Загрузка...
Книга: Москва рок-н-ролльная. Через песни – об истории страны. Рок-музыка в столице: пароли, явки, традиции, мода
Назад: Десятый концерт
Дальше: Тайны дома на Котельнической набережной

Ресторанный рок-н-ролл

Рок в советские времена был либо подпольный, либо… ресторанный. Причём в ресторанах подчас исполнялась не менее драйвовая музыка, чем на андеграундных сейшенах, и многие музыканты уходили с официальной сцены в рестораны именно для того, чтобы играть там рок.

В Москве было несколько ресторанов – «Сатурн» на улице Кирова, «София» на Маяковке и варьете Центрального дома туриста, – куда люди ходили не столько есть, сколько слушать хорошую музыку.

 

Одним из самых популярных ресторанов Москвы во второй половине 1960-х годов был «Сатурн», который располагался на улице Кирова (ныне Мясницкая) в доме № 13 напротив магазина «Рыба». Впрочем, это был вовсе не ресторан, а столовая, поэтому публика ходила туда не для того, чтобы оценить кухню. Рассказывают, что официанты в «Сатурне» сами покупали ананасы и икру, чтобы сервис выглядел побогаче, но всегда предупреждали гостей: «Если кто спросит, откуда у вас на столе эти деликатесы, скажете, что это вы сами принесли!»

«Сатурн» стал популярен благодаря великолепному оркестру Леонида Геллера, который регулярно выступал в этом ресторане. Говорят, что в иностранных путеводителях тех времён было написано, что если вы хотите послушать в Москве хорошую музыку, то идите в «Сатурн» «на Геллера».

Первый успех пришёл к нему в 1950-х годах, когда на территорию Советского Союза ворвался джаз. В то время Геллер уже с успехом выступал на профессиональной сцене: он был жонглёром. Момент превращения Геллера из обычного артиста советской эстрады в культового саксофониста скрыт в тумане времени. Но можно предположить, что однажды он услышал буги-вуги, отправился на Неглинку, где в 1950-х годах бурлила неофициальная биржа музыкантов, приобрёл у кого-то подержанный саксофон с помятым боком и стал учиться играть на диковинном инструменте. Чтобы совершить такой поступок, надо было быть очень смелым и отчаянным человеком, ведь в те времена власти уверяли всех и каждого, что от саксофона до ножа – один шаг.

Возможно, именно его биография нашла в наши дни отражение в образе главного героя фильма «Стиляги» – саксофониста Мэлса.

 

Говорят, что хрущёвские власти давно мечтали избавиться от стиляг, которые казались им очень опасными, так как отвлекали советскую молодёжь от построения коммунизма, и в конце концов одних посадили, других выслали за 101-й километр, а третьи, наиболее предусмотрительные ребята, сами шагнули вбок, сделавшись учёными, писателями, профессиональными музыкантами. Ещё вчера стиляги фланировали по городу в своих петушиных одеждах, украшая собой помпезный облик советской столицы, и вдруг – разом – исчезли.

Неизвестно, как сложилась бы судьба Леонида Геллера, если бы он попал в жернова хрущёвских культурных репрессий, но в 1962 году он на некоторое время уехал из Москвы, отправившись в длительную гастрольную поездку с ансамблем Жака Дуваляна. Этого великолепного певца сейчас уже мало кто помнит, но в конце 1950-х – начале 1960-х его песни «Кумбачеро», «Рио-де-Жанейро», «Дождь и ночь», «Мамбо», «Букет цветов» напевал весь Советский Союз.

Жак Дувалян родился во Франции и начал выступать со своими песнями в парижских кафе. В числе его друзей были Шарль Азнавур, Жорж Гарваренц, Джанго Ренар. Всё предвещало ему яркую карьеру певца. В 1954 году он неожиданно переезжает в СССР, в Ереван, откликнувшись на призыв «жить дома и строить Советскую родину». Невероятно обаятельный, элегантный, исполняющий песни с завораживающим иностранным акцентом Дувалян был фантастически популярен, его гастроли проходили при неизменных аншлагах. В 1965 году он решил вернуться во Францию. И тут же советская цензура поспешила вымарать его имя из истории советской эстрады.

В ансамбле Жака Дуваляна играли лучшие из лучших, поэтому для Леонида Геллера участие в тех гастролях было сродни получению Знака качества. Впрочем, приглашение его в состав было вполне оправданным, ведь Геллер кроме саксофона играл ещё на кларнете и виброфоне, а в любом оркестре ценятся музыканты, владеющие несколькими инструментами.

 

Оркестр Леонида Геллера в «Сатурне». 1969 г.

 

Леонид Геллер. 1963 г.

 

Не растерял Леонид и своих жонглёрских навыков. Рассказывают, что в ходе концерта он незаметно менял настоящий кларнет на бутафорский и начинал им жонглировать. Следом в воздух взлетали шляпа и носовой платок. Эти три предмета кружились вокруг Геллера по орбитам, которые казались невозможными. А завершался номер тем, что шляпа будто бы сама собой оказывалась на голове у жонглёра, платочек (к которому был прикреплён небольшой грузик) как бы сам вползал в карман пиджака, а кларнет, описав длинную дугу, втыкался в пол (Геллер вбивал в край сцены гвоздь). Этот эффектный финал всегда утопал в громе аплодисментов.

Те гастроли для Леонида Геллера стали поистине судьбоносными, ведь в этой поездке он встретил женщину, которая вскоре согласилась стать его женой, – это была певица Ирина Ювалова. Они договорились, что создадут не только семейный, но и творческий союз. После окончания гастролей с Дуваляном Ирина и Леонид отправились в Сочи. Там их ждали, и по всему городу уже были расклеены афиши: «Ирина Ювалова и Леонид Геллер».

«Там было хорошо, – вспоминает Ирина Ювалова, – там можно было исполнять заграничный репертуар, и мы пели всё, что хотели».

