Перед тем как отправиться в Рим, Кассиус Клей вместе со своей олимпийской сборной провел пару дней в Нью-Йорке. Дик Шаап, репортер из газеты Newsweek, прибыл в отель, где остановились боксеры, и пригласил Клея и троих его товарищей по команде на обед. Шаап, который знал всех в округе, хотел пойти в Гарлем, чтобы встретиться с легендой бокса Шугаром Рэем Робинсоном.

Клей был взволнован. Он преклонялся перед Робинсоном и адаптировал под себя его боксерский стиль. Клей был крупнее Робинсона, но полагал, что сможет сражаться с той же скоростью и талантом. Он также восхищался умением Шугара Рэя привлечь внимание, его большой свитой, с которой боксер повсюду путешествовал, и «Кадиллаками» невероятных расцветок, которые боксер менял как перчатки. В Америке было всего несколько чернокожих мужчин, которые выставляли напоказ свои богатства и славу так же экстравагантно, как это делал Робинсон, и Клей намеревался пополнить их число. Шаап, Кассиус и еще три боксера втиснулись в такси, чтобы доехать до ресторана Шугара Рэя на углу Седьмой авеню и 124-й улицы. Но приехав на место, они не застали там Робинсона, поэтому было решено прогуляться по Гарлему. На углу Седьмой авеню и 125-й улицы с импровизированной трибуны выступал член «Нации ислама», одетый в костюм с галстуком. Он призывал чернокожих мужчин и женщин покупать товары только у чернокожих торговцев, чтобы поддерживать свой народ и гордиться этим.

«Он не вляпается в неприятности?» – спросил Клей Шаапа.

Во время прогулки Клей подметил важную деталь антуража «Нации ислама». В Гарлеме уже давно стояли импровизированные трибуны, многие из которых располагались на этом же самом углу. В основном спикеры доносили схожую мысль о важности отделения черных с образованием своей собственной экономикой. Больше всего иногородних гостей, таких как Клей, удивляла сдержанная реакция полиции на этих уличных проповедников. Всем было известно, что копы арестовали активистов за гораздо менее резкие высказывания, чем те, что позволяли себе члены «Нации ислама».

Ораторы «Нации ислама» говорили о власти. Они предлагали доказательство, божественное и историческое, что белые люди были дьяволами и обречены на падение. Сам Аллах открыл это Своему Пророку, Достопочтенному Элайдже Мухаммаду. Толпа с надеждой в глазах внимала словам проповедников.

Шаап счел молодого боксера чересчур доверчивым. По его словам, Клей был «таким внушаемым… что я с легкостью мог бы обратить его в иудаизм». Однако, будучи белым человеком, Шаап не мог понять, почему чернокожий парень с юга так воодушевился, когда услышал божественное объяснение несправедливости, царившей в его жизни; когда узнал, что существует причина, по которой чернокожие так долго подвергались гнету, и что эти страдания скоро закончатся. Как писал Джеймс Болдуин, послания Элайджи Мухаммада производили сильный эффект, потому что отражали исторические страдания чернокожих и предлагали способ положить им конец, наделяя последователей «Нации» «непоколебимой гордостью и безмятежностью, защищающих их, словно сияющий щит».

Но Клей приехал в Гарлем не затем, чтобы услышать слово Достопочтенного Элайджи Мухаммада – здесь он намеревался встретить пророка другого порядка. Когда Шугар Рэй Робинсон наконец подъехал на своем пурпурном «Линкольне Континенталь», Шаап познакомил юных олимпийцев с человеком, которого многие считают величайшим боксером всех времен и народов. Присущая Клею дерзость мигом улетучилась, и он смиренно сделал шаг навстречу своему кумиру.

Робинсон подписал фотографию для одного из молодых боксеров, пробормотал что-то невнятное другому, а затем откланялся. «Его типичная надменность и презрительность», – прокомментировал Шаап. Клей удостоился лишь кивка в свою сторону.

«Это был так больно, – вспоминал он много лет спустя. – Если бы Шугар Рэй только знал, как сильно я любил его и как давно следил за его карьерой, тогда, быть может, он не поступил бы так… я дал себе слово: “Если я когда-нибудь стану знаменитым и фанаты целый день будут ждать моего автографа, я точно буду относиться к ним иначе”».

Когда Клей прибыл в Рим, он вел себя словно коронованная особа, перед которой верные подданные раскидывали лепестки роз. Он вошел в Олимпийскую деревню, будто его объявили здешним королем, а все остальные пришли лишь за тем, чтобы отпраздновать его восхождение на трон и восхититься его красотой и грацией.

