Пока меня тошнит, Бен придерживает мою голову над унитазом.

Хорошо, что на обед я ограничилась сэндвичем с ростбифом. В основном из меня выходят желудочный сок и желчь. К тому же я вовремя успела добежать до туалета, так что убирать за мной не придется.

Мы сидим рядом на грязном полу; в ванной такая же черно-белая плитка, как и во всей квартире. Вижу на полу комья пыли и обмылки… Ничего не понимаю. Откуда здесь обмылки? И все же они есть; кто-то ронял мыло. И на ободке унитаза желтые пятна… Мысленно проклинаю Лэндона, Брэндона, Аарона или Даррена – как там его звали, – которого я привела домой вечером в субботу: такую грязь мог развести только он. Нас с Эстер трудно заподозрить в том, что мы мочимся на сиденье. Тогда, шестьдесят с чем-то часов назад, я еще не подозревала, что скоро склонюсь над фарфоровым другом и увижу его мочу – нечто вроде прощального подарка.

Когда рвота переходит в натужный кашель и постепенно прекращается, Бен кладет мне на лоб холодное полотенце и приносит банку газировки из холодильника.

– Лучше уходи, – шепчу я, помня о том, что сейчас почти шесть вечера. Прия наверняка удивляется, куда Бен подевался. Они живут не вместе, хотя Бен хочет съехаться. Он так и сказал, а я притворилась, будто поддерживаю его: конечно, если они съедутся, то сэкономят на квартплате. «Целую кучу денег», – подтвердил Бен. Но Прия упорно отказывается. Бена прорвало только один раз; он поведал, как его бесит, что Прия постоянно сопротивляется. Она как будто держит ногу в двери – не для того, чтобы оставить за собой возможность выйти. Она просто еще не готова полностью войти в его жизнь. Интересно, когда она почувствует, что уже готова? Прия очень независима. Ее самостоятельность вначале даже привлекала Бена. Прия самодостаточная и уверенная в себе девушка. Она не виснет на своем парне, не липнет к нему, не обвивается вокруг него, как лиана. Все наоборот. Нет, Бен не липнет к ней, просто он хочет, чтобы Прия больше доверяла ему. А может быть, он чувствует, что не нужен ей так, как она нужна ему. И все же они часто ужинают вместе – сегодня тоже должны. Готовить будет Прия. Бен должен быть у нее в шесть. Она собирается угостить его каким-то блюдом под названием «Алу Гоби». Бен сам мне рассказал, я не спрашивала… Правда, при упоминании еды я поспешила в туалет.

– Никуда я не пойду. – Он встает и выходит из туалета.

Сидя на полу, я слушаю, как он рассказывает Прии, что их планы на вечер накрылись.

– Привет, малышка, – говорит он, но обо мне не упоминает.

Как и о том, что сейчас находится в моей квартире.

И об Эстер ни словом не заикается.

И о случайной смерти ее прежней соседки.

Бен уверяет, что должен подготовить какие-то важные документы. Их необходимо переслать с «Федерал экспресс» к закрытию, к девяти вечера. Ничего необычного; такое случалось и прежде; толпы референтов носятся туда-сюда, нумеруют листы, копируют документы, чтобы они успели дойти до противной стороны к какому-то крайнему сроку.

– Мне очень жаль, – продолжает Бен, – начальница сказала обо всем только под вечер. Придется задержаться на работе. – Хотя я не слышу голоса Прии, понимаю, что она его утешает. – Спасибо, что поняла, – говорит Бен и добавляет: – Ты самая лучшая. – Потом он еще говорит: «Люблю тебя» – и чмокает воздух, отчего меня снова тошнит, и я склоняюсь над унитазом.

Бен возвращается в туалет и подсаживается ко мне.

– Ты сейчас можешь разговаривать? – спрашивает он, подтягивая к себе планшет, который, как всегда, находится у него под рукой. – Тебе не кажется, что мы должны все обсудить? – Потом он, разумеется, добавляет: – Если ты готова, конечно.

Я говорю, что готова, хотя ни в чем не уверена.

Бен входит в поисковик и вскоре находит газетную статью. В ней говорится, что по нашему с Эстер адресу приехала скорая помощь. Медики нашли Келси Беллами, которая уже ни на что не реагировала. Ее привезли в Методистскую больницу, где позже врачи констатировали смерть. Я представляю себе отделение экстренной помощи: врачи делают все, что могут, надеясь на чудо, но вот на мониторе появляется прямая линия, и какой-то мрачный тип произносит: «Время смерти – восемь двадцать три». Разумеется, на самом деле я понятия не имею, в котором часу умерла Келси.

Потом в голову приходит другой образ: распечатки лекций, посвященных горю, процессу переживания, семи стадиям горя. Горевала ли Эстер потому, что Келси умерла?