Однако семейный дуэт проработал в Сочи не больше месяца. Однажды Ирина и Леонид пришли на работу, а их даже не пустили на порог ресторана и – более того – объявили, что они уволены. Тут же саксофонист и певица с изумлением узнали, что накануне они, оказывается, были пьяны и перебили на ресторанной кухне всю посуду.

Как позже выяснил Геллер, в Сочи против их семейного тандема был слеплен настоящий заговор, ведь они перебежали дорожку конкурирующему оркестру из ресторана гостиницы «Приморская». Этот ресторан в те годы считался в Сочи «центровым», поэтому здесь собирались все местные воры и заезжие «подпольные миллионеры», оставляя там львиную долю своих заработанных всякими ловкими способами денег. Но когда в городе появились Геллер и Ювалова, исполнявшие залихватские буги-вуги, твисты и рок-н-ролл, то все деловые люди покинули насиженные места и стали путешествовать по площадкам вслед за столичным дуэтом. Тогда конкуренты подослали людей, которые разбили посуду в том самом ресторане, где работали Геллер и Ювалова, а когда приехала милиция, то местный повар дядя Ваня подтвердил, что здесь надебоширили именно москвичи.

Этот дядя Ваня потом приходил и извинялся перед Леонидом и Ириной: «Да меня завтра уволили бы, если бы я отказался подписать протокол! Ну и что бы я тогда стал делать? Тогда бы мне впору было бы уезжать в другой город!» Но эти извинения оказались запоздалыми: под неусыпным оком правоохранительных органов Геллера и его жену довезли до вокзала, посадили в поезд, идущий в Москву, и отправили восвояси…

Когда Ирина и Леонид вернулись в столицу, им удалось устроиться на работу в ресторан «Останкино». Директор, принимая их в трудовой коллектив своей общепитовской точки, был поначалу преисполнен сарказма. Но когда в его ресторан потянулась публика, в том числе разные интуристы, он взглянул на руководителя своего нового оркестра совсем по-другому, с уважением и восторгом.

А дальше было всё как в Сочи: конкуренты всполошились и, подключив имевшиеся связи в средствах массовой информации, постарались очернить Леонида Геллера.

«В одной газетной заметке, – вспоминает Ирина Ювалова, – ловкий журналист написал, что, когда Лёня начинает играть рок-н-ролл, официанты несут клиентам протухших цыплят, в которые повара положили побольше перцу, чтобы отбить запах тухлятины. А тут выходит певица, которая бойко прячет под юбку деньги и поёт песню про Зойку… Чушь собачья! Никаких песен ни про какую Зойку у нас не было! И протухшими цыплятами никогда никого в нашем ресторане не кормили!»

Директор ресторана «Останкино», офицер НКВД в отставке, сражался за своих музыкантов как лев. Он тоже задействовал свои связи, и ему удалось потушить разгоравшийся скандал. Но Геллеру уже самому надоела эта неуравновешенная ситуация, и он решил вновь на некоторое время покинуть Москву. И тут как раз подоспело приглашение поехать на работу на Север, в Воркуту.

В Воркуте тогда открылся новый ресторан, получивший название «Москва», и власти, желая показать, как они стараются для воркутинских шахтёров, решили пригласить туда лучших столичных официантов и музыкантов. А лучшим музыкантом, культовой фигурой тогдашней музыкальной Москвы, законодателем музыкальной моды был Леонид Геллер.

Именно в Воркуте сложился костяк знаменитого ансамбля Леонида Геллера, о котором до сих пор рассказывают легенды.

Гитарист Аркадий Мясков вспоминает:

«В Воркуту меня позвал мой приятель-пианист: „Поехали на Север! Заработаем денег, купим себе квартиры – и не будем зависеть от родителей! Будем сами себе хозяева!” Перспективы открывались хорошие, и мы поехали. Ведь нам было по 22 года.

Но Лёня Геллер решил задержаться в Москве. „Вы, козлятки, поезжайте, – сказал он нам, – а я потом приеду”. Он был неглупый человек, потому что приехали мы туда, а там ещё ничего не готово!»

Наконец приехал Геллер. И администрация ресторана, и официанты, и даже повара сразу же обступили его, надеясь услышать от знаменитого музыканта высокую оценку проделанной работы. Но Геллер лишь скептически качал головой: «Да-а-а! Ну, попали мы!»

– Лёня, что не так? – всполошились воркутинцы.

– Вы надо мной смеётесь, что ли? Как мы будем здесь давать концерт? Где же вы видели, чтобы концерт давали на полу? Рубите немедленно мне сцену!

Геллер показал, какой высоты должна быть сцена, и уже на следующий день плотники приступили к работе. Для обустройства подиума была пожертвована стена, богато украшенная керамикой. Плотники вбили в стену трубу, повесили на неё портьеру из красного бархата – и получился шикарный задник. В довершение всего Геллер извлёк из своего багажа софит и дал указание, где установить его, чтобы эффектно осветить солистку, когда она будет петь на сцене.

7 ноября оркестр Геллера впервые выступил перед воркутинской публикой. В день премьеры в ресторан пожаловало всё воркутинское начальство, от руководителей обкома партии до директоров универмага и продуктовой базы. И все были в восторге! Правда, мнения о концерте разделились. Одни говорили, что оркестр звучал, как в лучших ресторанах столицы, другие утверждали, что всё было, как… «на настоящем Западе». Уж так была устроена тогда наша страна, что то, что невозможно было делать в столице, на ура проходило в российской глубинке.

