Загрузка...
Книга: Москва рок-н-ролльная. Через песни – об истории страны. Рок-музыка в столице: пароли, явки, традиции, мода
Назад: Москва Сергея Летова
Дальше: Арбат моего поколения

Москва Вадима Степанцова

Чтобы поговорить о Москве с лидером группы «Бахыт-Компот» и Великим магистром Ордена куртуазных маньеристов Вадимом Степанцовым, я приехал в Центральный дом литераторов, где нашёл его в обеденном зале в компании продюсера Владимира Фомина и поэта Александра Севастьянова. Они хором обсуждали достоинства окрошки, которую им подали на обед.

– Отличный квас, и ведь в нём определённо есть градус! – говорил один.

– Определённо есть, но при этом я видел, как за соседним столиком квас «догоняли» пивом, – говорил другой.

– И вообще в ЦДЛ – лучший квас в Москве, – авторитетно отвечал третий.

Когда с окрошкой было покончено, Степанцов начал рассказ о «своей» Москве, причём говорил об этом с таким же смаком, как и о великолепной кухне Дома литераторов.

…Как и большинство советских людей, Вадим Степанцов в первый раз увидел Москву в подростковом возрасте. Его мамуля решила покинуть отчий кров и родную станцию Узловая, что под Тулой, и перебраться на постоянное место жительство в Среднюю Азию, в Самаркандскую область. Она искала, конечно, не только перемены мест, но и личного человеческого счастья, поскольку жизнь с Вадиковым папашей у неё не удалась. И вот эта отчаянная женщина, ведя за руку 13-летнего Вадима и неся под мышкой его пятилетнего братца, по пути на новую родину заехала в Москву, к институтской подруге.

.

Лидер группы «Бахыт-Компот» Вадим Степанцов

 

В ту поездку Вадим успел осмотреть только Выставку достижений народного хозяйства, поскольку подруга его матери жила в высотке напротив «Рабочего и колхозницы», скульптуры Веры Мухиной. Вадим был в самое сердце поражён величием и романтизмом дворцов и фонтанов и, как малый ребёнок, радовался, когда автопоезд вёз его с братом и матушкой по широким яблоневым аллеям.

В Узбекистане Вадим не остался, вернулся к бабушке в Тульскую область, где и окончил среднюю школу. В 17 лет он решил поступать на подготовительные курсы географического факультета МГУ. Но по дороге в столицу разговорился со старшей сестрой своего школьного товарища, которая резко отговорила его от этого шага.

Она сказала:

– Да на фиг тебе сдался этот геофак МГУ! Иди к нам в мясомолочный!

– В мясомолочный пойти, конечно, заманчиво, – защищался Вадик, – но я хочу мир повидать! Путешественником быть!

– Ты чего? С дуба упал?! В лучшем случае ты будешь учителем географии! – посмеялась над мечтами Вадима практичная девушка.

Дорога была долгой. Сначала от станции Узловая нужно было на дизеле доехать до Тулы, там пересесть на электричку, на которой ещё шесть часов тащиться до Москвы. За время, проведённое в пути, сестра его товарища настолько распропагандировала Вадима, что он готов был прямо с Курского вокзала отправиться на улицу Талалихина, 33, чтобы отдать документы в мясомолочный институт.

Но был уже вечер, и двери приёмной комиссии оказались заперты.

– Только что ушли. Вот прямо перед твоим носом, – говорил сторож, выпроваживая Вадима на улицу. – Так что завтра приходи…

Как и советовала мать, Вадим отправился ночевать к её подруге, но по пути решил зайти на ВДНХ. И вот там, среди любимых с детства аллей, в Вадике вдруг разыгралась робость: а удобно ли проситься к малознакомым людям? В глубине парка Степанцов заприметил заброшенную водонапорную башню и решил забраться на верхотуру, чтобы заночевать там.

Вадим осторожно огляделся. Поблизости никого не было, и он юркнул в неприметную дыру в заборе, который окружал башню. Юноша, конечно, не мог заранее предусмотреть, в каких условиях ему придётся бомжевать – ни одеяла, ни каких-либо тёплых вещей у него с собой не было, а потому он приютился в водонапорной башне в том, в чём ходил днём по жаркой Москве. Впрочем, погода стояла хорошая, и ночью было не очень холодно. Зато лютовали комары. Они были совсем не такие, как в Тульской области, – большие, солидные и степенные. В Москве комары были маленькие и вёрткие и наваливались на жертву целым роем.

