Книга: Странная страна
Назад: Пророчество
Дальше: Доезжачий

Путем священных фиалок
1870–1871

Петрусу из Сумеречного Бора казалось, что он прожил две разные жизни: до прочтения пророчества и после. В первой жизни у него была метла, во второй – приключение; а его прежнее бродяжничество и мелкие превратности судьбы виделись ему теперь кувырканием мышки, которую держат в клетке.

 

Словно по чьему-то умыслу, год, когда на Петруса снизошло озарение, был отмечен еще и чередой памятных событий, нити которых, стягиваясь все туже, сплелись в единственно возможную дорогу, и вела она к войне – хотя хитер был бы тот, кто смог бы тогда понять, из чего слагалась эта дорога и в чем ее смысл. Вот те события в случайном порядке: убийство человека, которое приведет Главу Совета в Рим; находка удивительной картины, в которой сосредоточился закат миров; известие о существовании серой тетради, которая изменит лик грядущей войны; и Петрус открывает для себя вино людей.

 

Вскоре после того, как высший совет выслушал метельщика Петруса и родилась идея альянса с людьми, состоялся разговор между главой садовников и его юным ближайшим помощником, кабанчиком из Ханасе, за истекшее время ставшим молодым вепрем. К этому моменту Петрус уже тридцать лет сталкивался с ним на аллеях Совета, и их взаимная неприязнь только нарастала. Изначальная симпатия юного вепря превратилась в презрение, когда он подметил, как мало восторга вызывали у метельщика интриги его чемпиона. Обожание, которое он питал к своему шефу, делало молодого эльфа самым ревностным его сторонником, достаточно было посмотреть на них, когда оба принимали человеческую форму, и их изящные силуэты скользили по окружающему пейзажу – такие прекрасные и такие зловещие, думал Петрус, в какие-то моменты невольно поддававшийся ослепительной прелести их улыбок; потом он тряс головой, и очарование рассеивалось.

 