Характер Геллера и его отношение к жизни очень ярко проявились в случае, который Аркадий Мясков подсмотрел, стоя на воркутинской сцене:

«У нашей солистки Ирины Юваловой была очень модная шубка из искусственного меха. Поскольку там, в Воркуте, было прохладно, она постоянно ходила в этой шубе, а когда нужно было идти петь, она шубу снимала и вешала на специально вбитый возле сцены гвоздь. Но однажды наш приятель-контрабасист чуть задержался, а мы уже начали играть. Он стремглав бросился на сцену и задел этот гвоздь так, что тот даже согнулся. А известно, что, когда гвоздь сгибается, он начинает крутиться под тяжестью одежды.

Сразу после инструментального вступления должна была петь Ира Ювалова. Солистка торопливо скинула шубку на руки Лёне и поспешила к микрофону. И мы сбоку видим, что Леня повесил шубу на гвоздь и тоже направился вслед за певицей, но только он сделал шаг в сторону сцены, как гвоздь согнулся и шуба упала на пол. Он поднял шубу, снова повесил её на гвоздь и строго на неё посмотрел – шуба висит. Но только он повернулся к сцене, как шуба снова соскользнула с гвоздя на пол. Так продолжалось несколько раз подряд. А Лёня считал, что он обязан присутствовать на сцене, когда там играют его музыканты. Но тут ему пришлось вести борьбу с одеждой, которая никак не желала висеть на гвозде.

Когда шубка солистки в очередной раз свалилась на пол, он в сердцах начал топтать её ногами! „Сволочь! Гадина!” – рычал он. Но тут песня закончилась и Ира под крики „Браво!” направилась за кулисы. Геллер мгновенно поднял шубку с пола и со словами: „Котик, надень, пожалуйста! А то прохладно!” – накинул шубу на плечи Ирине…»

Геллер и его музыканты отработали в Воркуте два года и в 1966 году вернулись обратно в Москву. Но к тому времени все хорошие точки были уже заняты, и оркестру удалось найти работу только в Черкизове в ресторане «Рубин», – по тем временам, когда Москва была намного более компактна, чем сейчас, казалось, что этот ресторан располагался буквально у чёрта на куличках. Но Лёня не унывал. Он был рад тому, что вернулся в Москву, что с уходом Хрущёва закончились гонения на джаз, что теперь стало можно исполнять именно ту музыку, какую душе угодно. А душе были угодны твисты, буги-вуги и рок-н-ролл. На звуки этой шаловливой музыки стали собираться старые Лёнины поклонники, прослышавшие, что Геллер вернулся в столицу. Вскоре неказистый «Рубин» оказался переполнен посетителями под самое горлышко. Так было всегда: где бы Геллер ни выступал, за ним по пятам ходили обожавшие его поклонники.

Однажды к Геллеру подошёл молодой парень и спросил:

– Леонид, а не хотите ли вы пойти работать к нам, в кабак на Кировской? – Этого парня звали Валентином, и был он замдиректора ресторана «Сатурн». – Если вы согласны, то загляните к нашему директору! – прощаясь, сказал молодой человек.

Геллер думал недолго: всё-таки «Рубин» находился слишком далеко от центра, – и на следующий день вместе женой Ириной Юваловой и гитаристом своего оркестра Аркадием Мясковым отправился на улицу Кирова. Директором ресторана «Сатурн» был Алексей Васильевич Девкин, типичный русский мужик, мудрый, решительный и хитрый и… заядлый голубятник, причём в иерархии московских голубятников он был чуть ли не первым номером. Как выяснилось, Девкин жил в Черкизове, и до него, разумеется, дошли слухи, что в местном ресторанчике играет какой-то необыкновенно популярный оркестр, на выступления которого собираются люди со всей Москвы. Вот он и послал своего заместителя выяснить, что в этих слухах правда, а что – ложь, и уполномочил его, если всё подтвердится, сделать оркестру соответствующее предложение.

Геллер и Девкин сразу понравились друг другу. Много позже Аркадий Мясков вспоминал, что один чиновник из Московского объединения музыкальных ансамблей (МОМА), которому подчинялись все оркестры, работавшие в столичных ресторанах, кафе и кинотеатрах, спрашивал Геллера:

– Как ты уживаешься с директором «Сатурна»? Он же такая сволочь! С ним ни о чём нельзя договориться!

На это Лёня неизменно отвечал:

– Всё очень просто. Мы живём душа в душу, потому что я – работяга, и он – работяга. И мы друг друга поняли.

А чиновникам из МОМА это было невдомёк…

Прежде чем оркестр Геллера мог бы приступить к работе в «Сатурне», требовалось, чтобы директор ресторана поехал в МОМА и сделал соответствующую заявку. Но в МОМА Девкину отказали:

– Нет, мы тебе Геллера не дадим! У него уже есть точка. А тебе, Алексей Васильич, мы дадим другой оркестр!

Однако Девкин, уже подсчитавший прибыль, которую ему мог принести оркестр Геллера, вовсе не хотел уступать:

– Да у меня уже пять ваших оркестров сменилось, и каждый из них играть не умеет, да ещё вытворяют чёрт-те что!

Руководители МОМА, конечно, ударились в крик:

– Да такого не может быть! Да у нас партийная организация! Мы тебе пришлём своих музыкантов, ты их примешь на работу, и они будут у тебя играть! А иначе завтра будем разговаривать в райкоме партии!

Последний аргумент прозвучал весьма убедительно, и Девкин, которому совсем не хотелось идти на ковёр к партийному начальству, вернулся из учреждения в растерянности. Но хитрый Геллер подсказал, что делать дальше:

– Алексей Васильевич, единственный способ их победить – это разорвать с ними контракт!

В МОМА прекрасно понимали, чем будет чреват для них разрыв контракта. Причём больше всего там боялись не того, что уменьшатся поступления денег – а каждый ресторан, где играл оркестр, приписанный к МОМА, отчислял в эту организацию довольно большую сумму, – руководство МОМА беспокоило, что снизится его реноме. Кроме того, если директора других ресторанов вдруг последуют примеру Девкина, то руководству МОМА придётся выслушать немало нелицеприятных слов от своего собственного начальства.