Рано поутру опухший, продрогший и покусанный он всё-таки решился пойти к маминой подруге. Женщина обрадованно засуетилась, принялась готовить завтрак, засыпала вопросами, но, заметив, что Вадик клюёт носом над чашкой растворимого кофе, постелила ему постель и отослала отдыхать. Отоспавшись, Вадим уже знакомым маршрутом отправился поступать в мясомолочный институт.

В тот же день Вадима определили в общагу. У мясомолочного института имелись две новые общаги в районе метро «Текстильщики», и ещё одну они арендовали у Плехановского института на Зацепе, куда и определили тульского паренька. Вадим не поверил, что бывают такие названия улиц, как, например, Зацепа. Вот Зацепский вал – стоящее название для настоящей столичной улицы. А Зацепа, решил Степанцов, – это, скорее, сленговое сокращение, ибо улица в Москве так называться не может. «Наверное, Зацепой ласково называют Зацепский вал», – подумал Вадим. В итоге на поиски общежития он потратил почти два часа, пройдя Зацепский вал вдоль и поперёк. А поскольку он тогда был ещё застенчивым провинциальным мальчиком и дорогу спросить стеснялся, то бродил бы и дольше, если бы в конце концов ноги сами не вынесли его на улицу Зацепу.

Почти два месяца Вадик «провалтузился» на подготовительных курсах, но не столько занимался, сколько шатался по Москве, каждый раз выбирая маршрут «покривоколеннее». И хотя экзамены он сдал ни шатко ни валко, чуть-чуть недобрал, но, как и обещала сестра его товарища, поступил на полупроходном балле, поскольку мальчишек брали охотнее, нежели девчонок. Так Вадим стал студентом факультета технологии мяса и мясопродуктов, где из-под дверей каждой аудитории пахло то копчёной колбасой, то бужениной, то карбонадом.

И началась для Вадима московская жизнь.

В институте оказалась на удивление хорошая библиотека, с любовью наполненная различными поэтическими изданиями. Вадим с удивлением узнал, что мясомолочный институт имел ещё и маленькую литературную славу. В начале 1930-х годов здесь учился прославленный посмертно поэт Сергей Чекмарёв, который писал очень трогательные стихи. Советская власть направила молодого поэта в Башкирию организовывать коллективизацию, и там он был зверски убит местными богатеями. В 1960-х годах его сделали мучеником-героем. Человек из поколения «отцов» оказался близок и понятен тем, кто мечтал «вернуться к Ленину» и построить «социализм с человеческим лицом». Он стал одним из любимых поэтов поколения шестидесятников, которые были очарованы его неподдельной искренностью, страстностью и, если так можно выразиться, деловым энтузиазмом.

В мясомолочном институте Вадим познакомился с двумя ребятами, один из которых был его ровесником, но с соседнего молочного факультета, а другой постарше – с механического. Они увлекли Вадима бродить по разным литобъединениям Москвы.

В советские времена пищущие юноши и девушки сбивались в литобъединения, как в стаи. Там молодые люди не только общались и читали друг другу свои творения, но и учились азам мастерства. Самым популярным в 1980-х годах было литобъединение при газете «Московский комсомолец», которое вел А. Аронов. Тогда было всё очень демократично, в редакциях ещё не контролировали потоки посетителей, и достаточно было сказать вахтёру на входе: «Я к Аронову!» – как двери гостеприимно распахивались.

Захаживали ребята и в литературную студию МГУ, которую вёл Борис Волгин. Неплохое литературное объединение существовало при Дворце культуры ЗИЛа. По первости Вадим был самым юным в этих литобъединениях, но его часто просили почитать стихи, так как в них присутствовало много весёлой юношеской злости и эпатажности.

И вот, окончив третий курс и уже основательно потусовавшись по литобъединениям, Вадим вдруг почувствовал, что ему стало скучно учиться в мясомолочном институте, тем более что все кругом восхищались его стихами и наперебой советовали поступать в литературный институт. Но одно дело – мечтать, и совсем другое – действительно поступить в литературный институт.

Друзья подсказали Вадиму обратиться за рекомендацией к поэтессе Римме Казаковой:

– Иди к Римме. Она даст… хе-хе… рекомендацию.

