Глава 24
Я надеялась, что найду Хоба в отцовской лавке. Это все сильно упростило бы. Но нет.
Несколько минут я стояла на улице и глазела, как я всегда делаю, когда хочу, чтобы меня приняли за туриста. В окнах ритуального бюро Найтингейла не было никаких объявлений о похоронах, что неудивительно; выцветшие и потертые бордовые занавески скрывали все, что таилось за окном. Я приложила ладони ковшиком к стеклу и попыталась рассмотреть, что внутри.
Ничего, кроме нескольких дохлых мух.
Я подергала дверь, но она была заперта. Ходить на задний двор смысла нет. Не хочу, чтобы меня заметили на частной территории.
Что делать?
Как часто случается с умными девочками, ответ уже был в моей голове, готовый для немедленного использования, словно божественная отвертка.
Я вспомнила, как однажды летом сидела на проповеди Денвина Ричардсона, посвященной книге Матфея. Может, дело в том, что Денвин часто цитировал свои зимние проповеди, потому мне это так запомнилось. Так или иначе, я слышала эти слова не один раз:
Просите – и дано вам будет, ищите – и найдете, стучитесь – и отворят вам. Ибо всякий, кто просит, получает, кто ищет, находит, и тому, кто стучится, отворяют.
Какой замечательный и полезный текст! Я закрыла глаза, сложила руки и попросила.
В этот самый миг я вспомнила, что через несколько домов находится магазин шерсти. Развернулась и прогулочным шагом отправилась в том направлении.
Звякнул колокольчик, и я вошла внутрь.
– Хорошего дня, – сказала женщина за прилавком, сидевшая в кресле и вязавшая. Она показалась мне смутно знакомой, и я не сразу поняла, что она напоминает мне овцу.
Я сделала вид, что меня интересуют мотки шерсти.
– Вы вяжете? – спросила она.
– Нет, я – нет, – ответила я. – Но моя тетушка Фелисити – да. Она потрясающе вяжет. Обещала мне связать свитер с фарерскими узорами, если я найду пряжу моего любимого цвета.
– Какого? – спросила женщина.
– Павлиньего.
Она отложила вязание и начала выбираться из кресла.
– Павлиньего? – уточнила она.
– Да, – с энтузиазмом ответила я. – Это один из моих школьных цветов.
– А в какой школе вы учитесь? – скептически спросила она.
– Мисс Бодикот, – сказала я и добавила, как будто это все объясняет, – в Канаде.
Не говоря больше ни слова, она пошаркала в сторону задней комнаты, на что я и рассчитывала.
Я тут же схватила пару крючков для вязания с прилавка и сунула их в карман.
Разумеется, я легко могла заплатить за них, но я не хотела оставлять улики. Компенсирую добрыми делами в другой раз.
Женщина, чтоб ее черти побрали, вернулась через несколько секунд и вывалила с полдюжины мотков на прилавок.
– Павлиний, – гордо сказала она. – На распродаже. Могу уступить за шесть шиллингов.
Я взяла моток и тщательно его ощупала.
– О боже, – сказала я, – мне кажется, это индийский павлин. Цвет мисс Бодикот – яванский павлин. Видите ли, сама мисс Бодикот выросла в Батавии. Говорят, яванский павлин получил свой уникальный зеленый оттенок от вулканической земли.
Я изобразила жуткий косой взгляд всезнайки, который якобы должен был подтвердить смесь вымысла и фактов. И одновременно, сама себе не веря, вознесла молчаливую хвалу моей несносной кузине Ундине за то, что она без устали трещала о природе Сингапура и бывшей Малайи.
– Ну хорошо, – ответила женщина-овца, но по ее голосу было понятно, что она вовсе не рада.
Она убрала пряжу под прилавок и вернулась к своему вязанию.
– Спасибо, – громко и жизнерадостно сказала я, направляясь к выходу. – Милый магазинчик.
Я неторопливо прогулялась по улице обратно к лавке Найтингейла.
Ненадолго остановившись у окна, я незаметно в кармане согнула крючки в форме буквы Г. Когда на ощупь мне показалось, что я сделала все как надо, я достала оба крючка из кармана и приложила к замку как импровизированные плоскогубцы.
Доггер долго и тщательно учил меня искусству открывания замков. Это одно из многочисленных умений, которые он отточил в своей прежней жизни. Я бы с удовольствием поинтересовалась, где, как и почему, но я слишком хорошо воспитана. Остается только слушать и наблюдать.