Конечно, угроза разрыва контракта – это был удар под дых, и руководители МОМА, поскрежетав зубами, дали ответ:

– Чёрт с тобой, Алексей Васильевич! Бери своего Геллера!

Слухи, что оркестр Леонида Геллера начал работать в «Сатурне», быстро разнеслись по всей Москве. Сюда, на Мясницкую стали собираться артисты, директора крупных магазинов и даже воротилы теневого бизнеса. Несмотря на то что здесь был не очень презентабельный интерьер и небогатая кухня, «Сатурн» пользовался большой популярностью у состоятельных граждан. В советские времена было опасно тратить большие деньги. Если человек покупал себе вторую машину или даже второй холодильник, он вполне мог ожидать, что его соседи, которые за глаза восхищались покупками, направят в милицию анонимку, в которой постараются донести до правоохранительных органов, что кое-кто живёт не по средствам. Поскольку большинство советских людей жили на одну зарплату, то уже сам факт приобретения дорогих вещей являлся доказательством, что ты воруешь. Поэтому состоятельные люди не жалели денег на развлечения, главным из которых являлся «кабак» с модной и драйвовой музыкой.

Разумеется, Геллер приглашал в свой оркестр лучших из лучших. Из тех, кто постоянно с ним работал, можно выделить гитариста Аркадия Мяскова по кличке Слон, басиста Геннадия Стребкова, барабанщика Владимира Самодеенко, певицу Ирину Ювалову. В 1970 году в состав оркестра вошёл клавишник Юрий Юров, до этого выступавший в популярном ансамбле «Электрон», который исполнял музыку в стиле сёрф. Сам Геллер играл на саксофоне, кларнете и виброфоне. Нередко он демонстрировал и своё мастерство жонглёра, ловко манипулируя с кларнетом либо жонглируя маракасами.

Что очень важно – в «Сатурне» стояла лучшая по тем временам вокальная аппаратура. Многие популярные исполнители тогда выступали на хиленьких немецких «Регентах» или венгерских «Бигах», а у Геллера были фирменные американские колонки, которые он купил у уезжавшего в эмиграцию певца Эмиля Горовца. В среде любителей музыки тогда царил культ хорошей аппаратуры, и даже витые шнуры, с полупровисом тянувшиеся от гитары к усилителю, заставляли учащённо биться сердца, а уж фирменные колонки производили на публику просто атомное впечатление.

«Я несколько раз бывал у Геллера на репетициях, – рассказывает Вайт, наш знаменитый блюзмен, лидер группы „Удачное Приобретение”. – Он отрабатывал со своими музыкантами каждое движение, требовал от певцов вживаться в образ в зависимости от того, какую песню они исполняют. На любительской рок-сцене тогда всё было гораздо примитивнее. Там главное – дым, огонь и грохот. А здесь присутствовала серьёзная режиссёрская работа. Поэтому, приходя в „Сатурн”, человек попадал на настоящее шоу».

Оркестр Геллера исполнял программу, состоявшую из трёх отделений, причём перед каждым отделением музыканты переодевались в новые костюмы.

В первом отделении, пока посетители ресторана неторопливо рассаживались за столики и делали заказы официантам, оркестр при приглушённом освещении исполнял какую-нибудь тихую музыку, в основном – входившую в моду босса-нову, которая у нас тогда называлась не иначе, как «бразильский рок».

«Мне из нашего первого отделения на всю оставшуюся жизнь запомнилась пьеса „Dezafinado”, потому что я играл её с Геллером каждый день на протяжении многих лет», – говорит пианист Юрий Юров.

Но советский оркестр, работая в советском ресторане, не мог исполнять только американский рок-н-ролл или бразильские самбы-румбы, это противоречило бы всем нормам коммунистического бытия. Поэтому второе отделение отводилось под исполнение советских песен. Но Геллер считал, что творения официальных советских композиторов не дотягивают до международных стандартов, а потому старался вместо них включать в программу больше народных песен, причём не только русских, но азербайджанских, грузинских или армянских. Народные песни, аранжированные в модном джазовом стиле, имели огромный успех у публики.

Но народ, собравшийся в «Сатурне», конечно, жаждал третьего отделения, в котором оркестр Геллера исполнял заказы собравшихся, в основном – хиты из репертуара популярных западных исполнителей. Ирина Ювалова вспоминала, что в 1960-х годах люди, как правило, просили сыграть буги-вуги или рок-н-ролл. Но особой популярностью пользовалась романтичная песня Бобби Дарина «Look at me», которую в записках, передаваемых на сцену, ласково именовали не иначе как «Лукетушкой»:

– Ирочка, спой «Лукетушку»!

Едва заслышав модные ритмы, иностранцы принимались хлопать в ладоши, а глядя на них, начинали аплодировать и наши.

За исполнение заказных песен надо было заплатить денежный взнос, который на музыкантском сленге назывался «парнос». В середине 1960-х «парнос» равнялся пяти рублям. К 1970-м этот денежный взнос вырос до червонца.

«Мы зарабатывали по двадцатке за вечер, – вспоминает Аркадий Мясков. – В месяц выходило по 500–600 рублей. Это больше, чем получал инженер какого-нибудь предприятия. Я тогда считал, что музыканты – это класс выше среднего…»

«Была одна девка, – рассказывает Юрий Юров, – которая знала наш репертуар. И она брала бабки у какого-нибудь южного человека, с которым пришла в ресторан, обещая ему:

– Я закажу для тебя песню!

Подходила к Лёне:

– Лёня, привет!

А потом, когда мы играли эту песню, она кричала:

– Лёня, спасибо!