Вадим прислушался к дельному совету, и вскоре уже торжественно маршировал по Тверскому бульвару по направлению к литературному институту с письмом от Риммы Казаковой в кармане.

Но рекомендация известной поэтессы не помогла. И прежде чем он стал студентом литинститута, Вадиму пришлось ещё пару лет безуспешно сдавать вступительные экзамены в Ленинградский и Московский университеты и даже чуть-чуть послужить в армии, из которой его, впрочем, быстро выгнали.

…Покончив с чаем и расплатившись, мы вчетвером вышли на послеобеденную и полупустую улицу Герцена и двинулись по направлению к центру.

– Вон в том доме, в подвале, – указал продюсер Фомин на старинный двухэтажный особняк, в котором в 1980-х годах размещался культурный центр Московского горкома комсомола и где проходили съёмки программы «Что? Где? Когда?», – было последнее пристанище Алексея Дидурова…

– Да, Лёха Дидуров меня согрел в этом городе, – сказал Вадик. – Я уже бросил мясомолочный, но ещё не поступил в литературный… В какой-то момент я решил отнести подборку своих стихов в журнал «Юность». Литконсультант журнала Виктор Коркия, прочитав стихи, с видом сибарита и баловня судьбы сказал: «Чувак, тут твои стихи не нужны, но есть такой человек Алексей Дидуров. Ты к нему зайди, и, может, что-то получится». Что может получиться, он не сказал, но мне было всё равно, куда идти, раз «Юность» не взяла печатать мои творения. И я пошёл к Лёше в Столешников. Жил он в коммуналке. Там были какие-то стрёмные соседи: бабка полоумная и мент, изгнанный из ментуры за профнепригодность. Дидуров мои тогдашние опусы почитал, и… мы с Лёшей подружились…

Как позже выяснилось, этим маршрутом хаживали и Владимир Вишневский, и Михаил Задорнов, и Виктор Шендерович, и сам Виктор Коркия, направивший Вадима по этому адресу, а Цой с Рыбиным даже устраивали дома у Дидурова квартирные концерты. Вскоре и Степанцов стал завсегдатаем в столешниковской коммуналке, поскольку Дидуров подгребал к себе в кучу всех, кто хоть на ноготь выделялся из общей массы.

– Алексей Дидуров обладал очень редким свойством: если он видел в ком-то искру Божию, даже самую маленькую, то влюблялся в этого человека, как в родного, – сказал Вадик.

В 1985 году тусовка, которая собиралась у Дидурова дома, была преобразована в литературное объединение. Кстати, именно Вадим Степанцов придумал для него название – поэтическое кабаре «Кардиограмма». К сожалению, это название оказалось пророческим: Алексей Дидуров умер от болезни сердца…

Так, разговаривая, мы вышли на бульвар.

– Ну что, пойдём к ДК МГУ, где состоялось первое публичное выступление Ордена куртуазных маньеристов, или к литинституту? – спросил Степанцов.

Посовещавшись, мы решили направиться в сторону литературного института. Причём я настаивал на этом направлении, рассчитывая пройти по центру Москвы степанцовскими студенческими тропами, ведь наверняка у Вадима есть здесь свои маршруты.

– Тогда пройдём к дому Блока, – сказал Вадик и решительно свернул в сторону Гранатного переулка, а затем – на улицу Спиридоновку, к дому № 6, в котором в 1903–1904 годах жил поэт А. А. Блок.

– На втором этаже этого дома обитал Игорь Архангельский, который действительно является каким-то дальним потомком Александра Блока и даже похож на него как две капли воды, – сказал Вадим. – Мы у него часто собирались. В 1990-х годах «новые русские» решили отобрать у него эту квартиру. Ну, мы, конечно, встали на защиту. Даже сюжет сделали в программе «Времечко». И отстояли квартиру!

Существует множество легенд, рассказывающих о житье-бытье студентов Литинститута имени М. Горького. Говорят, что когда-то дворником здесь работал сам Платонов, что в 1980-х тут тусовался Пелевин, но самые главные легенды посвящены общагам, а также флэтам и сквотам, то есть квартирам друзей, в которых проходила неформальная тусовка.

