Загрузка...
Книга: Москва рок-н-ролльная. Через песни – об истории страны. Рок-музыка в столице: пароли, явки, традиции, мода
Назад: Танец начался у трёх вокзалов
Дальше: Подвал на Соколе – дважды герой рок-н-ролла

Улица Горького и её псевдонимы

Улица Горького во все времена была витриной субкультур, эдакой Выставкой достижений советского рок-н-ролльного хозяйства. Тут собирались и стиляги, и хиппи, а позже – панки и первые брейкеры. Почему именно здесь? Да просто потому, что улица Горького находилась в самом центре города, потому что Кремль рядом.

Валерий Шаповалов, автор легендарного хита «Стой, кто идёт?!», рассказывал, как его старший брат-стиляга старательно готовился к походу в центр: «Мне было десять лет, а ему – восемнадцать, и я любил наблюдать, как он вертелся перед зеркалом, укладывая набриолиненные волосы. Ботиночки себе начищал. У него были коротенькие галстучки, которые он сам делал, вырезая из тетрадных обложек: спереди – узел, а сзади – на резинке. Галстук, брюки-дудочки, такие узкие, что в них еле влезала нога, и чёрные ботинки-мокасины. Причём брюки должны были быть выше ботинок, чтобы обязательно было видно белые носки. Потом он надевал поверх всей этой красоты плащик и отправлялся гулять…»

Стиляги старались не привлекать к себе особого внимания, ведь в общественном транспорте всегда можно было нарваться на неприятности. Побить, может, и не побили бы, но какой-нибудь ханжа всегда мог воскликнуть: «Вот отрастили волосы! Я бы их! Пулемёт дайте мне!»

Но стиляги (как потом и хиппи, и даже металлисты, но, конечно, не панки) предпочитали не отвечать на оскорбления. Молодые люди, как правило, бывали вполне удовлетворены тем, что стали предметом обсуждения в общественном транспорте. И они продолжали провоцировать окружающих своим полным бездействием и отсутствием реакции. А бывало, что пожилые женщины начинали даже заступаться: «Ну что вы к нему пристали?! Как хочет, так пусть и причёсывается!»

Но, оказавшись в своей среде, стиляги тут же распускали свой павлиний хвост.

На улице Горького стильные молодые люди просто гуляли. Причём даже не по всей улице, а лишь по небольшой её части – от здания Госплана СССР (ныне здание Государственной думы) до Пушкинской площади. Эта часть улицы Горького на сленге стиляг именовалась «Бродвей» (в сокращении просто «Брод»).

Стиляги ходили вниз-вверх, внимательно посматривая друг на друга. Это был самодостаточный ритуал, состоящий в демонстрации себя «городу и миру», а также в «сканировании» себе подобных. Разумеется, настоящий стиляга не мог позволить себе двигаться по «Броду» кое-как, поэтому модники 1950-х выработали особую стильную развинченную походку. Они шли медленно, свысока поглядывая на окружающих и как бы случайно демонстрируя свои модные обновки.

Да, здесь было на что посмотреть: причёски с пробором, яркие гавайские рубашки, галстуки с обезьянами или драконами, пиджаки с широкими плечами, узкие брюки-дудочки, остроносые ботинки на толстой каучуковой подошве (на «манной каше»).

В особой цене были вещи, привезённые из Америки. Кстати, сами стиляги называли себя вовсе не стилягами (это название для них придумал сатирический журнал «Крокодил»), а «штатниками», дабы подчеркнуть своё американофильство.

Ради того чтобы пройтись по «Бродвею», молодые люди перерывали все комиссионные магазины окрест в надежде найти там стильную «фирменную» одежду. Те, что были пообщительнее, заводили взаимно полезные знакомства с продавцами «комков». Те, что были посмелее, знакомились с иностранцами и скупали у них шмотки чемоданами.