Однако как-то январским утром Петрус случайно услышал один их разговор, о котором сообщил Главе Совета и Стражу Храма. Все трое находились в рабочем кабинете эльфа-зайца из Кацуры, небольшой тесноватой комнате, откуда открывался совершенно удивительный вид. Хотя Петрус множество раз бродил по самым замечательным садам, он не знал ни одного, который был бы средоточием самой природы. Тот факт, что в саду, от начала и до конца задуманном и созданном разумом и руками эльфа, квинтэссенция искусственного может вызвать ощущение нетронутой природы, приводил его в восторг и изумление. Сад был всего лишь лужайкой из светлого песка, азалий и небесного бамбука со струящимся по ней ручейком, а на первом плане стоял камень с углублением, в котором копошились птицы, но при всей своей скромности картина создавала впечатление необъятного мира – тайну этой мистической метаморфозы пространства и вещей Петрус так и не смог постичь.
– Я сам за ним ухаживаю, – однажды сказал Петрусу Глава Совета, кивнув на разложенные вдоль внешней галереи секатор, маленькую метлу, бамбуковые грабли и плетеную корзинку.
И Петрус отнюдь не сожалел, что садовники не суют сюда свои мордочки. Но пора было приступить к докладу: бесцельно слоняясь после работы по коридорам вокруг зала собраний, он заметил двух злых гениев, заворачивающих за угол галереи, и, решив, что они странно выглядят, последовал за ними, притаившись в результате под небольшой комнаткой, где они уединились для конфиденциального разговора. Оказалось, что главный садовник не получил известий от племянника, который, пользуясь правилом туманов, позволявшим семье руководителя из дома высшего Совета путешествовать между обоими мирами, недавно отправился в земли людей и нашел в городе, называемом Амстердамом, одну картину (которая не заинтересовала его дядю) и серую тетрадь (которая заинтересовала того в высшей степени), переправил их в другой город, именуемый Римом, а потом исчез, не оставив следа. До этого он вернулся из первой поездки в Амстердам, не прихватив с собой серую тетрадь, поскольку опасался, что иначе Страж Храма узнает о ее существовании, и теперь главный садовник проклинал эту предосторожность, которая лишила его предмета, имевшего для него первостепенную важность. История, бывшая для Петруса совершеннейшим темным лесом, не удивила его собеседников.
– Мы всегда приглядываем за эльфами, которые отправляются пожить в мире людей, – сказал Страж, – и этой ночью мы присутствовали при убийстве племянника.
– При убийстве? – ужаснулся Петрус.
– При убийстве, – подтвердил Глава Совета. – Похоже, он хотел заработать людские деньги, продав картину одному торговцу произведениями искусства, а тот убил его, а потом забрал полотно и тетрадь. Торговца зовут Роберто Вольпе, и я уезжаю в Рим, чтобы с ним встретиться.
– Встретиться с убийцей? – Петрус пришел в еще больший ужас.
– Как ни странно, Роберто Вольпе – создание приятное и мирное, к тому же сегодня утром он впервые стал отцом, – ответил Глава Совета.
– Картина вызывает у нас удивление, – сказал страж. – Есть в ней что-то, призывающее приглядеться к ней поближе. К несчастью, волнение, вызванное убийством, помешало нам проследить, что же Вольпе сделал с той загадочной тетрадью. Но главный садовник не случайно послал своего племянника в Амстердам, и могу поспорить, уж он-то знал, что там искать. Итак, теперь мы должны вести двойной поиск: и двоих детей, и серой тетради.
– Вы думаете, это взаимосвязано? – спросил Петрус.
– Мы думаем, что все всегда взаимосвязано, – ответил страж. – В том числе один метельщик, посланный в библиотеку Совета по провидению Диких Трав.
Петрус потерял дар речи.
– Пусть мы иногда слепы, но мы не идиоты, – сказал Глава Совета. – Кажется, вы любите путешествовать?
В его взгляде мелькнула горечь.
– И тем не менее я не уверен, что предложение, которое я собираюсь вам сделать, можно расценивать как привилегию. Первое убийство эльфа на территории людей предрекает грустные времена, но в надвигающемся мраке мы должны проявить рассудительность и отвагу.
Он переглянулся со стражем.
– Ваше странное открытие в «Canto de l’Alliance» выявило очевидность того, что ключом к нашему времени является связь между двумя мирами. Я не знаю, почему пророчество явлено именно вам и через столько времени после того, как вы были избраны двумя высшими инстанциями нашего мира, перевозчиком из Южных Ступеней и Дикими Травами, как и не знаю, зачем на все это время судьба вложила вам в руки метлу, но, по всей видимости, именно вам предназначено взять на себя это рискованное предприятие.
Он посмотрел на Петруса с долей суровости, как тому показалось, а может, это была торжественность?
– Я принял решение сделать вас специальным эмиссаром туманов в мире людей, – сказал он, – которому поручен двойной поиск: серой тетради и двоих детей, упомянутых в «Canto».
Он встал, давая понять, что больше Петруса не задерживает.
– Будьте здесь завтра на рассвете, – сказал Страж Храма, – и возьмите с собой все необходимое для долгого путешествия, на разную погоду и разные времена года.

 

