000 долларов выручки. Толпа болела за Пауэлла и оглушительно ревела во втором раунде, когда тот глубоко вогнал кулак под ребра Клея. Ударив Кассиуса в корпус, он оттеснил его к канату и обрушил правый в подбородок. Ошеломленный Клей был вынужден обхватить Пауэлла, чтобы найти точку опоры, но быстро выпрямился и произвел ответный выпад, от которого «голова Чарли подпрыгнула взад-вперед, словно у болванчика», как выразился один из журналистов.

Прозвенел колокол, и Пауэлл свирепо уставился на Клея: «Давай, слабак, неженка. И это ты называешь ударом?»

В третьем раунде Клей бил если не сильнее, то чаще, нанеся сорок безответных ударов в голову соперника. Пауэлл кружился и кричал, словно зверь, загнанный в угол. Кровь хлынула из его левого глаза и стекала в рот. Наконец, больше от совокупного эффекта, чем от одного удара, Пауэлл медленно сполз на мат с закрытыми глазами и ползал на четвереньках, пока рефери вел отсчет до десяти. Позже Пауэлл представил свою оценку боя: «Когда он впервые ударил меня, я подумал, что один мой удар превосходит по силе два его. Но вскоре я почувствовал, как с каждым его ударом я ослабевал, а бил он больно. Клей наносит удары так легко, что ты не чувствуешь их эффекта, пока не станет слишком поздно».

В раздевалке после боя Клей, окруженный репортерами, сбросил с себя маску воина и вновь стал веселым парнем.

«До чего же я хорош, – сказал он. – Позвольте мне одеться. Снаружи меня ждет толпа милых девчонок».

Будь Клей обыкновенным бойцом с рекордом в семнадцать побед, без потерь, против далеко не самых престижных противников, его даже не стали бы рассматривать как кандидата на титул чемпиона. Но тут весьма кстати пришлись его гонор, точные прогнозы и красивая внешность. Он создал вокруг себя шутливую и таинственную атмосферу – очень соблазнительное сочетание для СМИ. Кажется, он сам осознавал это и стал настоящим профи агрессивной рекламы во время новой эры маркетинга, когда рекламные агентства на Мэдисон-авеню находились в поисках эффектных новых способов создания брендов, продвижения знаменитостей и увеличении богатства. Маркетинг был не просто средством для достижения цели – он стал произведением искусства, отдельным продуктом и отражением общества потребления. Ни одному спортсмену в американской истории еще не довелось ощутить столь большую выгоду от раскрутки бренда, как Кассиусу Клею, и этот молодой боксер делал это без помощи агентств с Мэдисон-авеню, промоутера или бизнес-менеджера. Образ, который он создал, был одновременно романтичным и волнующим: юноша, который верил, что благодаря усердной работе сможет стать чемпионом мира в тяжелом весе, что он всего добьется – богатства, славы, женщин, машин – без компромиссов, не потеряв и капли своей крови.

Однажды, лежа в постели, Клей объяснял свою стратегию в области медиа одному репортеру из «Miami News». «Взять хотя бы репортеров из Associated press, – сказал он. – Я всегда говорю с ними. Я не позволяю им уйти. Некоторые из них отправляют материал в тридцать восемь изданий. Потом возьмем такие издания, как “Ebony” и “Jet”. Я даю им интервью. Чернокожие хотят знать обо мне… Теперь возьмем “Time”… этот журнал читает интеллигенция. Люди, которые редко ходят на бои. Они читают обо мне и хотят посмотреть на меня. Они говорят обо мне. А теперь твоя газета. Она охватывает весь Майами и Флориду. Там много людей… Меня приглашают на радио и телевидение, и я рад этому. Меня видят миллионы людей. Единственное, я отказываю этим маленьким радиостанциям, которые ставят эфир в 16:30 дня, когда никто тебя не услышит». Клей даже начал окружать себя мифами. «Я был отмечен, – сказал он одному из репортеров. – У меня была большая голова, и, лежа в колыбели, я выглядел как Джо Луис. Все так и говорили. Я нанес свой первый удар, ударив маму по лицу, и выбил ей один зуб».

В другом интервью репортер спросил, какая часть из его хвастовства была искренней, а какая – для рекламы. Насколько сильно он верил в свое вечное «я самый великий и прекрасный на свете»?