Кое-что из модной одежды поступало из братских социалистических стран: драконьи галстуки – из Китая, гавайские рубашки – с Кубы. Но многие из стильных вещей делались ценой невероятных усилий дома – это был так называемый «самострок»: брюки шились из палаточного брезента, подошвы из микропорки заказывались у армян в мастерских по ремонту обуви.

Одним из самых модных людей «Бродвея» был будущий лидер ансамбля «Арсенал» Алексей Козлов, который умудрялся каким-то образом доставать себе настоящие «штатские» (то есть американские) вещи и выглядел очень стильно.

«У меня был светло-жёлтый пушистый костюм, – вспоминает Алексей Семёнович, – рубашка с воротничком „пике” на „пласдроне” (когда концы воротничка проткнуты и скреплены особой булавкой или запонкой на цепочке), серебряный галстук с паутиной, „бахилы” на каучуке. А к концу десятого класса я носил настоящий твидовый костюм, типа „харрис твид”, сшитый на Пятой авеню в Нью-Йорке».

Настоящей звездой «Бродвея» был Юлиан Ляндрес, в будущем известный писатель, классик советского остросюжетного детектива Юлиан Семёнов. В те годы он учился в Институте востоковедения. Рассказывают, что он прогуливался по улице Горького, ведя за собой собачонку, выкрашенную в зелёный цвет.

Ещё одной знаменитостью «Брода» являлся саксофонист Леонид Геллер, который всегда выходил на прогулку в шикарном американском костюме, его волосы были тщательно набриолинены, на шее красовался модный галстук. Рассказывают, что, «хиляя» с приятелями по «Броду», Геллер стремился выказать себя настоящим англоманом. Остановившись около какой-нибудь группки модного народа, он говорил, чтобы все слышали: «Ноу, ит из». Других английских фраз он не знал.

 

Но почему именно эта сторона улицы Горького была выбрана стилягами для гуляний? Возможно, это связано с тем, что здесь, в доме № 6, располагался знаменитый «Коктейль-холл», который был открыт до пяти утра, и по вечерам стиляги собирались именно в этом кафе.

Старые люди рассказывают, что «Коктейль-холл» начал функционировать ещё в 1940 году, и сразу же обрёл невероятную популярность. В стильных 1950-х туда было не так-то просто попасть, у входа всегда стояла длиннющая очередь. Большую часть публики «Коктейль-холла» составляла гуманитарная и техническая интеллигенция, студенты и даже старшеклассники. Сюда заглядывали артисты близлежащих театров, чтобы выпить по стаканчику после спектакля. Иногда в «Коктейль-холле» появлялся композитор Никита Богословский со своей женой Вавой. Он носил белые пиджаки и ослепительно модные брюки и бо тинки.

На втором этаже «Коктейль-холла» играла музыка. Это было здорово: накопить денег, чтобы заказать, например, бокал коктейля «Маяк» – ликёр, желток и коньяк – и посасывать его через соломинку, общаясь с друзьями и слушая джаз. Поскольку тогдашние советские власти джаз не жаловали, в этом был даже оттенок диссидентства. Молодые любители джаза отнюдь не были антисоветчиками, но так как верховный правитель СССР Никита Сергеевич Хрущёв не любил джаз, то его личные вкусы превращали продвинутую советскую молодёжь в потенциальных диссидентов.

 

Владимир Рацкевич. 1971 г. Фото Александра Агеева

 

Официальный советский поэт Сергей Михалков однажды сочинил такие строчки: «Сегодня он играет джаз, а завтра родину продаст». Рассказывают, что, именно сидя в «Коктейль-холле», популярный поэт-сатирик Владлен Бахнов придумал такой пародийный ответ Михалкову: «Сегодня он коктейли пьёт, а завтра планы выдаёт родного, бля, родного, бля, советского завода».

Джаз стал паролем стиляг. Чтобы попасть в круг модных молодых людей, хиляющих по Броду, мало было одеваться стильно, обязательно надо было знать, что исполняют Modern Jazz Quartet и Диззи Гиллеспи, Дэйв Брубек и Гленн Миллер, Луи Армстронг и Элла Фицджеральд. Тебя просто не принимали в компанию, если ты не знал этих имён.