Петрус покинул штаб Совета в таком потрясении, что сначала ошибся домом, а потом едва узнал свою старую хозяйку-единорога. Специальный эмиссар Совета Туманов в мире людей! – повторял себе он. Он не имел ни малейшего представления о том, что ему предстоит делать, а единственное полученное указание уже повергло его в растерянность. Эльфы носят одну и ту же одежду в любое время суток, но надевают простую накидку, когда идет дождь, и теплую, когда холодно, иногда добавляя к этому головной убор на манер людей. Петрус всю ночь пытался соорудить из всего этого узел, а когда занялся день, покидал как попало то, что попалось под руку, в полотняный мешок, которым пользовался во время путешествий. Наконец, с ужасом поняв, что заря уже совсем занялась, кинулся со всех ног в зал собраний и, сам не зная как, очутился в том же кабинете для приватных встреч, что и накануне. Перед ним стоял Глава Совета, рассматривая его с пристальной задумчивостью. Рядом Страж Храма говорил ему что-то, чего он не слышал, потому что звуки терялись в той же вате, в которой тонул его разум.
Страж положил ему руку на плечо. Наступил момент пустоты, в которой вата распространилась до бесконечности в ледяном небытии. Потом они очутились в Нандзэне. В храме царила тишина. Через простые проемы без стекол Петрус мог видеть деревья долины, превращенные туманами в скульптуры. В глубине, на вершине алого моста, густой туман свивался внутрь себя.
– Через что мы прошли, чтобы попасть сюда? – спросил он у стража.
– Через мост, – ответил тот, протягивая ему чашку чая.
– Я думал, он ведет только в земли людей, – сказал Петрус.
– Мост становится видим, лишь когда служит проходом между мирами, – сказал страж. – Внутри нашего мира он не требует особой материальности.
Он подошел к скамье, на которой стояла посуда для чаепития, взял лежащую там аккуратно сложенную стопку одежды и разложил ее перед Петрусом. Это было что-то вроде чехлов на каждую ногу, большой, грубо скроенной рубахи и какой-то накидки с рукавами.
– Такая одежда подойдет повсюду, – сказал страж. – А вот обувь зависит от того, куда вы направляетесь.
– А куда я направляюсь? – спросил Петрус. – Я и представления не имею. – Потом, вспомнив о вчерашнем разговоре, добавил: – В Рим, наверное?
Страж передал образы, и те замелькали в голове потрясенной белки.
– Рим, – повторил хозяин Нандзэна.
Но Петрус не понимал, что он видит.
– Это дома из камня, – пояснил страж. – Общие дома, в каком-то смысле, или же культовые сооружения и дома власти.
– Такие высокие и такие мертвые, – пробормотал Петрус. – Не думаю, что поеду туда. По правде говоря, я совершенно не представляю, что должен делать, и уж точно не знаю, с чего начать.
– Доверьтесь своему сердцу, – сказал страж.
На какое-то мгновение Петрус застыл в неуверенности и смятении. Внезапно из глубин памяти всплыло лицо старой женщины в обрамлении голубой ленты, привидевшееся ему во сне в доме чая, но теперь она шла к нему из маленького огорода со свежевспаханной землей. Он почувствовал присутствие стража, проникшего в его разум, и услышал, как тот произнес: я ее вижу. Видение изменилось. Мимо него проносились зеленые пейзажи долин и лесов, пока взгляд не застыл над деревней, притулившейся в глубине долины. Сердце неистово забилось, когда Петрус узнал каменные дома под крышами из рыжей черепицы. Снег покрыл фруктовые сады, и зимние столбики дыма поднимались к небу.
– Это там, – пробормотал он, – это точно там.
Образы исчезли, и страж открыл глаза.
– Бургундия, – сказал он. – По крайней мере, снега там хватает.

 

Часом позже, чувствуя себя в человеческой одежде так же удобно, как белка в балетной пачке, обутый в пыточные приспособления, которые страж называл «сабо» (в них еще пришлось поддевать шерстяные носки, которые очень неприятно натирали икры), Петрус стоял на красном мосту.
– Мы глаз с вас не спустим. Когда вы решите вернуться, достаточно будет подать нам знак, – предупредил страж.
На прощание он вручил ему небольшой кошель с деньгами, которые, возможно, понадобятся на той стороне.
Петрус сделал шаг вперед и оказался в кольце туманов. Они были необычайно плотными, и он почувствовал на щеках шелковистое прикосновение. А что теперь? – подумал он не в лучшем расположении духа, что, на мой взгляд, точнее всего остального характеризует нашего героя, потому что лишенный завтрака желудок мешал ему насладиться чудесной дрожью приключения, холодком пробегавшей по спине. Он закрыл глаза, сделал глубокий вдох и приготовился к долгому ледяному небытию. Мороз яростно хлестнул его по лбу, и от удивления он открыл глаза.