Друзья и родственники на мемориальной страничке Келси в «Фейсбуке» обвиняют Эстер в равнодушии, пренебрежении, полном безразличии, называют ее виновницей смерти своей соседки. Но почему? Их посты довольно туманны, и это еще мягко сказано; они умалчивают о сути дела, и человеку постороннему, вроде меня, который случайно оказался на этой страничке, невозможно ничего понять.

Келси не жила со мной в одной квартире, она не была моей подругой. Почему же, когда я смотрю на фото Келси Беллами, мне грустно? На глаза наворачиваются слезы, и Бен тут же протягивает мне бумажный платок.

– Эстер этого не делала, – говорю я, хотя и догадываюсь, что мы оба думаем об одном и том же. Делала.

У Эстер есть привычка взваливать на себя чужие дела, считать их своей обязанностью. Само по себе неплохое качество – она настоящая пчелка с огромным сердцем.

Вот типичный пример: как-то раз Нэнси со второго этажа решила, что в нашем доме нужно ввести раздельный сбор мусора. Нэнси надоело смотреть, как жильцы выкидывают в мусор пустые пивные бутылки и нечитаные газеты. Ну, а миссис Бадни, конечно, палец о палец не ударила. Миссис Бадни, можно сказать, уже стоит одной ногой в могиле, и ей наплевать на то, что она оставит детям и внукам (к тому же у нее нет ни тех ни других). В общем, Нэнси ограничилась тем, что повесила в подъезде плакатик, в котором перечислила центры переработки мусора в нашем районе. Плакатик довольно долго висел рядом с почтовыми ящиками, но все жильцы его упорно игнорировали.

Все, кроме Эстер. Она съездила в центр переработки и заключила договор. Купила несколько контейнеров для раздельного сбора мусора – на собственные деньги, нужно добавить – и выставила их за домом и возле прачечной. Потом она расклеила объявления, в которых подробно указывалось, что куда нужно выбрасывать и что будет с планетой, если не перерабатывать мусор: переполненные действующие свалки, потребность создавать новые. Она призывала соседей к «трем П: понижению уровня потребления, повторному использованию упаковки, переработке». Она предложила награду для того жильца, который окажется лучшим в новом начинании (сразу скажу: награду заслужила не я). И в отличие от Нэнси, которая, по сути, ничего не сделала, Эстер добилась полного успеха. Мы рьяно взялись сортировать мусор.

Именно Эстер приучила меня питаться более здоровой пищей. Позже она убедила меня сменить профессию. Как-то раз я обмолвилась, что ненавижу свою работу, и Эстер тут же принялась решать мои проблемы. При этом ее нельзя назвать деспотом; она не давила на меня и ни к чему не принуждала. Просто очень тактично сообщила, что мне лучше быть учительницей младших классов, а не прозябать в референтах. Услышав ее слова, я расхохоталась: мне стать учительницей?! Ее предложение вначале показалось мне совершенно нелепым. И все же Эстер убедила меня попробовать. После того как я стала помогать ей на «часе чтения» в книжном магазине, она уговорила меня поступить на программу подготовки учителей начальной школы. «Ты хорошо ладишь с детьми, – сказала она, – и потом, не хочешь ведь ты вечно оставаться на своей жуткой работе? Куин, ты заслуживаешь лучшего». – «Мне мозгов не хватит для того, чтобы быть учительницей», – ответила я. Дело было после «Часа чтения»; я помогла какой-то кудрявой малышке выбрать книжку с картинками «про принцесс». Нет, я не стала работать в книжном магазине, просто довольно часто присутствовала на «Часе чтения» и познакомилась с некоторыми детишками. Да, я люблю сказки, хотя стесняюсь в этом признаться, но еще больше мне нравилась сопричастность к миру Эстер. До нее у меня никогда не было такой подруги. Я считала Эстер почти сестрой – и любила ее гораздо больше своей родной сестры.

«Ты ведь умнее четырехлетнего ребенка, правда?» – спросила тогда Эстер, и я пожала плечами. Как же я надеялась, что в самом деле умнее четырехлетки! «У тебя все получится», – подбадривала она. Через неделю я разыскала в Интернете информацию о программах подготовки учителей в Чикаго, и Эстер взялась подготовить меня к вступительному тесту по английскому языку и литературе, чтению, письму и математике. Тест можно сдавать не больше пяти раз. В первый раз я провалилась. Эстер помогает мне готовиться; она клянется, что в следующий раз я обязательно поступлю. Мы справимся, говорила она. Мы – Эстер и я. Она мне уже раз двадцать повторила, что к такому тесту нельзя готовиться в одиночку. Мы команда, Эстер и я. Вот ее слова.