 

В 1960-х годах у нас в стране началось время биг-бита и «битломании», но улица Горького продолжала оставаться подиумом для андеграундной моды. Лидер ансамбля «Рубиновая Атака» Владимир Рацкевич вспоминает: «Я прекрасно помню, какое у меня наступало головокружение при виде молодцов, которые вальяжно прогуливались по „Броду” в длинных чёрных френчах без воротников, с длинными волосами. Они были совершенно „марсиане”, и они были совершенно не из Советского Союза. Такие совковые „Битлы”, вдруг начавшие насаждать эту культуру. Как потом я узнал, это были дети дипломатов, каких-то мидовских работников, которые имели больше информации, чем остальные люди…»

Но «Коктейль-холл» был позабыт.

«Мы не ходили в „Коктейль-холл”, – рассказывает Юрий Ермаков, лидер группы „Сокол”, – потому что там сидели „белые и пушистые” мальчики и такие же „белые и пушистые” девочки. Ну а мы-то были рокерами!»

Из лексикона нового поколения исчезло и слово «Бродвей».

«Улицу Горького мы называли улицей Горького, – продолжает рассказ Юрий Ермаков. – Слово „Бродвей” казалось нам пошлым, и, если кто-то при нас говорил: „Я гулял по "Бродвею"”, – было ясно, что это не наш человек. Мы не любили стиляг. Они отторгали страну, в которой жили, только из-за того, что им не хотелось ходить в советской одежде. Нашему поколению тоже был свойствен скептицизм по отношению к социалистическому строю, но в то же время нам были присущи и здоровая энергетика, и позитивное отношение к жизни».

Музыкальный эпицентр в 1960-х годах переместился на другой конец улицы Горького, за площадь Маяковского в кафе «Молодёжное» (улица Горького, 41).

В 1962 году именно в «Молодёжном» открылся первый в Москве джаз-клуб.

Там же в 1967 году начал работать первый советский бит-клуб, названный просто – КМ (что расшифровывалось как «Кафе „Молодёжное”»). Теперь по вторникам здесь звучал джаз, а по пятницам проходили рокерские тусовки. Руководил бит-клубом инструктор Московского горкома ВЛКСМ Михаил Сушкин, до начала своей комсомольской карьеры игравший на барабанах в группе «Пожилые Зайцы», которая базировалась в текстильном институте. При КМ существовал совет, в который входили руководители всех принятых в бит-клуб групп.

Пятничные собрания открывала, как правило, какая-нибудь новая группа, подавшая заявку на вступление в клуб. Групп в конце 1960-х возникало великое множество, хотя жизнь иных длилась всего несколько месяцев.

Выступление каждой новой группы проходило в виде конкурса и оценивалось по десятибалльной системе. Жюри состояло из шести человек, поэтому максимальное число баллов, которое могла получить группа, равнялось шестидесяти. Продюсер Юрий Айзеншпис, который входил в экспертный совет клуба, рассказывал, что его группа «Сокол» получила за своё выступление 59,5 балла, но были и такие группы, что едва-едва набирали по 20, а то и по 10 баллов…

После прослушивания вновь принятых групп выступала какая-нибудь известная команда. Сейшен заканчивался совместным джемом. Очевидцы с восхищением вспоминают, как на первом же концерте после летних каникул 1967 года музыканты групп «Орфей» и «Скифы» «в ноль» сыграли песни из только что вышедшего в свет нового битловского альбома «Sgt Peppers Lonely Hearts Club Band».

КМ – это обычная стеклянная столовая, из которой сделали молодёжный клуб, и руководство кафе заботилось в первую очередь о выполнении плана по продаже напитков и закусок, нежели о качестве мероприятий. Своей аппаратуры в клубе не было. Всю аппаратуру привозили с собой группы, которые выступали в тот день.

