Глава 19
Пришло время «стряхнуть с себя покров настоящего», как говорит Даффи, погружаясь в своего любимого Диккенса, и перенестись на два года назад, в утро, когда произошли три убийства.
Успешное расследование любого преступления больше всего зависит от аккуратной реконструкции, поскольку машину времени до сих пор не изобрели. Большинство детективов в жизни не признаются, что это разновидность самогипноза, но им, в конце концов, приходится беречь репутацию.
Представьте себе, как веселились бы судьи и даже магистрат в парике и длинном плаще, если бы детектив в ответ на вопрос, как он пришел к тому или иному выводу, ответил бы: «Я впал в транс, ваша честь».
Все будут хохотать до слез.
Я поерзала на скамье, устраиваясь поудобнее, закрыла глаза и благочестиво сложила руки на коленях. Мысленно я представила, как страницы календаря отрываются и улетают день за днем, месяц за месяцем. Июнь 1952 года сменился маем, затем апрелем и так далее.
Промчалось Рождество, и я вернулась в 1951 год. Ноябрь, октябрь, сентябрь, летние месяцы, весна и снова Рождество.
Год 1950. Я позволила страницам замедлить полет, не хочу ничего пропустить.
Август… Июль… Июнь… вот оно.
Я глубоко вдохнула и распахнула глаза.
Церковь ничуть не изменилась, но ведь и тогда она была такой же, верно?
Я почувствовала легкое движение воздуха за спиной, когда вошли три Грации – Грейс Уиллоуби, Грейс Харкурт и Энни Крей. Они выглядели точно такими, какими я их видела на зернистых фотографиях с первых страниц таблоидов, только теперь их лица обрели краски.
Грейс Уиллоуби, высокая и стройная, одета в красивый черный костюм, украшенный брошью-камеей под подбородком. На голове у нее крылатая штука, которая выглядит так, будто ради нее ободрали утку. Широкоплечая Грейс Харкурт чуть ниже ростом, с седеющими светлыми волосами, нарядилась в пыльно-розовое платье и соломенную шляпку. Энни Крей, смуглая, маленькая и приземистая, как жаба («Нелестная характеристика, – подумала я, – с учетом того, что она мертва»), драпируется в нечто вроде одеяла с дырками для рук и головы. Широкополая черная шляпа навевает ассоциации со злодеями из фильмов про ковбоев.
Я подвинулась, уступая им место на скамье. Хотя эти бедняги не могут меня увидеть, не хочу рассматривать их так открыто.
Сзади послышались еще шаги и стук скамеек, обозначившие явление мистера и миссис Фарнсуорт – Летиции и Хьюго, а через несколько секунд – Хоба Найтингейла.
Этим летним утром прихожан было мало, поэтому никаких церемоний не предполагалось – ни хора, ни органа, только самое главное, так сказать.
Насколько я знаю, сейчас в церкви собрались все действующие лица трагедии, за исключением каноника Уайтбреда.
А сейчас – да! – выход каноника Уайтбреда. Он спешит со стороны ризницы, опаздывая, и с пустыми руками, в точности как мне сказала Клэр.
Это значит, что вино и облатки уже в дарохранительнице.
Я мысленно зажгла свечу на алтаре.
Разумеется, потом надо будет уточнить детали в разговоре со свидетелями, но зажигание свечи силой ума – это мощное орудие, способствующее пониманию.
Каноник преклонил колени перед алтарем и без дальнейших церемоний начал литургию.
Я почти слышала его слова.
Прочитав Отче Наш, он начал краткую молитву, которая произносится перед чтением апостольских посланий:
«Боже всемогущий, которому открыты все сердца, ведомы все желания и от которого нет тайн…»
Интересно, что видел Боже всемогущий этим утром, глядя в сердца и желания трех женщин, которые должны были вот-вот умереть, и в душу священника, который собирался их убить?
Теперь каноник Уайтбред перешел к десяти заповедям.
Что ж, нет смысла восстанавливать всю службу. Самая интересная часть произойдет почти в самом конце.
Я мысленно ускорила действие, так что голос каноника Уайтбреда стал тонким и писклявым, как на ускоренной пластинке.
Можно было бы посмеяться, если бы речь шла не об убийстве.
Я ждала, пока он сам и его прихожане опустятся на колени для общего исповедания грехов, и потом переключила скорость на нормальную.
Повернувшись к своей пастве, каноник Уайтбред вознес молитву Богу с просьбой простить и избавить их от грехов, укрепить в добродетели и принять в жизнь вечную.
В этот момент я впервые смогла рассмотреть его лицо.
Судя по первому впечатлению, он очень устал, не спал всю ночь. Одно веко постоянно подергивалось, второе обвисло. И без того впалые щеки ввалились, на подбородке и щеках угадывалась щетина. Он попытался скрыть небритость тальком, но безуспешно. Времени побриться у него не было.
Судя по второму впечатлению, его лицо не выглядело лицом убийцы. Несколько раз в жизни я сталкивалась с убийцами вплотную, но ни у кого не было таких аккуратных черт и обеспокоенности.
Конечно, я воспроизводила его лицо по десяткам черно-белых фотографий из газет, но до этой секунды мне и в голову не приходило, что на виселицу могли отправить невиновного.
При мысли об этом моя кровь заледенела.
Я сосредоточила внимание на руках человека у алтаря.