 

Он уже стоял на другой стороне. Ну надо же! – подумал он, обнаружив прямо перед собой ферму из своего сна. День был на исходе, солнце уже садилось. Слева от крыльца из единственного окна, еще не закрытого ставнями, пробивался свет лампы. В этот момент кто-то распахнул створки, борясь со студеным ветром. В подступающих сумерках Петрус не мог разглядеть черты, но, даже не видя, он уже знал и с тяжело бьющимся сердцем робко приблизился, нетвердо ступая в своих сабо. Теперь он различал старое морщинистое лицо в чепце с оборкой цвета незабудок и живой взгляд, похожий и в то же время отличный от взгляда женщины из сна – ведь семьдесят лет прошло, пояснил он себе, это ее праправнучка.
– Господи Иисусе! – воскликнула та, заметив его.
Я понимаю ее язык, подумал пораженный Петрус. Женщина разглядывала его какое-то мгновение, потом, очевидно посчитав безобидным (по каким соображениям, непонятно), мотнула головой справа налево и бросила:
– Да что ж вы там стоите, дурачина вы промерзший? Заходите в тепло, и все расскажете у огонька.
Увидев, как неловко он заковылял, по-прежнему спотыкаясь в своих сабо, она засмеялась, ухватила ставни, с силой захлопнула их и так же энергично – створки окна. Секундой позже открылась дверь.
Он просочился внутрь и оказался в большой комнате с очагом, в котором горел огонь. Рядом теснилась целая компания, которая разом повернулась к нему.
– Ну, дружище, что же вы делаете снаружи в этакую холодину? – спросил один из гостей, жестом предлагая присоединиться к ним у камелька.
Я понимаю, подумал Петрус, но смогу ли говорить? Он решил рискнуть, вежливо поклонился, подошел ближе и почувствовал, как слова слетают с языка самым естественным образом.
– Я заблудился, – сказал он так, как научил говорить его страж при любых обстоятельствах, – искал постоялый двор, чтобы переночевать, но, наверное, пошел не в ту сторону.
Мужчина весело взглянул на него.
– Поклон и речь большого господина, – пробормотал он, – но хитрости ни на грош, с места мне не сойти.
Он хлопнул Петруса по спине, чуть не выбив того из сабо.
– Вы вовремя, – сказал он, – кузен Морис зашел в гости, так что нынче гуляем.
Он кивнул на человека с загорелым приветливым лицом, который с улыбкой поднял два пальца и мазнул ими по виску – так вот, как приветствуют друг друга на ферме, подумал Петрус.
– К тому же наша Маргарита взялась стряпать, а это всяко лучше будет, чем на постоялом дворе, – добавил фермер, прежде чем сунуть ему в руку крошечный стеклянный стаканчик, такой же, какой держали все мужчины.
Потом ухватил бутыль, наполненную прозрачной жидкостью, и Петрус, проявив незаурядную интуицию, усомнился, что там вода.
– Это сливовица нашего Дуду, – сказал мужчина, наливая ему доверху означенного продукта. – А Дуду к серьезному делу и относится завсегда по-серьезному, – добавил он, а остальные дружно рассмеялись.
Он посмотрел Петрусу в глаза.
– Меня зовут Жан-Рене Фор, – представился он.
– Жорж Бернар, – вымолвил Петрус, опять-таки по подсказке стража, и на какое-то мгновение размечтался, что он действительно мог зваться Жоржем Бернаром и навсегда остаться в этой фермерской комнате, где благоухало, как в раю.
Он никогда не вдыхал таких ароматов, из чего сделал вывод, что содержимое томящихся на огне чугунков в корне отличается от того, что эльфы кладут в свои собственные, – ароматы загадочные, мощные и мускусные, их горячая чувственность его и смущала, и манила. В этот момент его размышлений Жан-Рене приблизил свой стаканчик и со словами «ваше здоровье!» легонько постучал им о стаканчик Петруса. А Петрус, счастливый тем, что может умерить обильное слюнотечение, вызванное доносящимися до него запахами, поступил, как хозяин: запрокинул голову и залпом выпил содержимое своего стаканчика.