«И джазисты туда возили свою аппаратуру, и мы возили, – вспоминает музыкант популярной в 1960-х годах группы „Аргонавты” Георгий Седов. – Каждый вёз свою аппаратуру потому, что вся она была самопальной, и из чужой аппаратуры никто не смог бы извлечь ни одного звука. А свою аппаратуру ты знал досконально, то есть знал, что на такой-то песне такую-то ручку надо повернуть на три крутки в одну сторону, а на другой – передвинуть на два деления в другую сторону, а без этого ничего не выходило.

Поэтому это было святое: тот, кто выступал в КМ, перед концертом ехал на репетиционную базу, договаривался с грузовиком или с автобусом, привозил аппаратуру, выгружал, а после концерта снова грузил и отвозил обратно. Разумеется, всю аппаратуру мы таскали на себе, сами всё разматывали и подключали. Но самое обидное: когда уже отыгрывали все группы и публика расходилась по домам, нам ещё предстояло всю аппаратуру в обратной последовательности сматывать, таскать вниз, ловить машину, грузить и везти на базу…»

 

Юрий Ермаков

 

Желающих выступить в КМ было хоть отбавляй. Гитарист «Аргонавтов» Владимир Силантьев рассказывает, как в бит-клубе впервые появился юный Александр Градский: «Я помню, что Градский у нас вызвал резкий протест. Мы играли в „Молодёжном” после того, как вернулись из летнего лагеря на Волге, и были в хорошей форме. В перерыве ко мне подходит охранник и спрашивает:

– Там один малый прорывается. Какой-то Градский. Пустить?

– Что ещё за Градский?

Охранник описал его.

– Нет, – говорю. – Не знаю я такого. Не пускай.

Потом, уже ближе к концу выступления люди с улицы начали как-то просачиваться в КМ, прорвался и он. Никто его не знал тогда: какой-то пацан, школьник.

Он вырвался на сцену, когда у нас был перекур:

– Пустите меня! Дайте мне гитару! Вы все тут петь не умеете! Я покажу вам, как надо петь!

– Школьник пришёл! – рассмеялся я. – Ну, дайте пацану гитару!

И стал он петь „The House Of The Rising Sun”, причём орал как резаный. Сегодня-то он поёт, а тогда просто орал…»

 

КМ просуществовал чуть больше года и был закрыт в начале осени 1968-го, после чехословацких событий. Те музыканты, для которых выступление в КМ стало даром судьбы, вспоминают о первом советском бит-клубе с чувством благоговения. Но Юрий Ермаков, лидер популярной в 1960-х годах группы «Сокол», настроен скептически: «Что такое КМ? Это – сто с небольшим человек, не более. Причём там в основном сидели свои же ребята-музыканты. Ну, может, запустят с улицы ещё 20–30 человек. Кого мы там можем разложить своими песнями? Поскольку у „Сокола” тогда началась активная концертная жизнь, КМ по большому счёту стал нам уже не нужен. Мы туда приходили, если Юра Айзеншпис говорил: „Ребята, надо сыграть!” Надо так надо. Приехали – сыграли. Сложили инструменты – и ушли в „Пекин”, который находился неподалёку. В КМ лично я ничего не пил, потому что однажды выпил там холодного шампанского и заболел ангиной…»

 

В гостинице «Пекин» тогда подавали совершенно утилитарный набор: сыр, колбаса, ветчина, салатики, а на горячее могли принести, скажем, котлеты по-киевски. Тем не менее молодым музыкантам группы «Сокол» поужинать в «Пекине» было не по карману. Но после удачного концерта продюсер группы Юрий Айзеншпис открывал кошелёк и заказывал ужин: бутылку водки, бутылку шампанского, разнообразную закуску и горячее.

После ужина можно было подняться на пятнадцатый этаж, где затерялся небольшой бар. Случайные люди об этом баре ничего не знали, поэтому после концертов там собирались музыканты и всласть общались друг с другом. Этот бар ценился ещё и за то, что там стоял настоящий рояль, поэтому там можно было поиграть и поорать любимые песни.