Словно по волшебству в замке что-то щелкнуло и ручка легко повернулась. Бросив быстрый взгляд направо и налево, я вошла в помещение.
Не первый раз в жизни я провожу рекогносцировку в лавке гробовщика. Штука в том, чтобы найти то, что мне надо, и не попасться. Хотя это может показаться хорошей идеей, но при свете дня довольно трудно объяснить, что я делаю в обществе мертвецов.
Итак, первым делом надо определить, здесь ли труп Орландо.
Арка справа от меня вела в маленькую часовню, где лицом к пустой стене стояли стулья в несколько рядов.
Ничего. Слева сдвоенные двери, при виде которых мое сердце ускорило бег: сдвоенные двери предназначены для того, чтобы вкатывать и выкатывать то, что не может перемещаться на своих двоих.
Я легко постучала по деревянной панели просто на всякий случай – вдруг внутри кто-то есть. На этой стадии я еще могу объяснить, что я тут делаю. Ищу Хоба. Входная дверь оказалась открытой, и так далее.
Я толкнула дверь и заглянула внутрь. Вот это уже поинтереснее! Святыня, сердце империи смерти.
Две фарфоровые плиты с канавками стояли бок о бок. К сожалению, на них ничего не было. Стеклянные резервуары находились под рукой, и в них поблескивала бальзамирующая жидкость карамельного цвета, которая, как предполагается, должна сохранить здоровый цвет лица субъекта.
На стене висели хирургические инструменты из нержавеющей стали, в том числе огромный шприц с иглой величиной с хоботок доисторического москита, предназначенный для извлечения содержимого желудка.
Я подумала о покойном Орландо и о том, что мы с Доггером обнаружили в его внутренностях. Как там бишь они называются? Диатомеи! Да, диатомеи, крошечные существа, кремниевые скелеты которых помогли определить, Орландо упал в воду мертвым или живым.
Так или иначе, его трупа здесь не было. У меня снова появилось это знакомое ощущение в районе затылка: не страх, а интуитивное предчувствие.
Я вышла задом из комнаты и повернулась к двери, которая должна вести в мастерскую, где я уже была во время предыдущего визита.
Я снова вежливо постучала. Мое правило – никогда не пугать человека с молотком в руке.
Посредине мастерской, на козлах, стоял все тот же темный, прекрасно отполированный гроб. Я потрогала покрытие ногтем. Мистер Найтингейл явно приложил много усилий к этому образчику плотницкого труда. Я снова задумалась, для кого предназначен этот гроб.
В дальнем углу помещения находился стол, заваленный бумагами и письмами, вываливающимися из ящиков в хаотичном порядке.
Я сделала шаг вперед и задела стамеску, лежащую на деревянных козлах. Она со стуком упала на пол, и я застыла.
Жилье Найтингейлов, скорее всего, находится над лавкой.
Интересно, меня услышали?
Несколько секунд я неподвижно стояла, но до моего слуха доносились только удары моего собственного сердца.
На цыпочках я подошла к столу.
Судя по выцветшей сухой бумаге, эти документы были довольно старыми. Скорее всего, когда-то мистер Найтингейл начал заполнять ящики слева вверху и с годами двигался слева направо и сверху вниз.
Самые новые конверты находились в нижнем правом отделении, вываливаясь на стол. Я по очереди выдвигала ящики. В них также находились счета.
Я взяла один наугад. Трехлетней давности.
Следующий ящик преподнес сюрприз. Он доверху был заполнен программами собачьих бегов, напечатанными на дешевой бумаге. Уимблдон, арена Харрингей, стадион Саусенд, Уайт-Сити – в каждой программке карандашом были отмечены собаки, которые, видимо, должны победить. И я поняла, что эти программки покупались на деньги, заработанные на трупах.
Скачки по будням и выходным, днем и вечером, для этого требовалось много путешествий и огромное количество времени, не говоря уже о потраченных деньгах.
И внезапно я осознала, что мистер Найтингейл вовсе не ангел. И что он в большой беде.
В этот момент кое-что привлекло мой взгляд: толстый солидный том на верхней полке.
Дрожащими руками я сняла его.
На форзаце удивительно изящным почерком деловыми черными чернилами («Чернильный орех», – подумала я) было написано: Ф. Т. Найтингейл.
Первая запись в книге датировалась тринадцатым сентября тысяча девятьсот двадцать второго года и отмечала смерть младенца по имени Маргарет Роуз Коуфи.
Услуги Лорелам, сосновый гроб, 8 фунтов,Саван, лента, катафалк и водитель, 2 фунта,Выкапывание могилы, носильщики и могильщик, 2 фунта,Услуги гробовщика, 1 фунт.
Все вместе обошлось в тринадцать фунтов.
Бедная малютка Маргарет Роуз Коуфи. Любил ли ее кто-нибудь? Судя по всему, да. Лента дала мне понять.
Я пролистала почти до конца исписанную книгу. Оставалась лишь пара страниц.
Последняя запись была сделана два года назад.
Я присвистнула.
Каноник Дж. Л. О. Уайтбред!
Счет был полностью оплачен тюрьмой его величества. Пятьсот шестьдесят фунтов.
Подробностей не было.
И с тех пор ни единой записи.
Я перелистнула страницу назад. Вот они – три Грации: мисс Уиллоуби, мисс Харкурт и мисс Крей.
Все в один день.
Должно быть, для мистера Найтингейла это было горячее время. Но почему с тех пор его дела пришли в упадок? За последние два года похороны случились только четыре раза?
Надо внимательно изучить его личные бумаги. Если бы только я могла найти чековую книжку или дневник. Даже письма могут пролить свет на его специфический бизнес.
Я размышляла, с чего начать, и в этот момент кое-что заметила на полу: что-то, небрежно выброшенное в корзину для мусора, но не попавшее туда и оставшееся за ножкой стола.
Я осторожно подняла это ногтями.
К сожалению, бумажка оказалась пустой. Просто клочок линованной бумаги, часть которой была оторвана.
Иногда небеса являют свою благосклонность и великие боги роняют что-то прямо тебе на колени. Я считаю, это их способ сказать: «Спасибо за постоянство. Спасибо за то, что веришь в нас». Иными словами, тебе бросают кость.
Единственное слово, которым можно адекватно описать чувства в тот момент, когда это происходит, – возбуждение, которое стоило бы писать с тремя заглавными буквами З, поскольку ощущения при этом возникают такие, как будто ты сунул палец в электрическую розетку.
Я положила лист на стол и сунула руку в карман, доставая обрывок бумаги, найденный мной в кармане Орландо.
Те же чернила, тот же почерк, что и в книге мистера Найтингейла.
Я сложила два клочка бумаги. Они идеально сошлись. Я убрала их в карман.
«Хорошая работа, Флавия», – подумала я.
Сзади послышалось шевеление, я обернулась, и тут мое лицо, нос и рот накрыло что-то грубое. Я сразу же ощутила тошнотворно сладкий, острый и всепроникающий запах, в котором узнала диэтиловый спирт. Удивительно, но я даже смогла вспомнить его химическую формулу – (C2H5)2O – и тот факт, что это вещество можно получить путем дистилляции смеси этилового спирта, то бишь обычного алкоголя, и серной кислоты.
Я попыталась вырваться, но безуспешно. Тот, кто схватил меня, был сильнее.
Я вонзила ногти в запястья по бокам от моей шеи, заранее понимая, что это проигрышный вариант. Посредством дыхания диэтиловый спирт, словно ядовитое облако в дешевом триллере, поднимается по носовым пазухам и поступает в мозг. Это сильнодействующее вещество. Оно так пахнет, что одной единственной капли достаточно для целой комнаты, и я вспомнила, что когда-то читала, будто кошка откажется есть мясо кролика, отравленного этим веществом, даже если его сварить.
Я знала, что через несколько секунд потеряю сознание. Отсчет времени уже пошел.
В полуобморочном состоянии я почувствовала, что меня поднимают, несут по кружащейся комнате и бросают, словно мешок, во что-то, что показалось моим горящим выпученным глазам большой деревянной коробкой.
А потом я услышала звук гвоздей, вколачиваемых в гроб.
С одной стороны, это самое ужасное, что случалось со мной за всю жизнь, а с другой – нечто удивительно радостное.
«Вот оно, наконец, – подумала я. – Теперь я узнаю, каково это».
С одной стороны, я как будто пересекла какую-то таинственную финишную черту и вернулась домой в зените великой славы, а с другой – как будто оказалась в начале пути и напряженно жду сигнала на старт: умереть и снова родиться.
Я подумала: «Что если реинкарнация существует на самом деле – кем я стану? Туземкой из травяной хижины, беспечной дикой красавицей вроде тех, что я видела в фильмах о путешествиях? Они еще вечно корчат рожи перед камерой белого человека. Или рабыней в Древнем Египте? Буду молоть кукурузу для лепешек, которые накормят толпу голодных рабов, строящих пирамиды?»