Превратив хлеб и вино в плоть и кровь Христову, каноник Уайтбред опустился на колени и первым принял причастие, проглотив сломанную облатку и осушив кубок. Я уже знала, что он не отравится и доживет до того дня, когда найдет смерть от рук палача.
Вот он снова поворачивается лицом к алтарю и спиной к нам, сидящим на скамьях. Я завороженно наблюдала, как он почтительно вынимает из табернакля серебряный сосуд – дароносицу с облатками.
Не могу поверить своим глазам! Они были тут всю ночь!
Я остановила действие, чтобы поразмыслить.
Обычно, при условии нормальной посещаемости, каноник Уайтбред освящал только необходимое количество облаток. Остальные хранились бы в табернакле для использования в течение недели, включая визиты больных и тому подобное.
Но этим утром, когда на службе присутствовала лишь горстка людей, он использовал ранее освященные облатки. Разумеется, для себя он освятил новую, но остальным достались остатки, так сказать.
Суть вот в чем: облатки и вино, предназначавшиеся для ничего не подозревающих прихожан, находились в незапертой церкви всю ночь, а то и всю неделю.
Кто угодно в Англии и даже за ее пределами мог прийти и добавить яд.
Дело становится еще более запутанным, чем я представляла.
Нужно как можно скорее выяснить, где содержался яд – в вине, облатках или там и там.
С нарастающим ужасом и, честно признаюсь, нарастающим волнением я наблюдала, как каноник поворачивается к нам лицом. Энни, сидевшая ближе всего к проходу, уже встала и боком пробиралась к алтарю.
Видимо, в ее сознании для того, кто примет причастие первым, заготовлен какой-нибудь небесный приз.
«Что ж, она скоро узнает», – подумала я.
Две оставшиеся Грации, Харкурт и Уиллоуби, дышали ей в спину.
Я замедлила картинку. Не хочу упустить ни одной детали.
Мне пришло в голову, что я могу остановить их движение и промотать кино в обратном порядке, как в комедии, но я быстро отказалась от этой идеи. Я могу заставить их только выйти задом из церкви и вернуться домой. То, что случилось, я изменить не могу. Я не в состоянии спасти этих женщин от неминуемой гибели.
«Все это лишь тени тех, кто жил когда-то», как сказал Эбенезеру Скруджу Святочный Дух Прошлых Лет.
Я не могу изменить их участь. В моей власти только вынести уроки.
Они подошли к ограде и опустились на колени. Грейс Уиллоуби, подошедшая к алтарю последней, получила облатку из рук каноника Уайтбреда первой. Она напоказ перекрестилась. Потом наступила очередь Грейс Харкурт и наконец Энни Крей.
Хотя Энни стояла ко мне спиной, по ее поникшим плечам я поняла, что она обижена тем, что первое место на небесах несправедливо вырвано у нее из рук.
А теперь вино. Или надо называть его кровью Христовой?
Зависит от того, приемлете вы жарко обсуждаемую доктрину пресуществления святых даров: превращения ферментированного виноградного сока в священную кровь Сына Божьего.
Сама я уже сделала кое-какие выводы на эту тему.
Полгода назад, во время тяжелых испытаний и утраты веры, способом, о котором мне до сих пор стыдно вспоминать, я похитила немного причастного вина из Святого Танкреда, унесла его в свою лабораторию и подвергла предположительно священную жидкость самому тщательному анализу, известному современной органической химии. Я сравнивала жидкость и ее компоненты на разных стадиях моих экспериментов с контрольным образцом в виде обычного, то бишь неосвященного вина, позаимствованного в той же самой церкви чуть раньше.
Я записала результаты – надо сказать, неопровержимые – на последних страницах пухлого дневника дядюшки Тарквина, чтобы их обнаружили в какую-нибудь другую эпоху, когда мир будет более готов к моему потрясающему открытию.
Я заставила себя переключиться с этих исследований на Святую Милдред и неминуемую гибель трех Граций.
Поскольку этим солнечным летним днем никто не помогал канонику Уайтбреду с причастием, он сам подавал хлеб и вино, и я пришла в восхищение от того, как он ловко и аккуратно раздал облатки трем прихожанкам, перед тем как ненадолго вернуться к алтарю, чтобы вернуть дарохранительницу в табернакль и взять кубок.
Вот он, долгожданный момент. Я сделала мысленный снимок всей сцены.
Каноник Уайтбред спокойно стоит с кубком в руке лицом к трем прихожанкам, выжидательно склонившим головы.
По моей шее и вниз по рукам побежали мурашки.
Я вот-вот стану свидетельницей убийства.
Но пока непонятно, убийца – каноник Уайтбред или другой человек? Однако он явно стал инструментом, избранным жестоким Роком, чтобы отправить на тот свет трех ни о чем не подозревающих болтушек.
Неохотно, желая сохранить этот момент и одновременно стремясь увидеть продолжение, я позволила действию возобновиться.
И снова Грейс Уиллоуби оказалась первой. Она слегка откинула голову назад. Я не видела ее рот, но, судя по углу челюсти, он открылся. Она продлила себе жизнь еще на долю секунды, перекрестившись, но рука каноника мягко шевельнулась, и дело было сделано.
Он двинулся вбок и встал напротив Грейс Харкурт.
Она тоже вела себя как жертвенный ягненок. Держа смерть во рту, поднялась на ноги.
Пришел черед Энни Крей.
Почему мне так жаль эту трогательную женщину в мексиканском одеяле и глупой шляпе? Почему мне хочется подбежать к ограде и завопить: «Нет! Остановитесь! