Одним декабрьским днем 1961 года Кассиус Клей вместе с друзьями катался на роликах на «Бродвейском роликовом катке» для черных на пересечении Бродвея и Девятой улицы в Луисвилле. Несмотря на растущую известность, он все еще был без пары недель двадцатилетним игривым юнцом, который по-прежнему наслаждался компанией старых друзей из Вест-Энда и Центральной старшей школы.

Когда он покинул каток около шести часов вечера, на улице уже стемнело. Мужчины и женщины возвращались с работы домой под светом уличных фонарей. На противоположной от катка улице Клей заметил группу людей и решил сходить посмотреть поближе, надеясь встретить «симпатичную девушку, с которой можно будет поболтать», как он вспомнил несколько лет спустя в одном письме. Перейдя дорогу, Клей понял, что происходит. Толпа слушала темнокожего мужчину в темном костюме, проповедующего мудрость Достопочтенного Элайджи Мухаммада, лидера «Нации ислама».

«Брат мой, – сказал мужчина в костюме, поворачиваясь к Клею, – не хочешь ли ты купить газету “Слово Мухаммада”, чтобы прочитать о своем роде, узнать правду о своей истории, своей истинной религии, своем истинном имени, прежде чем тебя поработит белый человек?»

Клей знал о существовании «Нации ислама». Он знал наизусть слова из песни Луиса Икса «Что для белого рай, то для черного – ад» и слышал похожую речь на углу улицы Гарлема перед поездкой в Рим, но газета привлекла его внимание. Это был лишь второй выпуск «Слова Мухаммада». Клей взял копию, и человек в темном костюме пригласил его посетить собрание в восемь часов вечера на перекрестке 27-й и Каштановой улиц.

«Хорошо, я приду», – сказал Клей.

Он взял газету и удалился, не намереваясь присутствовать на собрании. Однако позже, когда он пролистывал «Слово Мухаммада», его привлекла карикатура в верхней части тридцать второй страницы. Примерно через десять лет в рукописном письме он расскажет, как эта карикатура изменила его жизнь. Письмо, которое сохранилось лишь фрагментарно, поражает своей искренностью и наивностью. Вместо того чтобы обратить внимание на более веские причины, по которым «Нация ислама» могла найти отклик в его сердце, Клей подробно описал, как им овладело послание Элайджи Мухаммада, заключенное в картинке. С ошибками в орфографии, пунктуации и невпопад используя заглавные буквы, он писал:

Карикатура была о первых рабах, которые прибыли в америку, и она показывала, как Черные Рабы сбегали с Плонатций чтобы молиться на арабском Языке по направлению на Восток, и Белый Рабовладелец Бежал за рабом с хлыстом и бил бедного [раба] по Спине Хлыстом и говорил, Что ты делаешь молишься Неверным, ты знаешь что я велел тебе говорить, и раб сказал да, сэр, да, сэр, Господин, я буду молиться Иисусу, сэр Иисус, и мне понравилась эта карикатура, она что-то сделала со мной.

Вырвавшись за пределы Луисвилла и оказавшись вдали от родителей, он вот-вот был готов начать самостоятельную жизнь и смотрел, что еще мог предложить ему мир. К 1961 году Клей сталкивался с «Нацией ислама» не менее трех раз, что наглядно свидетельствовало о скорости распространения учения Элайджи Мухаммада по всей Америке. От «Нации ислама» невозможно было спрятаться – неважно, шла ли речь о чернокожих в американской тюрьме или работягах в американском мегаполисе. С помощью газеты Элайджа Мухаммад расширял свою аудиторию, а также нашел новый источник дохода.

Несмотря на раннее знакомство с «Нацией ислама», ничто еще не побудило Клея присоединиться к этой религиозной группе. В первую очередь у него на уме был бокс, а не расовые или религиозные вопросы. Кэш Клей нанял темнокожего адвоката, чтобы тот просмотрел первый профессиональный контракт сына и настоял на выборе чернокожего тренера в лице Фреда Стоунера. Но это мало заботило молодого боксера. Кассиуса Клея интересовал кратчайший путь к славе, а не философия или политические жесты; именно поэтому он доверил свою карьеру белой группе спонсоров из Луисвилла и тренировался с белым человеком. Во множестве интервью в 1960-61 годах Клей никогда не упоминал и не выражал солидарности с активистами «рейсов свободы», которые ездили на юг на автобусе и сталкивались с арестами и насилием, когда пытались проверить выполнение недавнего постановления Верховного суда, которое десегрегировало межштатный транспорт. Он также не высказался в поддержку студентов, участвующих в сидячих забастовках, или преподобного Мартина Лютера Кинга-младшего, которого забросали камнями, когда он выступал в церкви в Монтгомери, штат Алабама. Если Клей и знал об этих событиях, он либо не считал их важными, либо ему нечего было о них сказать. Но поскольку он неоднократно сталкивался с «Нацией ислама», послание Элайджи Мухаммада стало формировать в нем представление о том, что значит быть чернокожим в Америке в 1961 году. Как сказал Руди Клей, «он начал больше гордиться цветом своей кожи».

На первой полосе номера «Слова Мухаммада», попавшего в руки Клею тем декабрьским вечером, была статья, написанная Элайджей Мухаммадом, который указывался не иначе как «посланник Аллаха». Статья началась со слов: «Меня и моих последователей обвиняют в том, что мы антиамериканцы. На самом деле мы не знаем, что такое быть американцем и антиамериканцем, поскольку Соединенные Штаты Америки не удосужились просветить нас, что представляет собой американец или антиамериканец». Статья Мухаммеда ссылалась на отчет подкомитета сената штата Калифорния, который называл «негритянских мусульман» непатриотичными и обвинял «Нацию ислама» в пропаганде расовой ненависти. «Это неправда, – писал Мухаммад, – потому что мы всего лишь открываем людям правду о ВАС. Люди могут ненавидеть или любить вас, это им решать». Он продолжал писать, что белые люди были «убийцами негров номер один» и неприкрыто использовали свои школы, чтобы прививать белым детям ненависть к черным.

Многие из статей второго издания «Слова Мухаммада» постулировали главную философию «Нации ислама»: приближалась «война Армагеддона». Аллах позволил Америке и другим христианским странам поработить африканцев, «перемалывая человеческие кости в течение трехсот лет», как выразился Элайджа Мухаммад. Лидер «Нации ислама» сказал, что страдания были испытанием и те чернокожие мужчины и женщины, которые были готовы взять на себя ответственность и принять ислам, будут вознаграждены, когда белый человек будет побежден, а черный воцарится на земле. Мухаммед бранил своих чернокожих последователей: «Вы пребываете во сне, – писал он в другом номере газеты. – Белый человек бодрствует. Он далеко не дурак. Он построил мир. Его знания и мудрость позволили ему покорить космос».

Клей не был склонен к глубоким размышлениям. Ему не приходилось прозябать в бедности и страданиях, он не читал книг и не слушал учителей, поэтому не знал о разнообразии идей, существовавших в мире. Но призыв Элайджи Мухаммада к дисциплине и самосовершенствованию нашел отклик в молодом человеке, который пил чесночную воду, бегал за автобусами и избегал пьяных вечеринок с друзьями. Провозглашение Мухаммадом так называемых негров богоизбранными людьми, несомненно, отозвалось в сердце у паренька, который уже называл себя «величайшим». Карикатура в газете тоже не оставила его равнодушным: было легко понять, почему африканцы, привезенные против своей воли через океан, в штыки воспринимали религии своих поработителей, которые ни в грош не ставили их жизнь. Пускай Клей и не был жертвой насильственных действий на расовой почве, он понимал, что белый человек имеет право причинять ему любые страдания. Он усвоил это из бесчисленных историй отца. Белый человек обладал властью, и пока было так, каждый чернокожий жил в страхе. Целью черного человека было выживание, а не просветление и обогащение. Выживание было самым большим, на что он мог надеяться. На каждом углу и в каждом контакте с белым обществом для черного человека маячила угроза финансового краха, тюремного заключения и смерти.

Такое уязвимое положение закаляло некоторых чернокожих мужчин и женщин, постоянно напоминая им о борьбе. Теперь, когда Клей становился публичной фигурой, возможно, он попытается показать свою солидарность со страдающими афроамериканцами, припомнив скорбные увещевания своего отца. Приняв мысль, что власть это валюта человеческого существования, Кассиус Клей начал прикладывать все усилия к тому, чтобы влиять на окружающих людей и перестроить мир вокруг себя.

Философия Элайджи Мухаммада подарила чернокожим надежду на самоуважение и власть. Он помог черным понять, что они не нуждались в одобрении белого человека. Как говорил Люцифер в «Потерянном рае» Мильтона, «ведь разум – это тот же вольный выбор, сам по себе он создать может небеса в аду и ад в небесах». Мухаммад учил, что чернокожий человек не должен был терпеть муки ада только потому, что белое общество обрекло его на это. Черные обладали властью сами строить свою судьбу и выйти из навязанных им условий. Для этого им не требовалось ни чьего-либо разрешения, ни постановления Верховного суда. Они могли добиться этого силой своих собственных мыслей, воли и действий. Кассиус Клей не особо интересовался религией, но послание Элайджи Мухаммада нельзя было назвать строго религиозным по содержанию. Ислам был «фасадом», как выразился общественный активист Беннетт Джонсон, который работал в «Нации ислама» и встретился с Клеем в начале 1960-х годов. Элайджа Мухаммад сделал наследие темнокожих своим факелом, свет которого указывал афроамериканцам путь к свободе.

По словам Джонсона, эти слова нашли отклик в сердце Клея, потому что бойцовский дух был у него в крови.

С 1961-го по 1962-й Клей разрывался между Луисвиллом и Майами. Однажды в Майами, на углу Второй авеню и Шестой улицы, он увидел темнокожего мужчину в полосатом костюме, который продавал газету «Слово Мухаммада». На этот раз, прежде чем продавец газеты успел выдать свою заготовленную речь, Клей крикнул на всю улицу: «Почему нас называют неграми? Почему мы глухие, тупые и слепые?» Клей цитировал слова песни Луиса Икса: «Что для белого рай, то для черного – ад».

Продавец газет оказался фанатом бокса и узнал Клея. Он представился ему под именем Капитан Сэм, хотя настоящим его именем было Сэм Саксон, а позже оно изменится на Абдула Рахмана. Прежде чем попасть под крыло «Нации ислама», Саксон был наркоманом и прожженным игроком («Перед тобой третий лучший игрок в бильярд в Атланте», – хвастался он). В промежутках между продажами газет Саксон работал на ипподромах «Майами-Хайалиа», «Гольфстрим» и «Тропический парк», где он раздавал полотенца и полировал туфли в мужских комнатах, надеясь на чаевые от белых клиентов.

Клею не терпелось показать Саксону свой альбом газетных вырезок, поэтому они сели в старый «Форд» капитана Сэма и направились в отель боксера. По пути Клей завел свою старую шарманку, красочно описав, как он собирался сначала сразиться с Ингемаром Юханссоном, а затем с Флойдом Паттерсоном, чтобы стать самым молодым чемпионом-тяжеловесом в истории бокса. Саксону понравились энергия и уверенность молодого человека: «Я слушал и думал: “Да, этот малый точно станет чемпионом. Какая уверенность!”»

Между ними моментально завязалась дружба, и Саксон решил привести Клея в «Нацию ислама». «Он знал о ее существовании, но еще не вступил в наши ряды», – сказал Саксон. Они говорили об учении Элайджи Мухаммада, о рабских именах и значении слова «негр», которое многие мужчины и женщины предпочитали использовать на протяжении большей части двадцатого века – слово, слетавшее с уст людей, которые управляли самолетами-истребителями во время Второй мировой войны, строили предприятия, основали бейсбольные лиги и университеты. Но в начале 1960-х это слово, кажется, начало терять свой первоначальный смысл и не подходило для таких людей, как Капитан Сэм, которые стремились заявить о себе миру на своих условиях.

«Я помог ему встать в ряд зарегистрированных мусульман, как мы это называем», – сказал Саксон, напомнив, что обращение в ислам было простой процедурой без всяких психологических уловок. «Черному человеку нетрудно выйти из христианской религии, поскольку в ней нет ничего для черных. Белый христианин поработил нас и нарек нас своими именами, и он все это видел. Любой чернокожий без труда в этом убедится. Большинство людей, которые не осмелились прийти сюда, носили страх в своих сердцах. Он же был бесстрашным. И я был бесстрашным. Он сразу обрел веру. Он начал приходить на собрания и участвовать в них наравне со всеми, правильно думать и соблюдать диету».

В Луисвилле Клей не был готов посетить собрание «Нации ислама», но теперь, почувствовав независимость вдали от родного города и родителей, он осмелился посетить Храм № 29, пустующий магазин, преобразованный в мечеть. Услышанное там произвело на юношу неизгладимое впечатление.

«Священник начал учить нас, и его слова действительно потрясли меня, – рассказал он писателю Алексу Хейли годы спустя. – Например, двадцать миллионов темнокожих в Америке не знали о своей истинной сущности или даже своих настоящих фамилий. Оказывается, мы были прямыми потомками чернокожих мужчин и женщин, похищенных с богатого черного континента, лишенные всякого знания о себе и приученные ненавидеть себя и свой род. Как мы, так называемые «негры», стали единственной человеческой расой, которая любила своих врагов? Я быстро понял, что к чему, и сказал себе: а ведь этот человек говорит дело!»

В преддверии своего двадцатого дня рождения Клей готовился к первому профессиональному бою в «Мэдисон-сквер-гарден», главной святыне бокса Соединенных Штатов. Его противник Сонни Бэнкс не был выдающимся бойцом и мог похвастаться скромным рекордом в десять побед и два поражения против ряда посредственных противников. Для Клея это событие предлагало возможность не только выступить в «Мэдисон-сквер-гардене», но также показать себя в Нью-Йорке, медийной столице страны. Со времен своей первой поездки в Нью-Йорк, по пути домой с Олимпиады, Клей превратился в одного из самых храбрых и горячих бойцов бокса, и репортеры с удовольствием клюнули на него. Правда, журналисты не знали, что есть одна тема, о которой Клей предпочитал умалчивать: его недавнее присоединение к «Нации ислама».

6 февраля 1962 года Клей выступил на обеде Столичной ассоциации журналистов, пишущих о боксе. «Бокс утратил зрелищность былых лет, – сказал он. – Нам нужно больше парней, чтобы оживить его; думаю, я смогу помочь». Он предсказал, что нокаутирует Сонни Бэнкса в четвертом раунде.

Вечером порывы холодного ветра обуяли Манхэттен, вынудив многих фанатов остаться дома и смотреть бой по телевизору. Зрители «Мэдисон-сквер-гарден» встретили Клея свистом, когда тот вышел на ринг, но парню еще было далеко до кровожадных криков, которые вызывал у зрителей Великолепный Джордж. Люди, пришедшие посмотреть, не положит ли Бэнкс конец неуловимому Клею, ликовали, когда в первом раунде Бэнкс распрямился из крауча и поразил Кассиуса коротким левым хуком. Клей упал на свой зад и тут же отскочил обратно, проведя на мате меньше секунды. Однако это был первый случай в его профессиональной карьере, когда его отправили в нокдаун. В ходе раунда Бэнкс наносил больше левых хуков, надеясь, что он обнаружил слабость Клея, но Кассиус быстро понял тактику соперника и начал оказывать сопротивление. Сэм Лэнгфорд – один из могучих панчеров и мудрецов бокса – однажды дал совет бойцам: «Что бы ни хотел сделать ваш противник, не позволяйте ему этого». Клей отвечал на удары и быстро исчезал прочь, не позволяя Бэнксу больше причинить ему вреда. Ко второму раунду Клей полностью контролировал ситуацию. Краткий миг, который он провел на своей заднице, был в прошлом, и уже к третьему раунду он использовал Бэнкса в качестве своей боксерской груши. Бэнкс шмякнулся на пол и после не мог ровно стоять на ногах, пока рефери не остановил бой на первых секундах четвертого раунда. Когда все было кончено, Гарри Уайли, секундант Бэнкса, прокомментировал: «В мгновение ока все пошло наперекосяк».