Вряд ли. Мир меняется, и я меняюсь вместе с ним. В новом воплощении я могу стать знаменитым ученым, естественно, химиком. Буду настраивать невероятное устройство, которое позволит мне заглянуть в тайны вселенной.
Но сначала надо подавить охватившую меня панику. Я отчаянно боролась, чтобы не потерять сознание. Сначала должна вернуться память.
Это факт, что нехватка кислорода начинает повреждать мозг уже через пять минут. Я узнала это из дневников дядюшки Тарквина, участвовавшего в нескольких экспериментах Джона Скотта Холдейна, знаменитого шотландского физиолога. Холдейн прославился тем, что заперся в специально сооруженной стеклянной комнате, чтобы на себе исследовать воздействие некоторых газов на мозг, в первую очередь эфира.
Холдейн пришел к выводу, что нехватка кислорода не останавливает функционирование самого механизма (то есть мозга), но разрушает его.
Я также смутно припомнила, что Холдейн анализировал воздух в сточных трубах под Палатой Общин.
Думать было нелегко. Эфир стирал границу между мыслью и реальностью. Холдейн – это мысль или одно из лиц, мелькающих передо мной с калейдоскопической скоростью?
Поскольку мое тело отказывалось реагировать, я не могла отойти в сторону. Я двигаюсь куда-то или только думаю об этом? Неизвестно.
Я чувствовала себя Алисой, бесконечно падающей… падающей, плывущей, качающейся из стороны в сторону, как осенний лист, вниз по кроличьей норе, но не имеющей возможности за что-то ухватиться: ни буфета, ни книжных полок, ни кувшинов, ни мармелада.
Вокруг носа и рта начало жечь и пощипывать, как будто рядом со мной развели огонь.
«Это воздействие диэтилового спирта», – лениво подумала я, поймав себя на ощущении, будто кто-то думает вместо меня. Спирт раздражает кожу.
Я заставила себя открыть глаза, но ничего не видела.
«Я ослепла?» – подумала я, но это не имело никакого значения.
Должно быть, к этому времени сознание вернулось ко мне.
Я в коробке. В гробу.
Ненадолго аромат сосны перебил химический запах спирта.
Но какого размера гроб? Сколько здесь воздуха и надолго ли его хватит?
Я вспомнила, что стандартный гроб – пять с половиной футов в длину и два с половиной в ширину, что дает нам порядка шестнадцати кубических футов, если мой одурманенный наркотиком мозг способен совершать арифметические действия.
Вычтем объем моего тела, занимающего примерно половину гроба. Я не могла сделать точные подсчеты своим плохо работающим мозгом, но по логике размер контейнера должен быть пропорционален размеру содержимого, конечно, если речь не идет о каше на завтрак.
Если обычный человек вдыхает примерно семь литров воздуха в минуту, значит, кислорода осталось на полчаса.
Я не должна паниковать.
Надо дышать медленно… неглубоко… ровно… постоянно. Надо кормить мозг и не тратить кислород на бесполезные подергивания мышц.
Легче сказать, чем сделать, особенно когда мозг рисует себе яркие картины почерневшего иссохшего трупа, закопанного в глухом лесу. На лице гримаса ужаса, пальцы исцарапаны о крышку гроба.
Нет смысла колотить по дереву или кричать изо всех сил моих горящих легких. Нападавший, кем бы он (или они?) ни был, до сих пор в комнате, и кроме него мои крики никто не услышит.
Кроме того, если я буду сильно шуметь, он может предпринять дальнейшие шаги по отправке меня на тот свет. Хотя мне не хотелось на этом сосредотачиваться, но должна признать, что мне в голову приходили мысли о воде или огне. Человек в запертой коробке беззащитен перед наводнением или пожаром.
Лучше сохранять спокойствие. Лучше притворяться, что я мертва.
Я поморщилась, когда виски кольцом сжала неизбежная головная боль. Я читала об этом эффекте, но на себе ощущала первый раз.
Какое счастье, что я не страдаю от других побочных эффектов, которые часто сопровождают действие эфира, например, от выворачивающей внутренности рвоты. Несмотря на опасность ситуации, сейчас я могла думать только о том, что нет ничего хуже, чем оказаться в душной коробке в компании с содержимым моего желудка.
Я медленно и осторожно потянулась пальцами вверх. Как я и ожидала и опасалась, крышка находилась в нескольких дюймах над моим лицом.
«Не думай о клаустрофобии», – произнес чей-то голос где-то сбоку. Или он в моей голове?