Журналистам он представлялся как Кассиус Марселлус Клей VII, вероятно, надеясь, что его родословная могла восходить к римскому гладиатору или королю. С фотоаппаратом вокруг своей шеи Клей носился по деревне «дружелюбный и игривый, словно щенок», как вспоминал репортер, чью камеру и позаимствовал Кассиус. Он увлеченно делал снимки, а затем вернул камеру, чтобы попасть на групповые фото.

«Сделал сегодня сорок восемь фотографий», – сказал он перед тем, как отвлечься, чтобы запечатлеть группу иностранцев. Он жестами расставил людей для кадра, а затем вернулся к интервью. Он завладел вниманием группы русских и тут же заставил их улыбаться и обниматься.

«Нужно выучить язык, – сказал Кассиус. – Меня застали врасплох. Все, что я знаю по-итальянски, это bambino».

Клей строил глазки многим привлекательным женщинам – «лисички», как он называл их. Особенно ему приглянулась выдающаяся американская легкоатлетка Вильма Рудольф. Он встретился с певцом и актером Бингом Кросби и прогулялся с ним рука об руку, а затем сфотографировался с Флойдом Паттерсоном, боксером-чемпионом в тяжелом весе и золотым медалистом Олимпийских игр 1952 года. Клей обратил внимание репортера, что он был немного выше Паттерсона и обладал более длинными руками.

«Увидимся с тобой через два года», – сказал Клей, намекая, что он был готов сразиться с чемпионом. Репортеры умалчивают, последовал ли ответ от Паттерсона, но можно с уверенностью утверждать, что хвастливость молодого боксера пришлась по вкусу далеко не всем. Отчасти людей ранило, с каким выражением Клей отпускал свои шутки. Другие спортсмены травили с улыбкой на лице, но физиономия Клея оставалась серьезной. Он никогда не пытался смягчить эффект своих слов.

Клей впервые побывал за пределами Соединенных Штатов, и впервые его окружало столько знаменитостей и спортсменов мировой величины. Очутившись в этом новом мире, он попытался дистанцироваться от своего прошлого. Однажды вечером он пошел на танцы со спортсменами из других стран, а на другой день присоединился к группе ребят, которые отправились на площадь Святого Петра, чтобы посмотреть на папу Иоанна XXIII. Почему бы и нет? Никому не было дела, что он черный, что он с трудом мог читать, что он был юн и происходил из скромной и необразованной семьи. Его никто не знал, поэтому он мог переписать свою историю с чистого листа.

«Почему люди не могут быть такими дружелюбными всегда?» – спросил он репортера из его родного города.

Для журналистов Олимпиада была не только прекрасной возможностью как следует погулять на представительские расходы – Олимпиада также позволила писакам, которые редко выходили за рамки конкретных спортивных тем, рассказать о чем-то более масштабном и значимом. Олимпийские игры стали лучшей в мире сценой, на которой можно было наблюдать взаимодействие разных народов, рас, религий и идеологий. В 1960 году, в разгар холодной войны, соревнования в Риме воспринимались через призму смертоносной борьбы между коммунизмом и капитализмом, которая разрывала весь земной шар. Важную роль на Олимпийских играх 1960 года сыграли американские женщины: во-первых, женщины боролись за равные права; во-вторых, сборная США надеялась, что женщины смогут обеспечить Америке преимущество над Советами, когда дело дойдет до общего медального зачета. Олимпиада в Риме способствовала и другим культурным сдвигам. Именно там случился первый допинговый скандал, первая коммерческая телевизионная трансляция и выступил первый бегун, которому заплатили за то, чтобы он носил определенную марку спортивной обуви.

Десятиборец Рафер Джонсон, возглавивший делегацию США на Параде наций на Олимпийском стадионе, стал первым чернокожим спортсменом, который нес американский флаг на олимпийских соревнованиях. Выбрав Джонсона, американцы намеревались сообщить миру, что Америка – страна свободы и возможностей. Но критики США все равно возразили, что Джонсон и другие темнокожие американцы, как и прежде, сталкивались с дискриминацией у себя на родине. Европейские журналисты были удивлены, увидев столько черных спортсменов в американской команде. Двенадцать процентов мужчин и двадцать пять процентов женщин в американской команде были чернокожими. В Олимпийской деревне столовые и общежития американской команды были общими для белых и черных, но просьбы белых спортсменов, которые настаивали на белых соседях по комнате, обычно удовлетворялись.

Двадцать четыре года назад пропагандистская машина Гитлера обвиняла Соединенные Штаты в использовании низших «черных недолюдей», таких как легкоатлет Джесси Оуэнс, в соревнованиях с так называемой расой «ариев» Гитлера. Но теперь, как никогда, смешанная команда из белых и черных спортсменов была предметом гордости американцев.