А деньги оставляла себе. Каждый зарабатывал по-своему…»

Но поскольку Московское объединение музыкальных ансамблей вело суровую борьбу с парносом и вообще с исполнением на заказ песен, не включённых в утверждённый репертуар, то Леониду приходилось соблюдать строгую конспирацию. Сегодня уже можно раскрыть секрет, каким образом Геллер, несмотря на постоянную слежку, умудрялся незаметно брать деньги у клиентов.

Где бы он ни работал, у него на сцене всегда стояла специальная ширма, за которой переодевалась и отдыхала певица. Вот туда-то и заходили люди, чтобы передать парнос и заказать песню, а то и целую программу. Отследить, кто проходил к певице – заказчик или вздыхающий поклонник, было невозможно. Полученные деньги певица запихивала в туфлю – там их и не найдёшь. А найдёшь – не докажешь, чьи это деньги. Это была целая система.

«Однажды нас предупредили, – вспоминает Ирина Ювалова, – что сегодня вечером возможна проверка. А тут как раз официантка тётя Маша приносит записочки, в которых просят исполнить ту или иную песню, и деньги. Я говорю ей:

– Тётя Маша, кидайте деньги под батарею, чтобы никто не видел!

А потом мы их оттуда выгребали…»

Руководство МОМА, заимев зуб на Геллера, неоднократно пыталось подловить его на получении парноса, но Леонид был очень осторожен. И тогда в качестве тяжёлой артиллерии в «Сатурн» с проверкой был прислан Николай Минх, известный дирижёр, в те годы возглавлявший Комиссию эстрадно-инструментальной музыки Союза композиторов Москвы. Общаясь с музыкантами после концерта, он сказал, что выступление оркестра ему очень даже понравилось, но вскоре наши герои узнали, что в Министерство культуры ушла «телега», в которой Минх написал, что оркестр, выступавший в ресторане «Сатурн», пропагандирует буржуазный образ жизни. Более того: в конце представления, как сообщал известный композитор, произошёл всеобщий шабаш.

«Мы тогда в финале исполняли „Шизгару”, и Лёня, которому не надо было в этой песне играть, танцевал и подбрасывал в воздух бубен. Народ веселился. И вот это всеобщее радостное веселье Минх обозвал шабашом, – рассказывает Аркадий Мясков. – Наша буфетчица, простая баба, тогда сказала:

– Ребята, вы кому-то недоплатили!»

Попытки узаконить парнос предпринимались неоднократно. Но советская система категорически отказывалась понимать, что у народа могут быть какие-либо не совпадающие с мнением партии и Союза композиторов запросы.

Кроме того, со временем начались запреты на различные песни. В 1968 году по всем музыкальным организациям было разослано письмо, в котором категорически запрещалось исполнять песню «Наш сосед». Кто-то из высокого начальства посчитал, что эта песня пропагандирует тунеядство, ведь в ней нет ни слова о партии и комсомоле, а этот сосед с утра до вечера играет на кларнете и нигде не работает.

Но особенно рьяно подчищали популярные у народа песни в 1970 году, готовясь к празднованию столетнего юбилея Ленина. Именно тогда под запрет попала, например, весёлая песенка «Хмуриться не надо, лада», в которой крамолой звучали такие слова: «Нам столетья не преграда…»

Коммунистические идеологи хотели, чтобы и в ресторанах звучала одна лишь навязчивая пропаганда, а потому запрещали все весёлые песни. Но за песни про партию и Ленина парнос музыкантам почему-то не платили…

Популярность «Сатурна» тем временем всё росла. Начались ночные концерты, когда оркестр рок-н-роллил до трёх часов ночи. «Но после одиннадцати мы играли тихо, потому что „Сатурн” располагался на первом этаже жилого дома», – вспоминает Юрий Юров.

Рассказывают, что вино и продукты на «ночники» привозили… милиционеры.

«У нас швейцаром работал дядя Гриша, – вспоминает Аркадий Мясков. – До пенсии он служил в милиции, в 46-м отделении. Разумеется, у него там остались друзья. И если чего-то не хватило, директор звал дядю Гришу:

– Гриша, шампанское закончилось!

Он тут же вызывал наряд на мотоцикле с коляской и посылал их в гостиницу „Россия”, где работала „своя” буфетчица. Через полчаса коляска возвращалась, и милиционеры вносили ящики шампанского. И дяде Грише перепадало, и милиционерам тоже».

Но в начале 1970-х Алексея Васильевича Девкина вынудили уйти на пенсию. Новым директором «Сатурна» стала некая женщина, имя и фамилия которой утонули во времени. Вступив в должность, она первым делом уволила Леонида Геллера и его музыкантов.

Спасаясь от новых невзгод, Леонид увёз свой оркестр в Сочи. А на месте «Сатурна» открылось кафе «Русский чай». Но без Геллера чай там казался невкусным, а пирожные не очень сладкими.

Два года спустя Геллер и его ребята вернулись в Москву и тут же получили приглашение поработать в ресторане гостиницы «Пекин», заменив ушедший в отпуск оркестр.

«Наш народ узнал, где мы работаем, и буквально заполонил этот „Пекин”, – рассказывает Аркадий Мясков. – Народу там было битком! И иностранцы, и дипломаты! Я помню, как вдоль всего „Пекина” стояли автомобили с дипломатическими номерами… В итоге уже через неделю в ресторане закончилось шампанское. Потом закончилась водка. А ещё через неделю закончился коньяк. Приходят люди, а в буфете ничего нет вообще! При мне директор этого ресторана звонил своему другу в „Метрополь”:

– Пришли хотя бы по паре ящиков водки и шампанского: торговать нечем!

Короче, в связи с тем, что начался такой наплыв народа, ресторану дали новый – повышенный – план по реализации алкогольной продукции. Пока мы там работали, этот план выполнялся. Но когда мы ушли, у администрации начались проблемы, потому что народу стало меньше, но план-то выполнять было надо…»

В последние годы жизни Геллер работал в ресторане «Перекоп». Он умер в 1984 году, когда ему исполнилось 66 лет. Но до конца жизни он оставался всё тем же стилягой, для которого важно было быть не таким, как все.