 

Он рухнул на скамью. Я умираю? – спросил он себя. Чудесный жар разливался по его внутренностям, и он осознал, что все на него смотрят и смеются.
– Надеюсь, это не первая его стопка? – спросил Жан-Рене присутствующих, кладя руку на плечо Петруса.
Тот хотел ответить, но почувствовал, как по щекам катятся слезы. Мгновенно расслабившись и смирившись с судьбой, охмелев от огня в кишках, он тоже начал смеяться.
– Ну, помогай Господь! – воскликнул Жан-Рене, снова наливая ему сливовицы Дуду.
И вечер начался, и никого не смущало присутствие рыжего пузатого парня, который вроде не соображал, как сабо переставлять, зато все сразу признали в нем душу невинную и симпатичную в своей простодушной неловкости.

 

В этот час пили и шутили, припоминая мельчайшие события дня, садились ужинать по сигналу хозяек, выставлявших на стол плоды своей стряпни. Прежде чем нарезать ломтями каравай с блестящей корочкой, Жан-Рене читал молитву, и женщины подавали первое из четырех блюд – а может, их было десять? Петрус потерял счет на втором стаканчике налитого ему вина – выдержанного вина, как ему сказали, такое пьют только по особым случаям. Ему больше понравилась сливовица Дуду, но в конце трапезы он отдал должное бутылочке ренклода на водке, которую открыли, чтобы сдобрить последние кусочки. Что до него самого, то вино великолепно справилось со своей задачей, иначе он ни за что не прикончил бы содержимое своей тарелки – а это было бы весьма досадно, ведь Маргарита заслуженно считалась лучшей стряпухой во всей нижней долине. К тому же в блюда, которые подавали тем вечером, пошла добыча последней охоты, устроенной на прошлой неделе в заснеженных лесах, где деревья потрескивали, как паковый лед, а животные, поднятые из нор, сохранили в своей плоти всю сочность зверей, не успевших испугаться смерти. Вам, привыкшим к человеческой пище, я охотно опишу меню и, стало быть, серьезность вызова, который был брошен Петрусу: помимо супа, которым обычно и ужинают на ферме, предстояло осилить утку, жаренную на вертеле, рагу из зайца, пирог с фазаном, остаток оленьего паштета, тушеный эндивий, запеченный в золе картофель и сковороду обжаренных артишоков. И наконец, после половинки круга сыра на каждого гостя (молоко только от наших коров, будьте любезны), подали пирог со сливами и пюре из кислых осенних яблок, к которому полагался кисло-сладкий соус, мечта гурмана.

 

А на данный момент Петрус разглядывал суп, в котором среди морковки, картошки и порея плавали розовые и беловатые куски, происхождением которых он и поинтересовался у соседа по столу.
– Да это ж свинина, кой черт! – ответил тот.
Свинина! Я не могу есть свинину! – твердил себе ужаснувшийся Петрус, воображая Стража Храма, которого запихнули в чугунок. Но розовый ломтик как будто подмигнул ему, а аромат завораживал, как суккуб. На третьем стакане вина, набравшись мужества, он осторожно вгрызся в мясо и испытал такую вспышку наслаждения, что она затмила остатки чувства вины, и без того почти растворившейся в соке местных виноградников. Пока волоконца сала расслаивались у него во рту, пропитавшая их жидкость обволокла горло, и от удовольствия он чуть не потерял сознания. Продолжение оказалось еще более восхитительным, и после сладострастного наслаждения уткой на вертеле он более не чувствовал укоров совести за то, что предался плотоядному распутству. Искуплю вину потом, уговаривал он себя, приступая к паштету, в котором в дьявольском хороводе чередовались тающая мякоть и плотные кусочки. Неудивительно, что назавтра он и не вспомнит, как в голове у него сформировалась мысль, столь чуждая и его природе, и его культуре, не говоря уж о том, что он умудрится разрешить свой внутренний моральный конфликт, убедив себя, что иностранец должен приноравливаться к обычаям страны, где он гостит, а также что убитые животные не успели испытать боль, – и тут, следует признать, Петрус действовал вполне по-человечески; пусть каждый из вас сам решает, следует ли его с этим поздравлять. После ужина все пошло по людскому обыкновению, в частности – французскому, а еще точнее – бургундскому: мужчины смаковали прощальную стопочку, женщины прибирали со стола, попивая отвары из трав, и все на разные лады нахваливали поданную еду. Морис объявил фазаний пирог Маргариты самым воздушным в цивилизованном мире, что вызвало обсуждение важнейшей экзистенциальной проблемы (о должной степени подсушивания фазаньего пирога), которое плавно перешло в невинную просьбу к хозяйке поделиться своим секретом – на что она категорически заявила, что скорее даст себя распять заживо и оставить на съедение воронам всех шести кантонов, чем выдаст тайные приемы своей готовки.