Этот бой нельзя было назвать битвой титанов. В конце концов, Клей занимал лишь девятое место среди претендентов на титул чемпиона в тяжелом весе, а Бэнкс туда даже не входил. Но пережив нокдаун и вскочив на ноги, чтобы затем сбить с ног своего противника, Клей, по крайней мере, заработал очки среди репортеров, которые считали его бойцом со «слабым телосложением», как выразился Либлинг. Казалось, что до журналистов дошло очевидное: несмотря на все разговоры о невероятной скорости и рефлексах Клея, он вдобавок был больше и сильнее большинства своих противников.

В течение 1962 года Клей продолжал одерживать победу за победой над сильными, но непримечательными бойцами, которые работали за жалованье и не отличались особыми амбициями, такими как Джордж Логан и Дон Уорнер. Они были счастливы сразиться с таким хвастуном, как Клей, потому что с ростом его популярности росло и число зрителей боев. Единственным боксером, который доставил Клею неприятности, был двадцатилетний житель Нью-Йорка по имени Билли «Парикмахер» Дэниелс, который нырял и наносил джебы, заставляя Клея отступить. Дэниелс, с рекордом в 16 побед без поражений, отвешивал мощные удары. Казалось, он держал ситуацию под контролем, пока не пропустил два удара в левый глаз, что побудило рефери остановить бой на седьмом раунде из-за беспокойства о здоровье бойца. Рефери присудил победу Клею техническим нокаутом.

Наконец в июле Клей вышел на ринг против боксера из первой десятки рейтинга, аргентинца Алехандро Лаворанте, который годом ранее нокаутировал американца Зору Фолли. На глазах у двенадцати тысяч болельщиков на «Мемориальном колизее Лос-Анджелеса» Клей накинулся на своего более крупного и сильного соперника и спустя всего пару минут рассек левый глаз Лаворанте. Во втором раунде Клей выдал столько ударов, что Лаворанте едва успевал отвечать. Один из ударов Клея – правый прямой – угодил в челюсть гигантского аргентинца и заставил его пошатнуться. В пятом раунде другой правый удар сплющил левую сторону лица Лаворанте. Алехандро рухнул на мат. Когда раненый боксер вскочил на ноги, Клей поразил его яростным левым хуком и снова сбил с ног. Лаворанте упал так внезапно, что его голова сначала отскочила от верхнего каната, прежде чем приземлиться на нижний, словно на подушку. Рефери, обеспокоенный состоянием упавшего боксера, даже не удосужился начать отсчет. Он взмахнул руками, объявив конец матча и подавая сигналы тренеру или врачу, чтобы те незамедлительно позаботились о раненом. (Два месяца спустя Лаворанте снова вышел на ринг, снова был нокаутирован, после чего впал в кому, из которой так и не вышел.)

15 ноября 1962 года, через четыре месяца после избиения Лаворанте, Клей столкнулся с Арчи Муром, человеком, который некоторое время был его тренером. Через месяц Муру исполнялось сорок шесть лет (по некоторым сведениям, сорок девять), он был боксером-старожилом с ошеломляющим профессиональным рекордом в 185 побед, 22 поражения и 10 ничьих, а его карьера началась еще в 1935 году, когда Бейб Рут играл в бейсбол, а Франклин Делано Рузвельт представил свой Закон о социальном страховании. Мур завершил 132 боя нокаутом, что было рекордным показателем.