– Окончив литературный институт, я шлялся по сквотам Москвы, не желая нигде работать и ходить на службу, – рассказывал Вадик. – Временами я живал в общаге литературного института, и как раз к нам приехали на стажировку три итальянские барышни. Одну звали Сильвия, другую – Роберта. Одна была блондинка, вторая – роскошная брюнетка. А как звали третью, я не помню. Но она не является важным персонажем в этой истории. Однажды вместе с Робертой мы попёрлись в гости к одному моему хорошему товарищу, и товарищ предложил: «Ребята, а чего вам тащиться на ночь глядя на другой край Москвы? Оставайтесь!» А дурочка Роберта вместо того, чтобы взять и просто так остаться, стала названивать своим подружкам: мол, я остаюсь, вы не беспокойтесь… И тут, конечно, произошёл «косяк», потому что Сильвия, которая тоже на меня положила глаз, жутко заревновала. Я был не против Сильвии, но и Роберта мне тоже нравилась – вот в чём парадокс человеческой жизни! Короче, после часа препирательств Сильвия наговорила глупенькой Роберте, как в Москве опасно и что не надо нигде оставаться на ночь, а надо ехать домой… Так что всё получилось, как в басне «Лиса и виноград»: остался я и без Роберты, и без Сильвии. Но воспоминания живы и греют душу…

Через какой-то неформальный скверик мы выскочили на Большую Бронную. До сих пор разговорчивый Вадик вдруг замолк. Великий магистр Ордена куртуазных маньеристов и отчаянный панк-рокер, похоже, заволновался, приближаясь к своему родному литинституту.

 

Вадим Степанцов, наши дни

 

Перед решёткой, окружающей институт, Вадик и вовсе замер:

– Там стоит вахтёр. Похоже, мы сюда не сможем войти.

Теперь уже я потащил его за собой. В течение лета я уже бывал здесь по разным делам, а потому знал, что надо сказать вахтёру, если тот остановит. Но вахтёр узнал Степанцова раньше, чем мы попросили разрешения пройти, и улыбнулся в ответ, открывая турникет.

Мы оказались внутри ограды. Двор литинститута был пуст. Ни одного живого человека кругом. Только Герцен стоял на своём месте, в тени дерев небольшого скверика. Вадик благоговейно подошёл к памятнику, попозировал для снимка, а потом продолжил рассказ:

– Я последовал совету моего товарища Андрея Марчева, выступавшего под псевдонимом А. Моряк, с которым познакомился на студии Волгина. Он сказал: «А ты сделай титульный лист для своей подборки, которую будешь отдавать в литинститут, и на нём напиши: „Иронические стихи”». «Что за глупость? – подумал я. – Неужели не видно, что они – иронические?!» Но совету последовал. И это помогло. Каким-то образом подборка моих стихов, которая принципиально не отличалась от того, что было принесено с подачи Риммы Казаковой, попала в руки поэту Льву Ивановичу Ошанину, который вёл в литинституте поэтические семинары и набирал себе учеников. В лите помимо общих филологических дисциплин по вторникам проходили творческие семинары. Собственно, они мало чем отличались от литобъединения, просто в литобъединении все жанры представлены одним кругом, все ходят к одному и тому же мастеру, а тут всё было разделено по семинарам. И каждый вторник обсуждалась подборка кого-то из семинаристов. Мэтру приглянулись мои стихи, и, по всей видимости, он не преминул сказать об этом в приёмной комиссии. Надо полагать, оттуда последовала команда: «Этого не заваливать!» – что и позволило мне успешно сдать вступительные экзамены и стать студентом вожделенного литературного института…

Кстати, Льву Ивановичу Ошанину пришлось вмешаться в судьбу своего любимого студента ещё раз, когда тот защищал диплом. Дело в том, что ещё на предзащите у Вадима произошло жёсткое столкновение с Сергеем Владимировичем Михалковым, которого неожиданно назначили председателем госкомиссии в литинституте. Была весна 1988 года, в стране всё бурлило и кипело, но Сергей Владимирович мирно жил у себя на даче, несколько оторванный от действительности. Скучая и позёвывая, Михалков одолел кипу дипломов, большинство из которых представляли собой всего лишь подборки лирических стихов, когда, наконец, добрался до Вадикова диплома. Уже от одного названия ему стало плохо, ведь диплом назывался так: «Убей меня, красотка, на заре!» Но Михалков мужественно стал читать, как вдруг осознал, что некий студент Степанцов покусился на то, во что он до сих пор свято верил и что боготворил. Приехав в институт, разъярённый председатель потребовал немедленно исключить Степанцова из списков студентов вуза.