 

Петрусу очень понравилась еда, но вино стало открытием совсем иного порядка. Стоило сделать первый глоток, и он ощутил во рту землю Бургундии, ее ветры и туманы, ее камни и побеги виноградной лозы; и по мере того как он пил, перед ним открывались тайны мироздания, чего созерцание вершин родного Бора никогда не давало ему; и если его душа эльфа была стократно готова воспринять эту магию единения земли и неба, то и человеческая частица в его сердце могла наконец-то выразить себя. А самое чудесное, не считая озарений, которые приносит с собой опьянение, заключалось в той двуликой истории, которую совместно творили винодел и тот, кто пил вино; виноградник рассказывал долгую повесть о растительных и космических перипетиях, эпопею шпалер и склонов под солнцем; потом вино развязывало языки и рождало в свою очередь притчи, пророчество которых было всего лишь предвосхищением. Речь в них велась о волшебных охотах и девах в снегу, о крестных шествиях, о священных фиалках и фантастических животных, чьи странствия захватывали сельчан, сосредоточенно потягивающих последние капли ликера, между тем как к обычной жизни добавлялась жизнь новая, она мерцала на границе видимого и высвобождала сны наяву. Петрус не знал, обязан ли он этой метаморфозой таланту своих новых человеческих знакомцев или же тому упоительному покачиванию, усиливающемуся с каждым новым стаканом вина, но он чувствовал, как испаряется его давняя неудовлетворенность тем, что все на свете отделено от него неощутимой завесой. Отныне завеса разлетелась в прах, и он получил доступ к живому нерву своих чувств; вселенная сияла и сгущалась; хотя он не сомневался, что такое возможно и без вина, лоза и вымысел сообща преобразили грани реального; и, поняв, семьдесят лет спустя, послание диких трав фарватера, он пришел в такое волнение, что пробормотал нечто, а его сосед потребовал повторить еще раз.
Все за столом замолчали.

 

Тот, кого звали Морисом, снова попросил Петруса повторить, что он сказал. Все смотрели на него тем прекрасным влажным взглядом, который появляется на лицах после доброй еды и питья, и он пробормотал, чуть запинаясь:
– Это как если бы мир был романом, который дожидается нужных слов.
Смущенный собственным косноязычием и заметив, что остальные ждут разъяснений, он почувствовал себя дураком. Но Жан-Рене неожиданно пришел ему на помощь и, подняв свой стакан, доброжелательно заметил:
– И точно, что бы мы делали без историй у камелька и бабкиных сказок?
Собравшиеся закивали, достаточно размягченные вином, чтобы довериться этому загадочному переводу. Они еще поразмыслили над сказанным (не особо напрягаясь), потом вернулись к медленно иссякающему, ввиду грядущей перспективы пристроить под щеку подушку и к рассвету проспаться от выпитого, разговору.