Юрий Юров: «Самое лучшее, что я перенял от Лёни, это – вкус к хорошей музыке. Я не помню, чтобы мы играли заведомое дерьмо…»

Аркадий Мясков: «У него было чутье. Он всегда говорил так: «Ребята, я иду к деньгам. Если будет успех у публики, то будут и деньги». Но в 1980-х годах появились разные коммерческие люди, которые попытались наложить лапу на ресторанный бизнес и заставить всех платить им дань. Лёня не был к этому готов. Да и мы все оказались к этому не готовы…»

 

В 1980-х годах слава культовой точки вскоре перешла к ресторану «София», в котором работал гитарист Вайт.

Выступления на подпольных концертах и игра в ресторанах составляют две ипостаси биографии Вайта. В 1970-х годах он играл отвязные андеграундные сейшены, о которых до сих пор рассказываются легенды. В 1980-х годах продвинутые люди ездили в рестораны, где выступал Вайт, специально, как на концерт. «На Вайта» возили приезжавших в Москву западных дипломатов и коммерсантов, под звуки его гитары подписывались договоры и составлялись контракты, имевшие в том числе и государственное значение. Кстати, именно сюда, в «Софию», слушать Вайта, Артемий Троицкий привёл замдиректора Тбилисской филармонии Гайоза Канделаки, с которым обсуждал идею проведения в Грузии весной 1980 года грандиозного рок-фестиваля.

 

Алексей Белов

 

… Выступление на фестивале «Весенние ритмы» в Тбилиси для Вайта и его друзей, презентовавших себя под названием «Глобус», закончилось скандалом. После того как отзвучали финальные аккорды программы, саксофонист «Глобуса» Айдын Гусейнов сказал в микрофон: «Мадлоп!» (для грузинов), «Большое спасибо!» (для русских) и «Сенкью вери мач!» (для иностранцев). Этого оказалось достаточно, чтобы к музыкантам тут же подбежали устроители фестиваля и начали выяснять отношения:

– Вы что, в кутузку захотели? Кто вам позволил! Да мы вас сейчас за вашу «сенкью вери мач» отведём куда надо, и уж там с вами разберутся по первое число!

– А что такого криминального мы сказали? – вступился Вайт за своего саксофониста. – Простите, но тут снимают и финны, и шведы, и, если они показывают поднятый вверх большой палец, значит, им нравится. Мы должны были поблагодарить их. Поэтому нет ничего страшного в том, что человек сказал «сенкью вери мач»!

– Вот сейчас милиция и разберётся, то ли вы сказали! – продолжали бушевать хозяева. Но вдруг последовало неожиданное глиссандо: – Ладно, завтра вы играете в Доме офицеров, а послезавтра поедете в Гори…

После окончания концерта в цирке города Гори к Вайту подошёл один из организаторов, протянул билеты на самолёт и сказал:

– Быстро линяйте отсюда!

– Но мы бы хотели остаться до конца фестиваля, чтобы узнать, кто же станет лауреатом, коли уж вы вместо фестиваля устроили конкурс! – ответил Алексей Белов. – Разве мы не имеем на это право?

– Конечно имеете. Но я советую вам немедленно уехать! Не надо бы вам здесь маячить! А то нашлись музыканты, которые устроили скандал ещё хлеще, чем вы…

Устроители фестиваля вручили «Глобусу» почётную грамоту и поскорее отправили Вайта и его друзей восвояси, в Москву.

Спустя некоторое время в газете «Советская культура» вышла статья о фестивале в Тбилиси, в которой Вайту было уделено несколько строчек: «В первый день фестиваля запомнились импровизации А. Белова на гитаре…» Алексей принёс газету в ресторан, чтобы показать руководителю своего ансамбля. Тот прочитал и похвалил:

– Лёха, поздравляю!

В советские времена даже одна хвалебная строчка в этой газете, являвшейся изданием ЦК КПСС, могла послужить надёжной защитой от возможных репрессий. Но Вайт всё-таки решил, что сейшеновая деятельность стала слишком опасной. «За музыкантами начали шпионить, что-то вынюхивать и записывать: кто лоялен? А если ты поёшь по-русски, то выясняли, про что ты поёшь? Поэтому такой оркестр, как „Аквариум”, был сразу репрессирован. Музыкантов этой группы выгнали из комсомола, погнали с работы, – вспоминает Алексей Белов ощущения того времени. – Тбилисский фестиваль подтвердил, что нужно иметь ушки на макушке и против ветра не плевать, потому что разное может приключиться. Это хорошо Гребенщикову: „Ах, так! Ну, выгнали нас из тех мест, где мы работали по распределению после института, ну и бог с ними!” И они пошли кто куда. Кто в дворники, кто уголь грузить. И это дало им вроде бы как свободу. Но это он сейчас кичится: всё, мол, ерунда! Никакая это не ерунда! Если тебя выгнали с работы и из комсомола, значит, тебя фактически нарекли врагом народа! Получается, ты прёшь по политическим мотивам. Следующий шаг – в дурдом. Поэтому самое страшное и произошло как раз после 1980 года».

В итоге этих грустных размышлений Алексей Белов принял решение распустить группу «Удачное Приобретение» и полностью сконцентрироваться на работе в ресторане. Конечно, у Вайта была возможность устроиться на работу в официальный вокально-инструментальный ансамбль, куда его настойчиво приглашали, но это означало гастроли по разным «кацапетовкам» и исполнение песен советских композиторов, что Алексея категорически не устраивало.

«Почему я пошёл играть в ресторан? – рассказывает Алексей Вайт Белов. – Потому что в ресторанах собирались продвинутые, как сейчас говорят, люди, которые любили рок-н-ролл. Любить и слушать рок-н-ролл было модно. И если ты это слушаешь, если стильно одет, значит, ты следишь за мировой модой, значит, живёшь так, как живёт всё общество на планете.