Клей приковал к себе внимание прессы не только из-за своего веселого характера, но также потому, что он был воплощением духа Игр 1960 года. Он был дерзким и самоуверенным – качества необычные для молодого чернокожего спортсмена. Он открыто говорил о своем стремлении стать профессионалом и разбогатеть, что тоже было неслыханно. И он не боялся говорить о политике, даже если не совсем понимал, о чем идет речь.

– Существует ли кризис, связанный с неграми в Соединенных Штатах? – спросил иностранный репортер у Клея перед началом соревнований.

– Ох, тут есть некоторые проблемы, – сказал он. – Но нет ничего такого, чего нельзя было бы исправить. И США до сих пор – величайшая страна в мире.

Когда советский репортер начал допытываться у него, правда ли, что чернокожие в Штатах не могли посещать те же рестораны, что и белые, Клей ответил честно. Он сказал, что это действительно так и что нередко черным людям проблематично поесть в американских ресторанах, но это не единственный показатель величия нации. Жизнь в Америке все равно была прекрасной. В конце концов, как он выразился, «мне не приходится сражаться с аллигаторами и жить в хижине».

Клей всю свою жизнь боролся за внимание и искал самую высокую трибуну, чтобы забраться на нее и во весь голос сообщить миру, что он особенный и людям лучше обратить на него внимание. Если бы в возрасте восемнадцати лет он оказался в армии, поступил в колледж или работал на фабрике, вряд ли бы кого-нибудь волновали его взгляды на расовый кризис в Америке. Его дерзость могла бы аукнуться ему выговором – или чем-нибудь похуже – от сержанта-инструктора, учителя, бригадира или сердитого белого полицейского. Не будь Клей знаменитым спортсменом, ему, возможно, пришлось бы держать свой бунтарский дух при себе.

Невозможно было представить лучшего времени и места для молодого человека, который торопился стать звездой. Разумеется, чтобы завершить свой путь к славе, ему еще предстояло сражаться и выигрывать, и боксеры, с которыми ему суждено было встретиться, были отнюдь не такими дружелюбными, как репортеры.

До начала соревнований журналисты называли Клея лучшим боксером довольно заурядной американской команды. Дэн Даниэль, легендарный спортивный обозреватель New York World-Telegram, предсказал, что никто из девяти американцев, скорее всего, не станет профессиональным боксером. «Если и есть среди наших бойцов претендент на победу в Риме и потенциальная звезда, – писал Даниэль, – то это 175-фунтовый Кассиус Клей из Луисвилла… Некоторые утверждают, что Клей в лучшей форме, чем [Флойд] Паттерсон, когда тот завоевал медаль в среднем весе на Олимпиаде 1952 года в Хельсинки… Тем не менее Клей оказался в самой сложной из десяти весовых категорий, представленных на соревнованиях в Италии».

В своей весовой категории полутяжелого веса Клею предстояло встретиться с тремя лучшими, по мнению многих журналистов, боксерами-любителями. Среди них были Тони Мэдиган, австралиец, с которым Клей встретился полтора года назад в Нью-Йорке; русский Геннадий Шатков, обладатель золотой медали Олимпиады 1956 года в Мельбурне в среднем весе, и главный претендент на золотую медаль, поляк-левша по имени Збигнев Петшиковский («какой-то парень с пятнадцатью буквами в имени», – так Клей в шутку отозвался о Петшиковском), у которого за плечами были 230 боев и победы на европейских чемпионатах.

Начался первый бой. Клей в белой майке с номером 272 на спине выпорхнул из своего угла ринга, танцуя, отвешивая джебы и двигаясь так быстро, что создавалось впечатление, будто его двадцатичетырехлетний соперник из Бельгии Ивон Бекот дерется с воздухом. Бекот бил, промахивался, оглядывался в поисках Клея, снова бил и вновь промахивался. Стоило Бекоту поднять голову, как Клей тут же атаковал его левым джебом. В конце первого раунда мощный джеб Клея сбил бельгийца с толку. Во втором раунде Клей перешел к решительным действиям и послал Бекота в нокдаун своим левым хуком, который был таким быстрым, что мало кто из зрителей смог его увидеть. До конца второго раунда Бекот получил настолько серьезные повреждения, что рефери остановил бой.

В ходе следующего боя Клей подбил оба глаза русскому золотому медалисту Шаткову и заработал себе легкую победу. Затем следовал матч-реванш с Тони Мэдиганом. После их встречи в Нью-Йорке Мэдиган признался, что Клей принадлежал к категории тех бойцов, которых он страшился. «Он высокий и очень подвижный, с быстрой левой рукой, – сказал Мэдиган. – У меня не хватает ловкости, чтобы дать достойный отпор таким бойцам. К сожалению, мне не под силу подстраивать свой стиль боя под такие обстоятельства».

В Риме Мэдиган не пытался изменить свою тактику. Он опустил плечи и осторожно прощупывал Клея, позволяя тому бить длинными быстрыми джебами, а сам целился тяжелыми хуками в корпус и голову Клея. Бойцы шли ноздря в ноздрю, но единогласным решением судьей Клей был выбран победителем. Теперь ему предстояло схлестнуться с Петшиковским в борьбе за золото.

Клей, должно быть, вспомнил о левше Амосе Джонсоне, когда узнал, что в финале ему суждено встретиться с Петшиковским. Годом ранее в Висконсине, на Панамериканских играх, Джонсон устроил Клею худшую взбучку в его жизни. С тех пор Клей провел непрерывную цепочку из сорока двух побед. И вот судьба снова подкинула ему не только очередного левшу, но и одного из лучших боксеров мира в лице Петшиковского.

«Только меня бесят эти леворукие боксеры?» – спросил Клей спортивного обозревателя Рэда Смита. Смит уверил его, что многие спортсмены согласятся, что для боксеров-левшей уготован отдельный котел в аду.

Клей не показывал своего волнения. Тренеры упрашивали его больше времени проводить в спортзале, но Кассиус был слишком занят автографами и фотосъемкой. Утром он пробегал пару миль, но кроме этого он не видел нужды для тренировок. Либо он был готов, либо нет.

Прозвенел гонг, и Клей приступил к работе. Ступив на ринг, боксер добровольно теряет контроль. Он тренируется, учится, отдает всего себя. Возможно, он разрабатывает стратегию, план нападения. Возможно, он молится. В урочный час он перелезает через канат и встречается лицом к лицу со своим противником, который также тренировался, учился, посвящал себя этому делу без остатка, возможно, молился и разрабатывал стратегию, призванную на корню пресечь чужие шансы на успех. Начинается бой, а вместе с ним и сомнения. Случиться может все что угодно: победа, поражение, даже смерть. Великие бойцы уходили в небытие. Они не думают об этом. Они мчатся навстречу судьбе.

Клей сделал шаг вперед и направил на Петшиковского всю свою скорость и энергию, но при этом он отличался от того подвижного ловкого боксера, за которым зрители в Италии наблюдали на протяжении всей недели. Клей не сказал, решил ли он изменить свой стиль до боя или эта идея пришла к нему спонтанно, когда он вышел на ринг против грозного поляка. Ясно было одно: Клей изменил свой подход. Прежде всего он почти перестал танцевать, и вместо того чтобы обессилить противника левым джебом, он миксовал левые джебы с правыми прямыми ударами.

К концу первого раунда Петшиковский нанес Клею два мощных левых удара, но они не смогли утихомирить молодого американца. Кассиус нанес больше ударов, чем его противник, но большинство из них не достигло цели. Когда гонг огласил конец раунда, Клей не был уверен в своем лидерстве.

Во втором раунде Збигнев опустил голову и дрался более агрессивно. Он запустил в Клея два сокрушительных левых удара, но ни один из них, по всей видимости, не смутил Кассиуса. И вновь во втором раунде Клей использовал правую руку чаще, чем обычно. Когда Петшиковский принял закрытую стойку крауч, чтобы защитить себя, Клей начал бомбардировать грудную клетку поляка хуками слева.

В третьем раунде бойцы шли практически вровень. Вероятно, у Клея было преимущество, но ни один из бойцов не хотел рисковать победой. Удары Клея становились быстрее и больнее, он начал бить по корпусу, расчищая путь к голове противника. Он семенил ногами со скоростью света, а затем разрядил в соперника целую обойму хуков. На последней минуте Клей молотил без остановки. На каждый удар Петшиковского Клей отвечал тремя своими. Кровь хлынула изо рта и носа Збигнева, окропив его белую майку. Клея невозможно было остановить. Как у зверя, который почувствовал вкус крови, его глаза хищно вперились в голову противника, кулаки без устали свистели, а на лице читалось: «Ты мой». Он пробивался вперед и молотил кулаками, пока звон гонга не вернул его к реальности.

И вот на ринг вынесли подиум, на котором Клей занял центральную, самую высокую ступень. Представитель Олимпийских игр стоял перед ним, протягивая золотую медаль, самую высокую награду, доступную боксеру-любителю. Когда прозвучало имя Клея, он скромно помахал толпе, сказал что-то представителю Олимпийских игр, склонил голову, и медаль оказалась на его шее.

А затем, в редкий момент тишины, он выпрямился в полный рост и нежно улыбнулся.