 

Однако, пока шел вялый обмен последними за вечер замечаниями, новая тема, поднятая Морисом, коснулась стола, как горящий фитилек, и каждый выпрямился на стуле, готовый ринуться в страстное обсуждение.
– А я вот говорю, нет лучше времени, чем зима, – вроде невзначай заметил Морис.
Потом, удовлетворенный произведенным эффектом, вознаградил себя прощальным глотком.
Само собой, ловушка сработала.
– Это еще почему? – спросил Жан-Рене притворно ласковым голосом.
– А потому, что тут тебе и охота, и дрова можно рубить, черт возьми! – грубовато ответил тот.
Это послужило сигналом к жаркому спору, в котором Петрус мало что понял, кроме как что речь шла об облавах и собаках, строевом лесе и фруктовых садах, а еще о божестве этих мест, которое звалось «доезжачий». К его вящему удовольствию, спор оказался бесконечным, и он скоротал время с парой лишних стаканчиков, но в конечном счете (к большому его сожалению), раз уж дело шло к полуночи и даже все хорошее должно когда-нибудь заканчиваться, Маргарита решила поставить точку в дискуссии.
– Всякое время года от Господа нашего, – сказала она.
Из уважения к бабуле (и не забывая о ее фазаньих подвигах) мужчины умолкли и отметили вновь обретенное согласие, церемонно угостившись последним глотком сливовицы. Однако Жан-Рене Фор, который не мог пренебречь законами гостеприимства, осведомился у Петруса, какое у того любимое время года, и вышеозначенный Петрус поразился, как легко текут его мысли, несмотря на то что он наелся и напился, как свинья по-бургундски. Он поднял свой стакан – как, по его наблюдениям, делали остальные – и прочел три строчки стиха из «Canto de l’Alliance».
Ни весна ни лето ни зима
Не ведают благости
Осеннего изнеможенья

Присутствующие в изумлении воззрились на него, потом переглянулись.
– Вот уж точно стих так стих, – пробормотал Жан-Рене.
Все с неожиданным почтением склонили голову. Маргарита улыбалась; женщины придвинули поближе к нему остаток пирога и последнюю ложку кисло-сладкого пюре; и все казались счастливее ангелочков в великом небе.
– Пора и на боковую, – сказал в конце концов Жан-Рене.
Но вместо того чтобы откланяться, мужчины с серьезным видом встали, а женщины сделали на груди знак – позже Петрус узнает, что это обозначение креста. Охваченный торжественностью момента, он хотел было последовать их примеру, поднялся, сделал такой же знак и чуть не упал в тарелку, потом утвердился в своих сабо и выслушал последнюю молитву.
– Помолимся за всех, кто пал в сражениях, – говорил хозяин, – а особо за парней из нашей деревни, потому как их имена выбиты на памятнике напротив церкви, чтоб никто их не забыл, ни сегодня, когда битвы еще свежи, ни завтра, когда они выветрятся из памяти.
– Аминь, – ответили остальные.
Они склонили голову и сосредоточенно помолчали. Значит, у них была большая война, подумал Петрус. В легком гуле возобновившихся разговоров он почувствовал, как что-то в нем пробивается наружу, – подействовало ли благословенное вино или торжественность момента, но он отрывочно слышал неясные голоса.
– К несчастью, я слыхал, что молитв не хватает, чтобы вложить хоть немного разума некоторым в башку, – сказал Жан-Рене, дружески кладя руку на его плечо.
И, помолчав, добавил:
– Вот почему я каждый день хожу на кладбище, чтобы послушать, что скажут мои мертвецы.
Долго копившиеся отзвуки внезапно взорвались в голове у Петруса.
– И вот, произошло великое землетрясение, и луна сделалась как кровь, – сказал он, не успев придержать язык, и сам оцепенел.
Что я такое говорю? – подумал он.
Но собеседник только мягко кивнул.
– Точно так, – сказал он, – именно это мы все и пережили.
Наконец компания разошлась, и Петруса отвели в его спальню, маленькую пристройку, где приятно пахло сеном, там разложили ватный матрас, мягкую подушку и очень теплое одеяло. Видения из давнего сна в доме чая крутились у него в голове, и рокочущий ужас снова сжал сердце. Видел ли я картины прошедшей войны или грядущей? – спрашивал он себя, пока не сдался на милость местного вина и, рухнув на свое ложе, мгновенно заснул.