Я пришёл работать в „Софию”, когда там собрались очень сильные музыканты из джазовой диаспоры. На саксофоне играл Валерий Кацнельсон, на бас-гитаре – Владимир Бабенко, а после него – Михаил Смола. На барабанах там играл сначала Сергей Пырченков-младший, а позже его заменил Армен Чалдранян из ансамбля К. Орбеляна. На клавишах играл Владимир Воронин, он же был и руководителем оркестра.

А „кормил” нас всех „отец родной” – азербайджанский певец Зикрет Гасанов, который пел и по-азербайджански, и по-армянски, и по-грузински, и по-английски, и с равным успехом мог исполнить как песню Тома Джонса „My Way”, так и народную азербайджанскую песню „Гюл оглан”, причём делал это так, что заводились все присутствовавшие в ресторане люди. Вообще это был настоящий человек-оркестр! Он окончил музыкальное училище по классу фагота, отлично играл на клавишах и фантастически великолепно – на барабанах.

 

Алексей Белов

 

Зикрет Гасанов был небольшого роста, с кривенькими ножками, огромным кривым носом, темпераментный, как все кавказцы, и при этом – невероятно обаятельный. Когда Владимир Матецкий заходил в „Софию”, то, указывая на Зикрета, говорил, что это – настоящий панк.

В „Софии” традиционно собирались представители кавказской диаспоры, осевшие в столице. Их привлекала болгарская кухня, особенно баранина, которая жарилась на углях. От этого блюда в ресторане постоянно витал жаркий запах бараньего жира, ведь мясо дожаривалось в обеденном зале прямо на столах перед восхищёнными посетителями.

Для своих земляков Зикрет исполнял настоящие мугамы, а это очень непростые вокальные произведения.

Я впитывал как губка всё, что умели делать эти люди. А они в моём лице видели музыканта, способного помочь вокалисту петь национальную болгарскую музыку, которая звучала в первом отделении. Кстати, болгарская музыка состоит из сложнейших размеров, которые к тому же постоянно меняются. Но мои старшие товарищи очень изящно «одевали» народные произведения в традиционные джазовые гармонии, и Кацнельсон с удовольствием импровизировал на эти сложные размеры. Выходило круто!

Но так уж повелось, что стоило мне появиться в каком-либо ресторане, там сразу начинала исполняться блюзовая и рок-н-ролльная программа. Потому что стоило мне сказать музыкантам, что я знаю всё, начиная от твистов и заканчивая рок-н-роллом и буги, это вызывало неподдельный восторг: ведь многие люди это играли в молодости! И если в составе был саксофонист, он обязательно говорил: „Я тоже слушал, на костях”, Twist again” и с удовольствием его сыграю!” Валерий Кацнельсон тоже с удовольствием играл эту музыку…»

Алексей Белов проработал в «Софии» с 1980 по 1983 год, до тех пор, пока чиновники из Министерства культуры не начали наводить в столичных точках общепита порядок, несовместимый с жизнью блюза и рок-н-ролла.

 

Одновременно с «Софией» раскручивалась и другая элитная точка – ресторан Центрального дома туриста, затаившийся на окраине Москвы, в самом конце Ленинского проспекта. Звёздами этого варьете были музыканты группы «Карнавал» Александр Барыкин, Владимир Кузьмин, Евгений Казанцев и Владимир Болдырев.

…Песня «Белла Донна» стала визитной карточкой Александра Барыкина, исполняя которую он мог продемонстрировать все возможности своего вокала. Когда в 1979 году эта песня вышла на диске-гиганте ВИА «Весёлые Ребята», Александр почувствовал, что обрёл необходимую популярность, чтобы организовать собственную группу. И однажды на гастролях он собрал своих друзей – барабанщика Владимира Полонского, с которым играл в «Весёлых Ребятах», басиста Евгения Казанцева и гитариста (а также скрипача и саксофониста) Владимира Кузьмина, которые работали в ВИА «Самоцветы», и сказал им:

– Ребята! Мы же все личности! Каждый из нас много чего умеет! Я знаю, как, работая в ресторане, можно делать подпольные концерты. Я знаю всех администраторов-комсомольцев, которые устраивают андеграундные сейшены! Давайте сделаем собственную группу!..

 

Александр Барыкин

 

Барыкин смог убедить Кузьмина и Казанцева двинуться за ним в новое музыкальное путешествие, а Полонский решил остаться в «Весёлых Ребятах». Тогда на свободное место за ударной установкой был приглашён талантливый барабанщик Владимир Болдырев. Он стал известен, работая в группе Раймонда Паулса «Модо». Когда этот популяпный рижский ансамбль приезжал с гастролями в Москву, многие столичные музыканты приходили на их концерты, чтобы полюбоваться эффектной и очень техничной игрой Болдырева. Потом Болдырев решил насовсем перебраться из Риги в Москву и устроился работать в оркестр ресторана гостиницы «Белград». Этот ресторан был очень популярен среди продвинутых столичных любителей музыки, и попасть туда вечером было очень трудно, ведь в ресторанном оркестре солировала певица Татьяна Конькова, великолепно исполнявшая блюзы. Тем не менее, когда Барыкин, Кузьмин и Казанцев обратились к Болдыреву с предложением войти в их новую группу, он немедленно согласился.

Проведя рекогносцировку музыкального ландшафта, Барыкин довольно быстро нашёл место, где можно было бы работать: ресторан подмосковной Салтыковки, с директором которого он был знаком. Готовясь к дебюту, Барыкин на машине одного своего товарища объехал многие известные московские рестораны и раздал всем крутым, богатым людям, которых встретил во время этой поездки, пригласительные: «Приезжайте в Салтыковку!» И уже на первом выступлении «Карнавала» в Салтыковке был биток! Туда приехали и фарцовщики, и каталы, и цеховики, и девушки лёгкого поведения.