Тот бар на пятнадцатом этаже гостиницы «Пекин» оставался популярен и в 1970-х годах. Желая прикоснуться к героическим 1960-м, сюда с удовольствием заглядывали и герои второй волны русского рока – музыканты групп «Машина Времени», «Второе Дыхание», «Удачное Приобретение».

 

…А можно было пойти в гостиницу «Москва». В баре на верхнем этаже подавали фирменный коктейль «Огни Москвы» (шампанское пополам с водкой), но музыканты туда поднимались редко, предпочитая сидеть в ресторане на первом этаже.

«Мы покупали бутылочку польской водки, например, „Выборову” или „Зубровку”, наливок там было много хороших, и стоили они всего лишь по три с чем-то рубля, – вспоминает Юрий Ермаков. – Мы брали какую-нибудь минимальную закусочку и подолгу сидели в „Москве”. На улице – снегопад, а мы – в „Москву”.

Здесь, в „Москве”, часто случались какие-то интересные встречи. Однажды заходим мы туда, а там за столиком сидит артист Борис Андреев, уже изрядно под мухой. Едва мы устроились за столиком и сделали заказ, как он подошёл к нам: „Ребята, нате вам червонец!” Тут же подлетела его жена: „Ребята, я возьму этот червонец!” – и убежала. Потом она чего-то долго говорила ему, объясняла, после чего он повернулся к нам: „Я думал, что вы немцы, а вы, оказывается, сволочи!” Видимо, мы были одеты как-то необычно, по-иностранному, и он решил сделать красивый жест: дать „немцам” от всей русской души червонец! Пейте, немцы, пейте! А оказалось, что мы не немцы, а свои же, советские!»

 

На улице Горького в угловом доме рядом с Концертным залом имени Чайковского жил академик советской живописи Александр Иванович Лактионов, автор хранящейся в Третьяковке знаменитой картины «Письмо с фронта». Его сын Сергей занимался фарцовкой пластинок. У Лактионовых была громадная семья, дети Александра Ивановича от первого брака – сын и дочь – жили в Голландии, они и снабжали Сергея самыми свежими пластинками.

У Сергея постоянно собиралась большая компания, состоявшая, разумеется, в основном из людей, фарцевавших «по-крупному». Среди завсегдатаев гостеприимной квартиры был, например, Додик, подпольный миллионер, который наводнил Москву пластинками индийской фирмы Dum Dum. Эта фирма выпускала по лицензии новейшие пластинки, которые в Англии занимали верхние строчки хит-парадов. Диски Клиффа Ричарда, The Shadows, Томми Стила попали в Москву именно стараниями Додика. То ли родственник какой-то у него в Индии работал, то ли его жена была как-то с этой фирмой связана, но только он гнал эти пластинки оттуда косяком, тем более что в Индии они были очень дешёвые, и при этом – очень неплохого качества.

Разговоры, которые велись за столом у Лактионовых, неизменно сводились к музыке: каждый стремился поведать друзьям, какую новую пластинку он достал и какую новую группу услышал. Время от времени в этой компании появлялись и музыканты группы «Сокол». Когда «Сокол» давал концерт, Ермаков или Айзеншпис обязательно объявляли:

– А мы выступленьице делаем. Придёте?

– Я беру тридцать билетов, – отвечал Додик.

Старался не отставать от товарища и Сергей Лактионов. На концерт «Сокола» они оба непременно притаскивали всех своих друзей.

«В 1960-х, когда мы начинали, – рассказывает Юрий Ермаков, – Москва была не размытая, не аморфная, какой она стала сейчас. В городе не было посторонних. На улице Горького, на Соколе или на Киевской, где мы гуляли, были компании, в которых все друг друга знали в лицо. В этом котле варились все: и фарцовщики, и проститутки, и просто ребята-студенты, и художники, и Вознесенский с Евтушенко – это была одна мешанина. Это был сложившийся мегаполис со своим характером. Город есть город. Он живёт своей жизнью. Когда человек уютно себя в городе чувствует, он ощущает себя будто в своей квартире, когда кругом и рядом – свои».