 

Он спал без снов и без движения – ночь упраздненного существования, о которой он не сохранил никаких воспоминаний. Зато утро весьма болезненно напомнило о существовании, и он скорее потащился, чем пошел в общую комнату. Там витал вкуснейший запах, и молодая женщина хлопотала, убирая со стола, где оставались только три зубчика чеснока рядом со стаканом воды и большой глиняный горшок.
– Налить вам кофе? – спросила она.
Хоть он и не мог открыть левый глаз, первый глоток принес Петрусу облегчение.
– Мужчины велели сказать, что они вас приветствуют и вы можете оставаться «У оврага» столько, сколько пожелаете, – сказала она. – Сегодня первая большая охота в этом году, и поутру они не могли вас дожидаться, если вы голодны, я могу вам что-нибудь приготовить.
– «У оврага» – это название фермы? – поинтересовался Петрус, вежливо отклоняя предложение перекусить.
– Ну да, – сказала она, – так давно, что и не упомнить.
– А где остальные дамы? – спросил он еще.
Она засмеялась.
– Дамы, ну надо же… – сказала она, потом спохватилась и добавила: – Они вместе с кюре на ферме Марсело, там бабушка вроде и до вечера не доживет.
И она перекрестилась.

 

Час спустя Петрус попрощался, попросив хозяйку передать благодарности Жану-Рене Фору и сказать, что он должен отправляться по делам, но непременно вернется в ближайшее время. Потом, неуклюже спотыкаясь в своих сабо, он вышел во двор. Ни малейшего дуновения ветерка; огромное синее небо лежало на белоснежной долине; жемчужины льда на ветвях мерцали, как звезды. Не зная, что он делает, Петрус двинулся по главной улице, пока не оказался перед большими воротами из кованого железа. Сложенные из камня стены, расходящиеся рядами аллеи, большой прямоугольный участок с захоронениями и крестами: кладбище. Он долго стоял у могил, не замечая жестокого холода и боли, которая сверлила череп. Потом поднял голову и громко сказал: я хотел бы вернуться в Нандзэн.

 

Мгновение спустя Глава Совета и Страж Храма, скрестив руки на груди, разглядывали его без всякого снисхождения.
– Надеюсь, у вас болит голова, – сказал Глава Совета.
Петрус превратился в белку и почувствовал, как ему не хватало его животных ипостасей.
– У меня болит голова, – сказал он самым жалким голосом.
– И вот, произошло великое землетрясение, и луна сделалась как кровь. Откуда вы это знаете?
– Представления не имею, – сказал Петрус.
– Апокалипсис, глава шестая, стих тринадцатый, хотя цитата неполная, – сказал страж. – Если вы способны воспроизвести Библию людей после нескольких стаканов их вина, очевидно, мы вынуждены будем прощать вам некоторые отклонения от правил.
– Библию? – повторил Петрус.
– Придется вас обучить, прежде чем отправлять обратно к людям, – сказал Глава Совета. – В таких вещах нельзя полагаться на случай.
– В таких вещах случайного не бывает, – сказал страж.
Петрус глянул на него с благодарностью и, подчиняясь внезапному порыву, решительно произнес:
– Я должен пойти туда, где есть вино.
Глава Совета не без иронии приподнял бровь.
Петрус искал слова и не находил их.
– Вино, – задумчиво повторил Глава Совета. – Мы никогда не обращали на него внимания. Эльфам и в голову не приходило делать его, а уж тем более пить.
При этих словах в мозгу Петруса все прояснилось – такое же озарение приходит через сказания и притчи, несущие понимание того, что не имеет внятного определения.
– Вино для людей то же самое, что чай для эльфов, – сказал он. – В этом ключ к альянсу.

 

Путем волшебной охоты
Священных фиалок
Великие землетрясения
Под луной сделавшейся как кровь

 

Книга битв
Назад: Пророчество
Дальше: Доезжачий