Он без промедления ответил: «Семьдесят пять процентов».

Общественность была рада услышать, что его самолюбованию был предел. Быть может, и скромность была ему не чужда?

Прежде чем отправиться в объятия красоток Питтсбурга, Клей сидел в своей гримерной с Уильямом Фавершамом, лидером спонсорской группы Луисвилла. Фавершам сообщил боксеру, что его следующий бой может состояться в марте против Дага Джонса – занимавшего третье место в рейтинге тяжеловесов – на стадионе «Мэдисон-сквер-гарден».

«Что мы за это получим?» – спросил Клей.

Фавершам ответил, что они получат гарантированную сумму в размере 35 000 долларов, или 25 процентов от общей суммы с продажи билетов, в зависимости от того, какая цифра будет больше.

Когда Клей спросил, сколько из 35 000 долларов достанется ему, Фавершам удивился. Клей знал, что по контракту ему причитается 50 процентов. Затем его как поразило. «Он не мог поделить 35 000 на два, – сказал Фавершам в интервью несколько лет спустя. – И так всегда, – продолжил он. – “Какой сейчас месяц? Через сколько месяцев наступит февраль?” Возьмем колонку в газете, например, одну из заметок Реда Смита. Мы с вами можем прочитать ее за пять минут, у него же на это уйдет полчаса. По моему мнению, у Кассиуса не было никакого базового образования, независимо от того, что там считает школьная система Луисвилла».

У Кассиуса также было странное отношение к деньгам. Он останавливался на заправке и заправлял бак на пятьдесят центов, будучи уверенным, что сэкономил, а через пару часов, когда шкала уровня топлива указывала на E, он как ни в чем не бывало снова заправлялся на пятьдесят центов.

К счастью, члены спонсорской группы Луисвилла не рассчитывали на литературные или математические способности Клея. Они инвестировали в боксера, и до сих пор он их полностью устраивал.

К концу 1962 года финансовый отчет группы спонсоров выглядел следующим образом:

Валовой доход: $88 855,76

Компенсация Клею: $44 933

Коммерческие расходы: $2 287,14

Юридические расходы: $1 867

Компенсация руководителя: $950

Транспорт: $970,60

Телефон: $1 319,83

Тренировки: $17 989,76

Расходы на покрытие безнадежных долгов: $250

В результате чистая прибыль составила 18 287,77 доллара, или 20,7 % дохода. Каждый член луисвиллской группы заработал 1 828,78 доллара, а это наглядно свидетельствовало, что их первоначальные вложения окупятся до конца 1963 года. На закрытой встрече инвесторы обсудили вопрос о продлении контракта боксера и оформлении страховки на случай, если Клей будет ранен или убит. Все в группе согласились, что их вклад был мудрым шагом, и никто не мог сказать ничего плохого о Клее. Он получил несколько штрафов за превышение скорости, лишился водительских прав и время от времени просил денежные авансы со своей зарплаты, но мужчины согласились, что такого поведения следовало бы ожидать от юнца в возрасте двадцати одного года.

Первоначально члены спонсорской группы Луисвилла не возлагали особых надежды на Клея, но теперь они осознали, что после победы над Джонсом он сможет зарабатывать значительные суммы денег. Они уже обсуждали пути приумножения дохода Клея, организовав ему появление на телевидении и в кино. Не прошло и трех лет с тех пор, как Клей выпустился из школы. Он даже не дошел до чемпионата, но он уже был одним из самых удивительных молодых боксеров в стране. Если и оставались какие-либо сомнения относительно его растущей популярности, то они были развеяны 22 марта 1963 года, когда журнал «Time» с тиражом 10 миллионов экземпляров поместил молодого бойца на обложку. Борис Шаляпин нарисовал портрет Клея, изобразив его с поднятой головой и открытым ртом; над головой Клея художник изобразил руки в боксерских перчатках, которые держали книгу стихов. В статье, написанной Ником Тиммешом, говорилось: «Кассиус Клей – это Геракл, совершивший двенадцать подвигов. Это Ясон, преследующий Золотое руно. Это Галахад, Сирано де Бержерак, д’Артаньян. Когда он хмурится, силачи вздрагивают, от его улыбки женщины падают в обморок. Тайны Вселенной превращаются в безделушки в его руках. Он вызывает гром и мечет молнии».

В начале 1960-х журналы покоряли новые творческие высоты. Авторы статей заимствовали приемы у писателей-романистов, с головой погрузившись в предмет исследования и используя драматический слог и сложные описания, чтобы оживить своих персонажей и истории. Однако журнал не рассказывал ничего похожего на эту историю. Либо Тиммеш не смог проникнуть в суть личности Клея, либо попросту не нашел там ничего интересного. В статье, которая растянулась на четыре страницы мелким шрифтом, Клей не касался расовых проблем, почти не упоминал о женщинах и мало что рассказал о своей мотивации, помимо очевидного стремления к славе и богатству. Он декламировал свои обычные нелепые стихи, хвастался, что после боя с Дагом Джонсом купит «томатно-красный Кадиллак» с белой кожаной обивкой, и приправил интервью традиционными издевательствами над своими оппонентами. О Сонни Листоне он сказал: «Это большой уродливый медведь. Я ненавижу его, потому что он такой урод». О Джонсе: «Это страшный маленький человечек! Я раздавлю его!»

Том Вулф из «Esquire» больше преуспел в раскрытии Клея, потому что журналист пришел к выводу, что его надменность была напускной и вне ринга этот боксер был не кем иным, как актером, играющим на публику. Клей сказал ему: «Мне больше не хочется заниматься боксом. Это шоу-бизнес». С этой мыслью в голове Вулф создал искусную серию зарисовок, которые показывали жизнь молодой знаменитости: Клей ослеплен видом из окна своей комнаты на сорок втором этаже отеля «Американа» в Нью-Йорке; Клей репетирует новые стихи для записи в студии Columbia Records; Клей ведет целый парад хорошеньких девушек в кафе «Метрополь»; Клей дразнит человека в ночном клубе, который попросил автограф, но не смог достать ручку; Клей предсказывает победу над Сонни Листоном за восемь раундов, но добавляет: «Если он вздумает дурить, то ляжет в пятом»; Клей имитирует акцент белого населения южных штатов; Клей ревнует, когда замечает трио уличных музыкантов, которые приковали к себе все внимание; наконец, он снова перетягивает одеяло на себя, заведя свою шарманку об уродливом медведе.

Годы спустя Вулф признался, что ему «не удалось раскусить» Клея. Вероятно, Кассиус решил не пускать журналиста в свою душу. В «Метрополе», когда белый мужчина с южным акцентом попросил у него автограф и назвал Клея «мальчиком» («Вот ты где, мальчик, распишись-ка здесь»), Кассиус пропустил это мимо ушей. Он вел себя далеко не как преданный последователь Элайджи Мухаммада.

Существовало множество тем, которые можно было обсудить с Клеем, если бы только журналисты удосужились задавать ему правильные вопросы или он сам проявлял к ним интерес. В апреле 1962 года полицейский Лос-Анджелеса застрелил безоружного члена «Нации ислама» даже после того, как мужчина выполнил приказ офицера и поднял руки. Убийство спровоцировало мощную волну протестов и вывело на передовицы газет «Нацию ислама», лидеры которой пламенно призывали чернокожих выйти на митинг. Высокопоставленные члены «Нации ислама» называли Мартина Лютера Кинга «предателем негритянского народа» за его ненасильственный подход к борьбе за равенство и говорили, что движение, основанное на сидячих забастовках и «рейсах свободы», ни к чему не приведет. В «Нации ислама» настаивали, что требовались реальные действия – возможно, даже насильственные.

Писатель Джеймс Болдуин заметил, что чернокожим мужчинам и женщинам придется побороться за справедливость. «Чернокожие этой страны, возможно, никогда не смогут прийти к власти, – писал Болдуин в «Нью-Йоркере», – но они как никогда находятся в очень хорошем положении, чтобы спровоцировать хаос и опустить занавес американской мечты».

От Клея не последовало никаких публичных комментариев по этому поводу, а журналисты, бравшие у него интервью, почти поголовно были белыми и не затрагивали острых тем. Репортеры решили, что Клей следовал по стопам Шугара Рэя Робинсона. Молодой боксер, влюбленный в свои прекрасные машины и красивую одежду, грезил о будущем с прекрасными машинами и дорогими домами. Казалось, что его самая большая претензия к американской системе заключалась в том, что Департамент безопасности Луисвилла лишил его водительских прав. Одно из своих редких замечаний о расовом вопросе он сделал, когда фотограф попытался сфотографировать его вместе с молодой белой женщиной. Клей возразил, напомнив фотографу о неприятностях, с которыми столкнулся боксер Джек Джонсон за то, что развлекался с белыми женщинами.