Еще один пример ответственности Эстер: как-то я упомянула о том, что хотела бы больше заниматься спортом, чтобы оставаться в форме. Пусть я не толстуха, но и худышкой меня не назовешь. Эстер миниатюрна, а я нет. Втайне я виню в высоком росте и широкой кости моих мифологических прародительниц-амазонок. Чаще всего я вспоминаю о своих габаритах, когда делаю покупки онлайн. Я получаю свитер или юбку гораздо большего размера за те же деньги – на них идет куда больше ткани, чем, например, на юбочку для низкорослых женщин, а цена та же. Как говорится, кто-то теряет, а кто-то находит!

И все же я не молодею, как, кстати, и не уменьшаюсь в размерах! Как-то я совершила ошибку – а может, и наоборот, признавшись Эстер в своих опасениях. Эстер тут же составила фитнес-план для себя и для меня. Она не заядлая спортсменка, но бегает от случая к случаю. Нет, она не участвует в марафонских забегах, но способна продержаться милю-другую. Этим мы и занялись. Эстер обычно поднимала меня с постели рано утром – задолго до рассвета, и мы бежали по одному и тому же маршруту, по Кларк к Фостер. Потом мы перебегали улицу под Лейк-Шор-Драйв и оказывались на так называемой Озерной тропе, которая проложена вдоль берегов озера Мичиган. Длина ее почти тридцать километров. Разумеется, мы ни разу не добежали до конца – и даже до половины. Более того, я вообще не уверена, что бежала, то есть что мои ноги по очереди отрывались от земли. Скорее, наши пробежки можно было назвать прогулками. Мы старались идти спортивным шагом, то есть быстро, и не слишком отставать от толпы любителей бега, будущих марафонцев или олимпийцев.

Но даже после таких прогулок у меня буквально отнимались ноги; их сводило судорогой. Много раз. Я не могла дышать.

Но Эстер – такая Эстер – все время подбадривала меня. «У тебя получится», – уверяла она. Она специально бежала медленнее, чтобы быть рядом со мной и я не чувствовала себя неуклюжей колодой, хотя я почти уверена, что я выглядела как неуклюжая колода – я размахивала руками, как подстреленная птица, которая падает с неба.

Эстер не сдавалась. День за днем, день за днем она вытаскивала меня из постели, хотя я каждый раз пыталась увильнуть, хныча, что натерла ноги, что у меня болят суставы, мышцы и сухожилия. У меня действительно все болело. Я с трудом могла присесть в туалете, надеть носки или туфли. Но Эстер не оставляла меня в покое. «Просыпайся, просыпайся!» – пела она мне каждое утро, выманивая меня из постели. Она делала теплую ванночку для моих уставших конечностей, добавляла туда английскую соль, которую называла «панацеей от мышечных болей». Заставляла меня делать упражнения на растяжку. Помогала натянуть носки. Завязывала мне шнурки. Вытаскивала на Озерную тропу. И я бежала.

Думая об Эстер, я снова раздвигаю дверцы встроенного шкафа. Смотрю на слово «Келси», нацарапанное на стене. Оно похоже на крик о помощи. Когда Эстер решает чего-то добиться, для нее практически нет ничего невозможного.

И я невольно гадаю, чего Эстер решила добиться на этот раз.

Через какое-то время мы с Беном переходим в комнату Эстер, где я показываю ему мои последние достижения: обрезки фотобумаги, разбросанные по всему полу.

– Что это? – спрашивает он, когда я объясняю, как достала узкие ленточки из шредера.

– Может, и ничего, – отвечаю я, – а может, и что-то – Я пожимаю плечами: – Пока не знаю.

Мы с Беном умолкаем, садимся на пол и начинаем собирать кусочки пазла. Нам не терпится понять, кто изображен на фотографии.

Мы работаем быстро и даже не разговариваем. Разговаривать нам не нужно.

Кто на снимке? Эстер? Или – может быть – там Келси Беллами… Судя по сложенным кусочкам, перед нами все-таки женщина. Ноги у нее более изящные, чем мужские; на ней джинсы клеш. Лица пока нет; ничто не способно подсказать нам, кто она такая. Мы не находим красноречивых аксессуаров, которые указывали бы на их владелицу. Ясно, что снимок увеличенный, но подробностей мы не видим. Мы с Беном засиделись за полночь, стараясь поскорее закончить работу.

Сегодня полнолуние; огромный сияющий шар светит в окно, серебристый свет разливается по полу. Когда луну закрывают тучи, они крадут лунный свет, и в комнате становится темнее. Тогда нам с Беном труднее рассмотреть лежащие перед нами кусочки головоломки. Вскоре луна возвращается, она дразнит нас и насмехается над нами, освещая пол, и я невольно гадаю, не бродит ли где-то рядом коварная Эстер, которая тоже дразнит нас и насмехается над нами.