Лев Иванович Ошанин, который, разумеется, был научным руководителем Степанцова, попробовал остудить пыл своего старого товарища:

– Серёга, ну что ты так разволновался! Это же сатира! Ты ведь сам сатирик, ты должен это понимать! Просто молодёжь теперь так изъясняется.

– Этот сатирик получит диплом только через мой труп! – кричал разъярённый Михалков.

Вот так они и сошлись в поединке: Сергей Михалков, автор гимна СССР, и Лев Иванович Ошанин, автор «Гимна демократической молодёжи мира».

Этот спор, в котором, казалось, не мог победить никто, разрешил ректор литинститута Евгений Сидоров, будущий министр культуры. Он выбил Михалкову халявную путёвку в Египет. Пока Михалков отсутствовал, глазея на пирамиды и мумии фараонов, Вадик успел защитить диплом. Эта история нашла отражение в стихотворении Степанцова «История с гимном».

– Между тем Римма Казакова послала несколько моих стихотворений в альманах «Поэзия», – продолжал свой рассказ Вадим. – Там был собирательный юмористический персонаж Ефим Самоварщиков. И вот под именем этого Ефима Самоварщикова и было опубликовано моё первое стихотворение. Я гордо потом бабушке показывал: «Я поэт!» А она говорила: «Да какой ты поэт?! Где твоё имя? Где написано, что это сочинил Вадим Степанцов?» И я понял, что в жизни ещё многого предстоит добиться! Поэзия – дело настолько неблагодарное, что она требует не просто уровня, а самого высочайшего уровня. И ещё – трудолюбия судьбы…

Тут во дворике показались первые живые души. Три молодые женщины, оживлённо разговаривая, направлялись к главному входу.

– Откуда они взялись? – спросил продюсер.

– Из приёмной комиссии, – ответил Вадим. – Она находится вон в том двухэтажном домике.

Степанцов вежливо поздоровался с женщинами, но те не обратили на поэта внимания. Зато вахтёр весело улыбнулся Вадиму, выпуская нас обратно на улицу.

– А где в Москве родился Орден куртуазных маньеристов? – спросил я.

– Орден родился у меня в голове! – рассмеялся Вадим Степанцов. – Но оформилось всё это в общежитии литинститута.

В то время, когда Вадик учился в литинституте, молодой поэт Виктор Пеленягрэ работал завклубом в здешней общаге, что на улице Добролюбова. Раз в неделю он подтаскивал в студенческий клуб какого-нибудь в меру известного в литературном мире человека, писателя, поэта или переводчика, за что получал небольшие денежки и право жить в этой общаге, иметь комнатку на первом этаже при актовом зале и водить туда барышень.

Вадим и Виктор случайно познакомились после одного из тех литературных «сейшенов».

– Пеленягрэ по духу был просто абсолютный куртуазный маньерист, – сказал Вадим.

Чуть позже к двум товарищам присоединился поэт Андрей Добрынин.

– В его тогдашней крепкой и наваристой поэзии проскакивали утончённые куртуазные моменты, которые перекликались с XVIII веком, – прокомментировал Степанцов стихи Добрынина.

Потом к трём друзьям добавился четвёртый – Константэн Григорьев.

– Я уже окончил литинститут, а Константэн туда только поступил, – продолжал Вадик. – Я уже был в авторитете, а он увидел меня, входящего в общагу, – я к кому-то в гости пришёл – и скромно, бочком, посверкивая очочками, подошёл ко мне и попросил ознакомиться с его подборкой. Я ознакомился, это было очень талантливое обэриу. Понятно, что обэриутов тогда в этой среде многие чтили и читали, но это была только красивая и весёлая заумь. Я ему сказал (он тогда ещё был Константин, а не Константэн): «Константин, ваши стихи талантливы, но надо как-то с этим бороться!» И показал ему, что надо сделать.

Вадим раскатисто рассмеялся, когда я спросил его, что, по всей видимости, они как раз и собирались в каморке у Пеленягрэ, чтобы почитать друг другу стихи?