 

Иван Лактионов, младший сын академика, в 1966 году собрал собственную группу «Крестоносцы». Она тоже началась с того, что голландские родственники прислали Ване великолепные гитары Framus и Hoffner – в Москве тогда больше ни у кого не было гитар этих фирм, – да плюс настоящий усилитель, что тоже было немаловажно, поскольку здесь всё было самодельное, сооружённое на базе КИНАПов, зачастую похищенных из кинотеатров.

В состав новой группы кроме Ивана Лактионова, который пел и играл на соло-гитаре, вошли бас-гитарист Сергей Извольский, ритм-гитарист Николай Арсентьев и барабанщик Алик Сикорский. Группа репетировала в подвале Дома культуры «Дукат», затерявшегося в переулках между Маяковкой и Белорусским вокзалом. Вместе с «Крестоносцами» в том же подвале занималась группа «Русь», менеджером которой был журналист Артур Макарьев (с 1970 года он вёл на радиостанции «Маяк» культовую программу «Запишите на ваш магнитофон»). Некоторое время они и концерты давали вместе – «Русь» и «Крестоносцы».

Там же, в ДК «Дукат», с «Крестоносцами» случился судьбоносный казус.

«Коля Арсентьев, который играл у нас на ритм-гитаре, был тихий, спокойный мальчик в очках. Когда он вышел на сцену и увидел громадное количество людей – а конца зала не было видно и народ терялся в темноте, – он сказал: „Я играть не буду!” – и ушёл», – вспоминает Алик Сикорский.

Тот концерт «Крестоносцы» доигрывали без ритм-гитариста, а потом Алик Сикорский привёл на освободившееся место своего приятеля Константина Никольского, что послужило поводом переименовать группу из «Крестоносцев» в «Атланты».

«Я тогда, как, впрочем, и сейчас, был роста ниже среднего, но так как сидел за барабанами, то не было видно, какого я роста, а Ваня Лактионов, Серёжа Извольский и Костя Никольский были высокие ребята, под два метра. И поскольку такие три орла стояли впереди, то мы и решили назваться „Атлантами”», – так объясняет происхождение названия своей группы Алик Сикорский.

На первой же репетиции выяснилось, что Костя Никольский умеет играть в новомодном стиле, то есть по-ритм-энд-блюзовому, в стиле The Rolling Stones подтягивает струны. Эта манера игры, а также песни на русском языке, которые сочинял Никольский, немедленно сделали новый ансамбль невероятно популярным среди столичной молодежи.

В 1970 году семья Лактионовых переехала в новую квартиру, ближе к Пушкинской площади, в тот дом, на котором ныне висит мемориальная доска. В 1972 году академик живописи А. И. Лактионов умер, оставив детям огромную пятикомнатную квартиру. Поскольку после смерти отца надо было как-то выживать, Ваня Лактионов бросил ансамбль и по примеру своего товарища Серёжи Извольского поступил в медицинский институт. Но музыка взяла верх, и, проучившись два года, он бросил медицинский и пошёл работать в ансамбль Майи Кристалинской.

А потом он стал торговать… аквариумными рыбками. Вся его квартира была заставлена аквариумами, а на Птичьем рынке у Вани было именное место, над которым на дереве ножом было вырезано его имя – Иван Лактионов.