В Салтыковке «Карнавал» исполнял программу, состоявшую из мировых англоязычных хитов, но уже тогда в репертуаре группы появились первые песни на русском языке, которые спустя некоторое время создадут «Карнавалу» всесоюзную славу. Сначала Барыкин сочинил два хита – «Лёд слезы льёт» и «Супермен». Затем несколько песен написал и Владимир Кузьмин.

Ресторан в Салтыковке был притягателен для состоятельных посетителей ещё и тем, что, в отличие от московских ресторанов, которые работали только до одиннадцати часов вечера, он был открыт до четырёх часов утра. Правда, за полночь засиживались исключительно «свои», потому что это были фактически подпольные сейшены, и, если бы правоохранительным органам удалось взять устроителей этих «ночников» с поличным, им грозил бы срок за частное предпринимательство. Рассказывают, что милиция дважды устраивала набеги на ресторан в Салтыковке, но система оповещения была устроена так, что все посетители успевали уйти через чёрный ход. Когда милиционеры врывались в ресторанный зал, они заставали там только музыкантов.

– Вы кто такие и что здесь делаете? – грозно спрашивал милицейский начальник.

– Мы музыканты! Мы здесь репетируем! – отвечали музыканты.

– А почему это вы по ночам репетируете?

– А вот такой мы творческий народ, комсомольцы…

После короткого разговора недовольные милиционеры грузились в «воронки» и уезжали восвояси.

Опасность, которую таили в себе «ночники», вырабатывала повышенный адреналин, а вместе с ним возрастал интерес элитной публики к ресторану в Салтыковке. Цеховики, фарцовщики и валютчики, которые собирались здесь на ночные тусовки, и так жили под постоянной угрозой ареста, а вероятность того, что это может случиться во время ужина в ресторане, превращала жизнь в игру.

Всё шло своим чередом: «Карнавал» работал в ресторане в Салтыковке и временами отрывался на подпольных сейшенах, – но тут Барыкину позвонил бывший руководитель ансамбля ресторана сочинской гостиницы «Жемчужина» Александр Михайловский, которого музыканты даже в глаза называли Папа, поскольку он по-настоящему ценил музыкантов и заботился о них. Он сообщил, что перебрался из Сочи в Москву, в Центральный дом туриста, куда перевёз и всю свою аппаратуру, и даже артистов, с которыми работал в Сочи. Барыкин тоже выступал в варьете у «Папы» Михайловского в «Жемчужине» в середине 1970-х и сохранил о тех временах самые лучшие воспоминания. Поэтому когда в ходе разговора прозвучало предложение снова поработать вместе, Барыкин принял его не раздумывая.

В первом отделении «Карнавал» исполнял пьесы из репертуара Weather Report, Сантаны и Билли Кобхэма. Хотя официанты ходили по залу и принимали заказы, но в это время в ресторане обычно никто не ел, потому что все смотрели на сцену. «Учить джаз-роковые композиции нас заставлял Болдырев, которому было не очень интересно играть с нами шейки, – вспоминал Александр Барыкин. – Мы для него даже „Spectrum” выучили!»

Но когда начиналось второе отделение, музыканты говорили Болдыреву:

– А теперь наше время, Володя! Давай-ка теперь Eagles жахнем!

Играя на танцах в Салтыковке и в ЦДТ, Александр Барыкин и его друзья ускоренными темпами готовили программу, состоящую из русскоязычных песен, с которой в 1982 году устроились на работу в Тульскую филармонию. Некоторое время в варьете Центрального дома туриста на гитаре играл Юрий Шахназаров, основатель легендарного «Аракса».

Позже сюда пришёл работать Вайт: «Я попал в мир варьете и могу сказать, что это – работа. Это не просто три отделения, когда музыканты играют танцы. Руководитель включал в программу выступления и солистов, и танцоров, которым мы аккомпанировали. Да, зарплату там платили вдвое больше, чем в обычном ресторане, но ведь нужно было приходить днём и действительно репетировать. Потом, если успеваешь, то до начала представления можешь вернуться домой, а если нет, приходилось оставаться на рабочем месте…

Полтора года я проработал в варьете у Михайловского, и не жалею о том времени, потому что там меня тоже окружали очень сильные музыканты – „вышак”, как говорили в те времена. Наш клавишник Евгений Печёнов играл и пел, как Аль Бано и даже лучше. На бас-гитаре у нас играл Александр Шабин, а его жена Оксана Шабина была солисткой варьете. В нашу духовую секцию входили музыканты из первого состава „Песняров”! В общем, мне повезло: я выступал на одной сцене с самыми продвинутыми людьми».

 

Позже Вайт работал в ресторане «Университетский», где познакомился и подружился с клавишником Юрием Юровым, ранее выступавшим в оркестре Леонида Геллера.

Другой Алексей Белов, тёзка и однофамилец Вайта, ставший знаменитым, выступая в составе группы «Парк Горького», в середине 1980-х играл в ресторане «Салтыковский».

Вокалист «Парка Горького» Николай Носков в то же самое время работал в ресторане «Аист», расположенном на Ленинградском проспекте напротив стадиона «Динамо».

Одновременно в ресторане «Севастополь» работала компания во главе с Михаилом Соколовым, Петровичем, барабанщиком легендарного «Удачного Приобретения».

Григорий Безуглый, гитарист группы «Круиз», долгое время выступал в ресторане «Солнечный», находящемся недалеко от МКАД.

И всегда, когда в ресторанах, где работали наши знаменитые рокеры, начинались танцы, обязательно звучали блюз, твист и рок-н-ролл.

Назад: Десятый концерт
Дальше: Тайны дома на Котельнической набережной

Загрузка...