Я постепенно приходила в себя. Хотя в гробу еще пахло эфиром, запах потихоньку рассеивался.
Как ученый я знаю, что надо мыслить логически. Беспорядок в мыслях убьет меня. Это просто.
Первая потребность – кислород. Без него других потребностей не будет. Я сосредоточилась на мысли о кислороде и о том, как его получить.
Проблему решило бы отверстие для дыхания, даже самое крошечное. Мне нужен только маленький металлический предмет, чтобы проделать дырку в гробу.
К несчастью, на время летних каникул я отказалась носить брекеты.
«Возьми их с собой, милочка, – настаивала миссис Мюллет. – Будешь надевать на ночь, когда никто не видит».
Но я надерзила ей в ответ, и как я сейчас жалею об этом!
Я утерла слезу, вызванную не эфиром, и провела бесшумный обыск. Ни брекетов, ни булавок, ни ручек. Даже маленькое серебряное распятие с увеличительным стеклом и складным ножиком осталось дома, и все из-за моей глупости.
Если я когда-нибудь выберусь отсюда, клянусь, я обзаведусь дамской сумочкой с набором инструментов, который заставит любого взломщика рыдать от зависти. И никогда, никогда и никуда без нее не пойду. Даже в туалет.
Неудивительно, что женщины носят с собой такие баулы! Это не тщеславие, а необходимость.
Но постойте-ка!
А крючки у меня в кармане? Я чуть не забыла о них.
Стараясь не выдать себя («Осторожно, Флавия!»), я медленно проникла рукой в карман. Пальцы коснулись изогнутого буквой Г крючка.
Постепенно… аккуратно… я вытащила его из кармана и, приставив рабочим концом к боковой части гроба, начала сверлить.
Через несколько минут мои пальцы заныли от боли. Неудобный крючок не продвинулся ни на миллиметр. Лак слишком твердый, дерево слишком прочное.
Как я заметила раньше, это был высококачественный гроб. Слишком хороший, как на мой вкус.
Я мысленно проклинала мистера Найтингейла по ряду причин, и, пока я предавалась этому занятию, крючок сломался у меня в руке.
Тысяча чертей!
Я потянулась за вторым крючком. Может, бока гроба все же не такие толстые, как крышка и дно.
Я чуть сдвинулась в сторону и возобновила свои попытки, но вскоре осознала, что все напрасно. Крючок выскальзывал из моих влажных пальцев.
Я слишком быстро дышу.
Как душно в гробу, и какими тяжелыми внезапно стали мои легкие.
Нет смысла тратить остатки кислорода. Сколько времени у меня осталось? Минут двадцать? Даже меньше из-за моих трепыханий.
Пришло время посмотреть в лицо реальности. Теперь совершенно ясно, что если ко мне и придет спасение, то только снаружи. Я исчерпала свои ресурсы.
Я пошевелила головой, сначала вправо, потом влево, прижимаясь по очереди к стенкам гроба.
За годы подслушивания у дверей я узнала, что деревянные панели намного усиливают самые слабые звуки. Если в помещении кто-то есть, я его услышу.
Хвала небесам, напавший на меня выбрал гроб, который еще не был украшен декоративной обивкой из шелка или атласа, заглушающей звуки. Даже один слой ткани, например, занавеска, – печаль для подслушивающего.
Снаружи гроба было тихо, как в могиле.
У меня перехватило дыхание, когда я попыталась уменьшить глубину вдоха.
Признаюсь честно, мне хотелось поплакать и покричать. Наверняка мне можно? Небольшое проявление чувств перед вступлением в жизнь вечную.
Даже приговоренный убийца имеет право на последний ужин, как бы бессмысленно это ни казалось. Насколько я знаю, на виселице еще никто не умер от голода.
Мои мысли снова переключились на каноника Уайтбреда. Из чего состояла его последняя трапеза?
Заказал ли он ростбиф с приправами или смиренно удовольствовался причастием и сошел в могилу с привкусом святого вина на губах, как его жертвы, три Грации?
Внезапно все начало вставать на свои места. Я вспомнила, как Даффи однажды читала нам вслух отрывки из «Жизни доктора Сэмюэла Джонсона» Босуэлла, где этот древний зануда сказал: «Сэр, когда человеку известно, что его через две недели повесят, его мозг удивительным образом сосредотачивается».