«Я относился к нему со смешанными чувствами, – сказал Мур о Клее. – Он как человек, который красиво пишет, но не умеет расставлять знаки препинания. Он был продуктом эпохи изобилия, но где-то в нем чувствовалась горечь… Безусловно, он появился в нужное время, когда боксу требовалось новое лицо, свежая кровь. Но в своем стремлении стать этим человеком он мог заиграться и недооценивать людей. Он хвастался, даже не заботясь посмотреть, кому переходил дорогу».

Мур сказал, что поразит Клея новым ударом под названием «губозакаточная машинка», ссылаясь на прозвище, недавно присвоенное Клею прессой: «Луисвиллский болтун».

Ответ Клея был прост и лаконичен: «Мур падет в четвертом раунде».

Клей с нетерпением ждал самого большого чека и самой многочисленной аудитории в своей карьере. Чуть ли не в каждом интервью он описывал роскошь, в которой скоро он будет купаться: дом за 175 000 долларов, туфли из кожи аллигатора за 55 долларов, в кармане по 500 долларов наличными, в сопровождении красоток, в новеньком красном «Флитвуд Кадиллаке» со встроенным телефоном. Клей говорил об этом так романтично, словно художник, грезивший запечатлеть идеальную игру света на закате. Когда его спрашивали, дрался ли он ради денег или ради славы, он без колебаний отвечал: «Деньги идут рука об руку со славой». Чем смелее он говорил, тем более скандально известным становился. Однажды во время тренировок в зале на Мэйн-стрит в Лос-Анджелесе разгневанные фанаты спорта так сильно ополчились на Клея, что пришлось вызывать полицию, чтобы предотвратить беспорядки. Джим Мюррей, обозреватель «Los Angeles Times», с горькой усмешкой подметил, что «роман Кассиуса с самим собой получился настолько страстным, что, будь жив Шекспир, он непременно написал бы об этом пьесу. История еще не знала таких сильных чувств, любовь Кассиуса к Клею так восхитительна, что ни одна девушка не могла бы встать между ними. Если он когда-нибудь женится, то это можно будет назвать двоеженством».

Анджело Данди перед боем сказал журналистам, что Мур слишком стар, чтобы эффективно отступать, и поэтому будет двигаться только вперед. Тренер предсказал, что удары Клея помешают Муру приблизиться к себе, и тогда Мур окажется беспомощным, почти обездвиженным. Данди оказался прав. Мур прятался в крауче. Клей кружил и обрушивал на него джебы. В это время Мур напоминал черепаху в панцире, которая ненадолго высовывала голову, чтобы взглянуть на своего противника, прежде чем снова спрятаться. Через несколько минут лицо старшего бойца распухло. К середине третьего раунда Мур выглядел как загнанный в угол человек, отчаянно желающий оказаться как можно дальше от ринга. В какой-то момент он даже съежился всем телом в ожидании удара. Наконец в четвертом раунде Клей сбил его с ног. Мур поднялся, снова упал, поднялся и упал в последний раз.

«Я готов сразиться с Сонни Листоном прямо сейчас, – сказал Клей после боя, – и я прикончу его за восемь раундов».

Это был тот самый Сонни Листон, который только что унизил чемпиона в супертяжелом весе Флойда Паттерсона, нокаутировав его всего за 126 секунд; тот самый Сонни Листон, который устроил молниеносную и жестокую расправу над Уэйном Бетеа. После боя секунданты извлекли семь зубов из капы проигравшего бойца и заметили кровь, льющуюся из уха.

Тем же вечером Клей столкнулся с Листоном в танцевальном зале в центре Лос-Анджелеса.

«Ты следующий!» – сказал Клей.

Но действующий чемпион и бровью не повел.