В ходе подготовки к бою с Дагом Джонсом в «Мэдисон-сквер-гарден» Клею пришлось приложить двойные усилия, чтобы привлечь внимание общественности. Газетчики объявили забастовку, закрыв семь нью-йоркских газет (четыре из которых так и не открылись). Бокс, где не было четких графиков, больше, чем другие виды спорта, полагался на освещение в газетах. Но Клея это не смущало. Проезжая через Манхэттен, он останавливал свою машину наугад, выходил и разговаривал со своими поклонниками. Он смеялся и шутил с телеведущим Джонни Карсоном на передаче «Tonight Show» на NBC, шокировав телезрителей, которые полагали, что боксеры должны быть большими, ворчливыми верзилами с кривыми носами, а не обаятельными голливудскими красавцами, как Клей. Он заехал в Гринвич-Виллидж и читал стихи – конечно же, оду в честь себя – в излюбленном месте битников, кофейне «Bitter End», где на сцене обычно выступали такие фолк-исполнители, как Боб Дилан и Джоан Баэз.

– Какого ты роста? – однажды спросил он Джонса, когда они вместе участвовали в рекламе поединка.

– Почему ты спрашиваешь? – ответил Джонс.

– Чтобы заранее знать, сколько шагов назад сделать, когда ты рухнешь в четвертом раунде, – сказал Клей.

Его ораторское мастерство и уверенность росли на глазах благодаря постоянному обмену шутками с журналистами в ходе бесчисленных интервью.

«Гарден слишком мал для меня, – жаловался он. – Где большие площадки? Вот что мне нужно. Может быть, Колизей Лос-Анджелеса… Знаете, что этот бой значит для меня? «Кадиллак Эльдорадо» томатного цвета с откидной крышей, обивкой из белой кожи, кондиционером и hi-fi. Вот что [группа спонсоров из Луисвилла] предоставит мне в качестве подарка. Можете представить, чтобы я проиграл этому страшному бродяге Джонсу, когда меня ждет такая крутая тачка?»

По сей день эта рекламная кампания остается одной из его самых удачных. За тридцать восемь лет истории проведения боксерских матчей на «Мэдисон-сквер-гарден» еще никогда все места не распродавали еще до начала боя. Последние шесть лет вообще прошли без какого-либо аншлага… до боя «Клей против Джонса» 13 марта 1963 года. Максимальная цена билета на мероприятие составляла двенадцать долларов, но спекулянты за пределами «Гардена» продавали их за сто и более долларов. Почти 19 000 фанатов собрались на арене, еще для тысяч желающих не хватило места, а 150 000 смотрели трансляцию по телевизору в тридцати трех городах.

«Я глазам своим не верил», – сказал Гарри Марксон, организатор боев в «Гардене». Учитывая забастовку газетчиков, тот факт, что бой велся не за титул чемпиона и что Джонс, со своим скромным рекордом – 21 победа, 3 поражения, 1 ничья, был далеко не Джо Луис, оставалось лишь одно объяснение такому безумному ажиотажу. Клей предложил его в стихотворной форме:

Львиная доля привлекательности бокса всегда находилась в области первобытных инстинктов. В данном случае не было никаких сомнений в том, за кого болели зрители. Они покупали билеты, чтобы увидеть, как Кассиусу Клею, этому дерзкому молодому чернокожему, дадут по губам и разукрасят его нахальное личико.

Ночью перед боем Клей не мог уснуть. В 6:30 он незаметно выбрался из отеля, чтобы посмотреть на свое имя на рекламных щитах у «Мэдисон-сквер-гарден», затем вернулся в свою комнату и проспал до 10 утра. На взвешивание он явился с липкой лентой, обмотанной вокруг рта, – шутка, которая заставила улыбнуться даже Джонса.