В то время я подумала: «Какая чушь», – но, оказалось, это правда. Перспектива неминуемой смерти прочистила мой мозг, затуманенный моей же собственной бестолковостью. И в этот миг я дала торжественный обет. Если я выживу, я больше никогда, никогда не буду никого и ничего высмеивать.
И это сработало!
Неожиданно, в точности как говорил добрый доктор Джонсон, завеса темноты приподнялась, и мой мозг заработал с кристальной ясностью. Дело, разумеется, не в эфире, который оказывает прямо противоположный эффект.
Я воспряла духом. Отойду в мир иной в зените славы.
К черту заканчивающийся воздух в гробу. Пусть я умираю, но я умру как де Люс. Я погибну не покорившись!
Моя мать Харриет гордилась бы мной. Отец тоже.
Через несколько минут я присоединюсь к ним.
«Привет тебе, химия», – подумала я. Меня приветствуют не только родители, но и гении химии всех времен и народов: Гемфри Дэви, Генри Кавендиш, Эдуард Франкленд, Эрнест Резерфорд. Как я горжусь своей страной!
Я умру, но умру британкой!
Какое вдохновляющее решение! Я вытянулась струной, положила руки по бокам и запела:
Боже, храни тебя,
Многая лета,
Наш государь!
Хотя король Георг IV, мой дорогой старый друг, умер четыре месяца назад, его дочь, принцесса Елизавета, еще не коронована.
Но скоро будет. О да! Не успеют мои бледные кости погрузиться в английскую почву, как на трон воссядет королева Елизавета II и мир засияет новыми красками.
Я продолжала петь, и к глазам моим подступили горячие слезы.
Царствуй по праву,
Бриттам на славу
Нашу державу
Ты сберегай!
Теперь у меня впереди только мрак и смерть.
Я жду их с высоко поднятой головой.
Кто-то стучал… стучал… стучал… Скорее бы они прекратили и оставили меня в покое.
– Убирайтесь! – хотела прокричать я, но мой язык присох к небу.
Потом послышался тошнотворный скрип протестующего дерева. Я попыталась облизать губы, но влаги не осталось.
В темноте меня дергали и трясли, словно добычу в сумке охотника.
«Прекратите!» – подумала я, но не смогла выдавить ни слова.
Внезапно меня ослепил яркий свет, и хотя у меня совсем не было сил, я смогла прикрыть лицо руками.
Кто-то обнял меня. Я попыталась высвободиться, но тщетно. Мое тело превратилось в неприятное вонючее желе.
– Флавия? – окликнул голос, и я приложила все силы, чтобы приоткрыть один глаз, несмотря на режущую боль.
И снова:
– Флавия! – на этот раз более настойчиво.
Зрение постепенно начало фокусироваться, и я увидела над собой лицо: огромное круглое лицо, черты которого были искажены, словно я видела его сквозь аквариум.
Не может быть! Невозможно!
– Флавия, – повторил Дитер, закутывая меня в свой кашемировый свитер.
«Какая жалость, – подумала я. – Такой красивый цвет яйца малиновки».
– Извини, – пробормотала я, и он бережно поставил меня на пол, прислонив к стене. Я с трудом осмотрелась.
Фели стояла, наклонившись над распростертым на полу мистером Найтингейлом, и сжимала в руке резиновый молоток. Судя по красной шишке на затылке гробовщика, она им недавно воспользовалась.
У бедолаги не было ни единого шанса против разгневанной Фели.
– Как ты посмел мучить мою сестру! – заорала она, схватив его за воротник и тряхнув с такой силой, что если бы это было дерево, с него бы осыпались все обезьяны. – Как ты посмел напасть на моего жениха?
Похоже, Найтингейл ее не слышал.
– Как?.. – я вяло махнула конечностью в сторону открытого гроба. – Вас послал Доггер?
– Мы были во дворе, – ответил Дитер, слегка покраснев, отчего свежий порез на его подбородке стал заметнее. – Фели и я. Прятались за заготовками для гробов. Понимаешь ли, мы хотели… побыть наедине. Мы думали, нам в жизни никто…
– Дитер! – возопила залившаяся краской Фели. – Достаточно!
Рискуя жизнью, Дитер украдкой подмигнул мне. Я утерла рот и выдавила улыбку.
– Позвони Доггеру и попроси его приехать на «роллс-ройсе», – распорядилась Фели, показывая на телефон на столе. – Потом позвони в полицию. Они знают, что делать.
– Не рассчитывай на это, – с трудом сказала я.
Что было дальше, оставим на волю воображения, скажу только, слезы лились ручьями. И кто бы мог подумать, что девочка может спать так долго!