– Нет, мы не читали друг другу в каморке стихи, до таких пошлостей мы не доходили, потому что это не было стилем литинститута. Таких типажей, которые были готовы вцепиться тебе в пуговицы и зачитывать свои творения, было очень мало. Если кто-то хотел почитать твои стихи – дай подборку. А если кто-то говорил, что вот, например, учится на третьем курсе один интересный чувак, ты мог подойти к нему и попросить: «А дай подборку почитать!» Своё свободное время мы большей частью проводили на пятом этаже Дома актёра на Тверской, где нынче пассаж, в буфете. Мы туда ходили, чтобы попить пива, а заодно повращаться в артистической среде. Сам термин «куртуазный маньеризм» принадлежит Виктору Пеленягрэ. Он его изобрёл примерно в 1986 году, но потом успешно забыл, как забывал многое из того, что придумывал. А мне почему-то это запало, и в 1988 году, когда началась угарно-очернительская перестроечная истерия, мне захотелось сделать шаг в сторону. Так появился Орден куртуазных маньеристов.

Четверо единомышленников – Вадим Степанцов, Виктор Пеленягрэ, Андрей Добрынин и Константэн Григорьев – составили и, сидя в буфете Дома актёра, подписали Манифест куртуазного маньеризма, в котором утверждались задачи возрождения русского литературного языка во всём его блеске, элегантности и языческой весёлости, свойственной лучшим образцам отечественной лирики от Антиоха Кантемира до Пушкина и от Пушкина вплоть до эпохи модерна. И на словах, и на деле ими был провозглашён полный уход от нездоровой политической сумятицы в умах и на улицах и утверждался единственный культ, достойный мужчины, – культ Прекрасной Дамы.

– Оформившись как течение, мы стали тыркаться по всяким «Литгазетам» – и с «Литгазетой», на удивление, получилось: там дали отличную подборку. Там работал очень живой человек по фамилии Новиков, и он очень радостно ко всему этому отнёсся, – радостно вспоминал Вадим.

Неожиданно мы вышли прямо к Пушкинской площади.

– Но ещё до «Литературки» меня опубликовал «Новый мир»! Это были стихи «Металлистка» и «Бухгалтер Иванов». Я в 1988 году проходил там практику. После третьего курса всех студентов литинститута направляли на практику, и я попросился в «Новый мир». Завотделом поэзии тогда был Чухонцев, он меня полистал и отобрал два этих стихотворения, – спасибо ему за это большое! С «Металлисткой» я потом подкатывал к Андрею Большакову, лидеру группы «Мастер». Он был тогда звездой, а мне всегда хотелось в рок-н-ролле поучаствовать. Но он, видимо, увидел в этом стихотворении иронию и критическое отношение к движению и отказал. Теперь, видя эволюцию Кипелова, я понимаю, что все металлисты – очень трогательные и ранимые люди! И к Бажину из «Тяжёлого Дня» я подкатывал, но и там не срослось. Но впервые меня под моей фамилией ещё в 1986 году опубликовал журнал «Литературная учёба». Это был прогрессивный журнал, не чуждый новым веяниям. Был там такой Миша Попов, редактор… Стихотворение называлось «Молодой иностранец в красивой машине». Тоже громкое дело по тем временам получилось.

– А у тебя есть какая-то метафора Москвы?

– Типа «Москва, как много в этом звуке…»?

– Да.

– В юности были стихи… Но только начало помню:

Посреди красот столичных

Стукни в землю сапогом!

Сколько девок преотличных

Расположено кругом!

Барышни московские тогда мне, видимо, вставляли! В юности. Да… Своей холёностью и востроглазостью.

– У тебя, я помню, были ещё стихи про Тверскую… где ты с барышнями-американками любил целоваться…

Вадим весело продекламировал:

Кто по Нью-Йорку, кто по Лондону,

Я по Москве люблю шататься

И с девками-американками

У стен Кремлевских обниматься…

В переходе на Пушке Степанцова узнали. Несколько молодых парней, поднимавшихся нам навстречу по лестнице, вдруг остановились и уставились на Вадика раскрыв рты.

– Глядите! Это же Степанцов! – воскликнул один из них.

Вадим спускался по лестнице медленно, осторожно, словно боясь нечаянно отреагировать на возгласы узнававших его людей.

Я хотел сфотографировать Степанцова у памятника Пушкину.

– Где встать? – нервно спросил Вадик.

Я успел сделать лишь несколько кадров, как плёнка закончилась. Эх, надо было купить ещё одну, отправляясь на эту фотосессию. Но Степанцов был только рад, что съёмка так быстро завершилась, и поспешил уйти с площади, укрыться в метро от нацеленных на него взглядов прохожих…

Назад: Москва Сергея Летова
Дальше: Арбат моего поколения

Загрузка...