В 21:47, когда настал черед боя, Клей вышел на ринг и начал размахивать руками, как лопастями мельницы. Из толпы послышались громкие неодобрительные возгласы. Появление Джонса, уроженца Гарлема, сопровождалось овациями. В зале присутствовали бывшие чемпионы по боксу Джин Танни, Джек Демпси, Шугар Рэй Робинсон, Рокки Грациано, Барни Росс и Дик Тайгер, а также такие знаменитые фигуры, как бейсболист Джеки Робинсон, теннисистка Алтея Гибсон, дипломат Ральф Банч, активист Малкольм Икс, ресторатор Тутс Шор и актриса Лорен Бэколл.

Пробили в гонг, мужчины смерили друг друга взглядами и на протяжении минуты обменивались легкими джебами, после чего Джонс вмазал Клею по голове своим правым хуком, который отшвырнул Кассиуса на канаты. Толпа возбужденно завопила, желая увидеть падение Кассиуса. Но непостижимым образом Клей отскочил от канатов, восстановил равновесие и продолжил драться. Он использовал джебы, чтобы держать от себя подальше низкорослого и более легкого соперника.

Ко второму раунду Клей снова стал самим собой: неуловимый боец, который наносил больше урона, чем получал. Он держался на подушечках стоп, подпрыгивал, словно большой резиновый шар, перемещался из стороны в сторону, двигая своими широкими точеными плечами влево и вправо, из-за чего было практически невозможно предсказать, когда он выдаст свой молниеносный джеб. Его глаза становились шире, когда он уворачивался от удара противника, а щеки надувались и выталкивали воздух, когда он шел в атаку. На четвертый раунд, когда Клей пообещал закончить бой, у Джонса были другие планы – он обрушил на Кассиуса мощные левые хуки, из-за чего голова молодого бойца пошла кругом. С трибун слышались насмешки: «Проучи этого хвастуна!»

Создавалось впечатление, что у Джонса был шанс. Впервые самобытный боксерский стиль Клея сделал его уязвимым. Опустив руки по бокам, Клей не мог удержать Джонса от метания хуков в голову. Попытки Клея уводить корпус от ударов, а не нырять под них, выводили боксера из равновесия и делали легкой мишенью для участившихся атак Джонса. Тем не менее Джонс не мог закончить работу. На каждый его удар Клей наносил ответный, иногда по два удара к одному. К шестому раунду оба мужчины выглядели обессиленными.

К концу седьмого раунда Анджело Данди был убежден, что его боец отставал по очкам. Возможно, на тренера повлияла толпа, которая более живо реагировала на удары Джонса, чем на удары Клея.

«Можешь распрощаться с этим томатным “Кадиллаком”!» – закричал Данди на Клея.

Может быть, слова тренера повлияли на него: в восьмом раунде Клей держал руки высоко и атаковал, нанеся 21 удар – больше, чем в любом другом раунде того боя. В девятом раунде он улучшил свой результат, доведя количество ударов до 22, а в последнем слетел с катушек, выдав 101 сокрушительный удар, и 42 из них достигли цели. В том же раунде Джонс сделал лишь 51 удар, и только 19 из них попали в противника. Почуяв опасность, Клей ринулся в полномасштабную войну, используя свой размер, силу и скорость в нападении, перед которыми зрители должны были испытывать трепет. Но как бы не так.

Когда звон гонга объявил об окончании боя, публика разразилась овациями, получив наслаждение от столь напряженной борьбы и свято веря, что Джонс одержал победу. По мнению комментаторов с телевидения, встреча могла завершиться ничьей.

Клей отправился в свой угол, игнорируя Джонса, и ожидал решения судей. Для судей и рефери битва еще не была окончена. Раздельным решением победу присудили Клею.

«Договорняк!» – взревела толпа.

Гнев затуманил им разум. Клей нанес больше ударов, чем Джонс, его удары чаще попадали в цель, и он осуществил больше перекрестных ударов, чем его соперник. Помимо этого он явно доминировал на ринге в последних двух раундах. Это был хороший тяжелый бой, и Клей завоевал впечатляющую победу, несмотря на враждебность аудитории.

Когда разгневанные фанаты начали швырять пивные кружки, программы и арахис, Клей высоко воздел руки, открыл рот и прошел по рингу, ревя в толпу.

Затем он подобрал арахис и победоносно съел его.

Человек с телевидения добрался до Клея, указал ему на камеру и спросил, не подумает ли он дать Джонсу реванш.

Клей ответил отказом: «Моя цель Сонни Листон. Мне не терпится добраться до этого большого медведя».

Более ста репортеров заполнили раздевалку Клея вместе со старыми друзьями из Луисвилла, Шугар Рэй Робинсоном, олимпийцем Доном Брэггом и звездой футбола Джимом Брауном. Кожа под левым глазом Клея распухла, и он был непривычно хмур. «Я не Супермен, – сказал он. – Если фанаты думают, что я могу сделать все, о чем я говорю, тогда они безумнее меня».

Чарльз «Сонни» Листон был одним из самых печально известных людей во всей Америке. Однако теперь, когда матч между Листоном и Клеем оставался лишь вопросом времени, многие фанаты пересмотрели взгляды на действующего чемпиона и решили, что были к нему слишком строги и по сравнению с Клеем Листон был не так уж плох. В частности, темнокожие фанаты настороженно относились к Клею, который казался чудаком, а не гордым сильным чернокожим мужчиной – достойным представителем их расы.

В своей статье в «Chicago Defender», самой влиятельной газете для чернокожих в стране, обозреватель Эл Монро оказывал поддержку Листону, заявив, что чемпион получил дурную репутацию из-за предрассудков белых репортеров. Монро привел примеры острого ума Листона и его здравых ответов на вопросы. В другой колонке Монро писал, что Листону следует отдать должное за то, что он усердно работал над собой и оставил позади криминальное прошлое.

«Фанатам нужен чемпион, с которого они могут брать пример, – писал Монро. – Сможет ли Кассиус Клей стать таким человеком за пределами ринга?» Насмешки Клея над Листоном Монро рассматривал как «неподобающее поведение для чемпиона». Он продолжил: «Будет ли Клей носить титул с должным достоинством или превратится в коронованного шута?»

Высокопарный язык статьи явно свидетельствовал о том, что титул чемпиона в тяжелом весе все еще имел большое значение для американцев. Для афроамериканцев он, вероятно, был даже важнее, ведь в 1963 году благодаря боксу они могли увидеть своих собратьев на вершине славы. Черные активисты по всей Америке организовывали акции по регистрации избирателей, шествия и сидячие забастовки ради улучшения условий жизни и продвижения идей равенства. Эти активисты напоминали людям, что уровень безработицы среди чернокожих был в два раза выше, чем среди белых. Во многих южных штатах интеграция чернокожих в школы все еще тормозилась. Осенью 1962 года первому чернокожему студенту Университета Миссисипи по имени Джеймс Мередит понадобился отряд из 320 федеральных маршалов, чтобы добраться до общежития, когда он стал первым темнокожим студентом. Президент Кеннеди призывал к спокойствию, но не смог усмирить вооруженную толпу, которая напала на федеральные войска. Историк Ванн Вудворд назвал это «повстанческим нападением на офицеров и солдат правительства Соединенных Штатов и самым серьезным вызовом Союзу со времен Гражданской войны». Беспорядки вспыхнули в Бирмингеме, штат Алабама, где полиция применила против протестующих пожарные гидранты и служебных собак. Мартин Лютер Кинг-младший и его союзники строили планы массового митинга в Вашингтоне под названием «Марш за рабочие места и свободу». Другие афроамериканские лидеры, в том числе сторонники «Нации ислама», призывали не только к маршам. По их мнению, белые американцы никогда не откажутся от власти, если черные американцы не заставят их это сделать.

Молодые активисты говорили о гордости чернокожих. Они не желали ютиться в загончиках белой Америки и мечтали, чтобы люди гордились цветом своей кожи: чем темнее, тем лучше. Кассиус Клей разочаровал некоторых из этих радикальных молодых активистов. На Листона активисты не возлагали особых надежд. Молодость, ум и открытость Клея делали его лакомым кусочком для лидеров протеста. Их смущали только полная незаинтересованность молодого боксера в вопросе гражданских прав и его привычка снисходительно выражаться о других чернокожих боксерах. В письме газете «Defender» Сесил Брэтуэйт, президент Африканского общества джазового искусства в Нью-Йорке, жаловался, что Клей отворачивается от движения и подливает масла в огонь расовых стереотипов, называя Листона большим уродливым медведем. Брэтуэйт обратился к Клею со стихотворением, которое гласило:

После боя с Джонсом Клей посетил вечеринку в честь своей победы в подвале ночного клуба «Small’s Paradise» в Гарлеме. Почетному гостю был подарен праздничный клубничный торт, который раскис из-за жары и влажности, царившей в переполненной комнате. Клей тоже раскис, измученный борьбой и нехваткой сна. Он плюхнулся на стул и изо всех сил пытался не уснуть.

Через несколько минут он извинился и удалился, сославшись на неважное самочувствие.

На следующий день он все еще был вялым. «У меня немного болит голова, – сказал он, готовясь покинуть Нью-Йорк. Суставы на правой руке распухли, ребра в кровоподтеках. – Я буду рад вернуться в Луисвилл… Мне не нравится этот большой город. Луисвилл мой дом… Там я смогу отдохнуть».

У гостиницы «Плимут» Клея поджидали красивые молодые девушки. Он согласился дать им автограф, а затем забрался в черный лимузин с водителем и двумя членами спонсорской группы из Луисвилла: Солом Катчинсом, президентом табачной компании Brown & Williamson, и адвокатом Гордоном Дэвидсоном. К ним присоединился репортер из журнала «Time». Когда лимузин проезжал через туннель Линкольна по дороге в Ньюаркский международный аэропорт, Дэвидсон показал Клею толстый контракт с агентством Уильяма Морриса, которое хотело представлять Клея, чтобы помочь ему заключать сделки в сфере телевидения и кино.

Клей был настроен скептически. «Они хотят половину выручки?» – спросил он.

«Нет, – ответил Дэвидсон, – только десять процентов. Вы платите пять, мы платим пять».

Катчинс вмешался в разговор: «Кассиус, это хорошая организация».

Клей либо не хотел довольствоваться девяноста процентами, либо не понял сути сделки. Он вспомнил слова отца, который учил, что обещания бесполезны – аванс это единственный вид оплаты, на который можно надеяться. А потом он вернулся к обсуждению Сонни Листона. «Я хочу больше денег, – сказал он. – Сейчас мы не должны мелочиться. Мы должны играть по-крупному. Нам больше не нужна эта подготовка. Теперь о нас все знают. Мы идем за Листоном и деньгами… Достанем эту большую обезьяну, этого безобразного здоровяка Листона».

Он сделал паузу, будто разговор о телевидении и кино только сейчас начал доходить до него – вместе с воспоминаниями о трепке, которую ему устроили прошлой ночью, – и продолжил тихо говорить: «Может быть, если мы сделаем достаточно появлений на публике, нам не придется столько сражаться и суетиться. Куй железо, пока горячо».

Это было удивительно. Клей в возрасте двадцати одного года, сидя в лимузине, в кои-то веки говорил о рисках бокса, о том ущербе, который этот спорт наносил телу и разуму, делился планами уйти из спорта, пока он был еще достаточно здоров, чтобы наслаждаться жизнью после бокса. Он мог петь! Он мог шутить! Он мог сниматься на телевидении и в кино! Но вскоре внимание боксера переключилось на более насущные проблемы, связанные с предстоящим авиаперелетом в Луисвилл.

«Когда в последний раз падали самолеты?» – спрашивал он в зале аэропорта, где они сидели в ожидании своего рейса. «Когда случилась последняя авиакатастрофа?» – повторил он так громко, что одному из попутчиков пришлось цыкнуть на него из опасений, что их могут снять рейса, если Клей посеет панику среди других пассажиров.

После ничем не примечательного полета Клей приземлился в Луисвилле, арендовал автомобиль и поехал в новый дом, который он недавно купил для своих родителей, на 7307 Верона-Уэй, в пригороде Монтклэр-Вилла, преимущественно населенном чернокожими, примерно в восемнадцати милях от бывшего дома семьи на Гранд-авеню. Он заплатил 10 956 долларов, согласившись на ежемесячные выплаты в размере 93,75 доллара. Кэш и Одесса Клей были в отпуске во Флориде, поэтому Руди и Кассиус остались в новом доме один. Они наняли повара, чьи услуги оплачивала спонсорская группа Луисвилла, который кормил их до возвращения матери.

На следующий день, когда к нему вернулись силы и хорошее настроение, Клей посетил офис Катчинса, чтобы обсудить контракт Уильяма Морриса. Кассиус согласился поставить свою подпись. «Имея все это, – сказал Клей, обводя рукой роскошно обставленный офис Катчинса, – ты не можешь быть мошенником. Я знаю, что ты меня не обманешь».