«Многих моих друзей жизнь после смерти родителей подломила, – говорит Алик Сикорский. – Это были ребята из семей дипломатов, известных музыкантов, влиятельных журналистов, популярных театральных режиссёров или драматургов, которые были воспитаны в домах с домработницами. Пока их родители были живы, они чувствовали себя спокойно, но когда они сами вышли в люди, то вдруг выяснилось, что денег, которые они зарабатывают, хватает лишь на портвейн да на оплату коммунальных услуг. И люди почувствовали себя слабо, оказалось, что они никому не нужны. В итоге почти все мои друзья по мужской линии фактически спились. Ваня Лактионов тоже, к сожалению, не выдержал удара. Он очень тяжело переживал смерть отца и умер в конце 1980-х…

И Серёжа Извольский тогда же умер. После того как он закончил медицинский институт, он стал директором женского сумасшедшего дома. И вот как-то раз он пришёл домой, лег почитать газету и – умер…»

 

Знаковым местом 1970-х стало кафе «Лира», расположенное в дальнем конце Пушкинской площади, в начале Большой Бронной. Тогда огромное значение стало придаваться качеству интерьера, и кафе «Лира» пользовалось популярностью в широких массах именно потому, что внутри оно было отделано «под Запад». Недаром именно в «Лире» снимался знаменитый эпизод из кинофильма «Семнадцать мгновений весны», в котором к Штирлицу, пришедшему в ресторан на встречу со связным, приставала пьяная дама с лисой.

Вечерами у входа в «Лиру» выстраивалась огромная очередь из тех, кто жаждал хоть чуточку прикоснуться к «западной» жизни. А известные люди приходили сюда днём, к открытию, когда народа ещё не было и скучающий бармен был готов экспериментировать с самыми фантастическими пропорциями различных напитков – лишь бы цена с прейскурантом сходились.

 

После того как в 1975 году на Пушкинской площади открылась станция метро, у памятника Пушкину началась тусовка хиппи. С лёгкой руки этого весёлого народа улица Горького вновь поменяла своё название. Теперь она стала называться на хипповый манер – «Стрит».

Несколько тусовок, например тусовка Кактуса, который обитал на Маяковке, или тусовка Юры по кличке Солнце, который верховодил на самой «Пушке», составляли «систему». Тотемом «Пушки» был Михаил Красноштан. Иногда он собирал вокруг себя «пионеров» и рассказывал им волнующие истории про путешествия и автостоп, с помощью которого хиппи добирались в Крым или Прибалтику. Потом в магазин «Российские вина» отряжались гонцы, которые закупали портвейн (водку хиппи почти не пили), после чего молодёжь ехала к кому-то на квартиру, но чаще разбредалась по близлежащим дворам, где и выпивала.

Компании на «Пушке», разумеется, делились по интересам, там собирались и любители музыки, и художники, и просто какие-то приблудные ребята, которым не было интересно ни то ни другое, зато они любили портвейн. Туда приходили не только москвичи, там бывали люди из Питера и даже из Прибалтики. Если молодой человек приезжал в Москву и ему негде было остановиться, он шёл на «Стрит», знакомился там с длинноволосыми, и они указывали ему адрес флэта, то есть квартиры, где можно было переночевать.

Каждые выходные в Москве проходили какие-нибудь концерты. Устроители сейшенов специально отряжали на «Стрит» людей, которые оповещали всех, кто там тусовался, где и когда будет проходить очередной сейшен.

«Пушка» цвела и пахла целых десять лет, с 1975 по 1985 год. Когда на Пушкинской площади стало слишком людно, хиппаны нашли новое место для тусовки – «Гоголя», то есть скверик на бульваре у ног памятника Гоголю.

После того как хиппаны ушли с «Пушки», там ещё продолжали тусоваться панки и байкеры. Но когда в конце 1980-х и они покинули «Стрит», улица Горького перестала быть витриной отечественных субкультур.

В 1990-х годах улица Горького получила своё исконное имя и стала называться, как в добольшевистскую старину, Тверской улицей. Но вот что интересно: многие из тех, кто в советское время придумывал улице Горького различные псевдонимы, не приняли этого названия и теперь называют Тверскую улицу не иначе как улицей Горького, потому что это – имя их победы.

Назад: Танец начался у трёх вокзалов
Дальше: Подвал на Соколе – дважды герой рок-н-ролла

Загрузка...