Затем Катчинс сказал, что у него приготовлен сюрприз для Клея: члены спонсорской группы Луисвилла дарят ему томатно-красный «Кадиллак» (или это сделает лично Катчинс, если группа не утвердит расходы), а Клею останется только оплатить налог на покупку. Катчинс спросил Клея, хочет ли он, чтобы его имя написали на машине золотыми буквами. Клей отказался, беспокоясь, что кто-нибудь из его недоброжелателей заметит имя и поцарапает машину. Кассиус был временно лишен водительских прав, но такие несущественные детали мало его беспокоили. Вскоре он направился в дилерский центр «Кадиллак» в центре Луисвилла.

«Томатно-красный “Кадиллак” с откидным верхом, я иду!» – крикнул он, распахнув стеклянную дверь и победоносно вскинув руки вверх.

Но увидев, какую машину заказал Катчинс, Клей мигом сник.

«Это не “Эльдорадо”, – сказал он. – Это совсем не “Эльдорадо”. Я не хочу ее. Мы договаривались на “Эльдорадо”. Позвоните Катчинсу и скажите, что мне не нужна эта машина».

Этот «Кадиллак» был на одну ступеньку ниже «Эльдорадо», с меньшим количеством хрома и отличался отделкой. Менеджер автосалона сказал, что может достать «Эльдорадо», но на это уйдет месяц. Клей остыл и сказал, что подождет.

Кассиус провел остаток дня, путешествуя по Луисвиллу в своем арендованном «шеви», за рулем которого сидел репортер из «Time» Ник Тиммеш, купаясь в славе и жалуясь Тиммешу, что ожидал от людей больше признания. «Я выиграл столько любительских боев и теперь побеждаю во всех этих профессиональных турнирах, что местные уже привыкли к этому, – сказал он. – Мои победы уже не имеют для них большого значения».

Устав под конец дня, он переоделся в комплект термобелья, которое использовал вместо пижамы, растянулся в гостиной перед большим телевизором, купленным для родителей, и переключал каналы, пока не наткнулся на «Шоу Энди Уильямса». Затем он выдал речь, возможно, спонтанный плод его размышлений, но, вероятнее, спланированное выступление для Тиммеша, который был рядом и записывал слова боксера: «Мои родители хорошо обо мне заботились, – сказал он. – Мой папа всегда говорил, что я стану чемпионом мира. Правила спорта научили меня правильной жизни. Моя мама была скромной и кроткой, но всегда приходила мне на помощь. Она хорошо меня воспитала. Она хорошая женщина. Я стараюсь относиться ко всем правильно и стараюсь жить правильно, и когда я умру, я уйду в лучшее место». Кассиус продолжил рассказывать историю своей жизни, перейдя к героическому олимпийскому путешествию и цитируя свои избранные ответы российским журналистам о славе Америки. «Именно экономическая зависть вызывает войны, – сказал он. – Если бы весь мир жил по законам спорта, не было бы ни оружия, ни войн».

Затем он описал, каким видел свое будущее.

«Для меня не существует такой вещи, как любовь, – сказал он. – По крайней мере, пока я сражаюсь за звание чемпиона. Но когда я получу титул, то надену рваные джинсы, нахлобучу старую шляпу и отращу бороду, и в таком виде пойду по дороге, пока не найду цыпочку, которая полюбит меня таким, какой я есть. А затем я приведу ее в свой дом за 250 000 долларов, покажу ей убранства за один миллион долларов, “Кадиллак” и двор с крытым бассейном и скажу ей: “Это все твое, милая, потому что ты любишь меня таким, какой я есть на самом деле”».

Потом он уснул.

Утром Клей вызвал своего брата, щелкнув языком. Это был их секретный сигнал, и Руди откликнулся, словно официант на звон колокольчика. Приняв поручение приготовить завтрак, Руди послушно пошел в магазин купить яйца, молоко и хлеб из цельной пшеницы. Пока брата не было, Кассиус снял рубашку и взглянул на свое отражение в каждом зеркале, что нашлось дома, делая выпады, нанося удары и останавливаясь, только чтобы полюбоваться на свой профиль. «Мммх, мммх, – удовлетворенно хмыкнул он. – О, если бы только у нас был томатно-красный кабриолет! Какое бы было зрелище!»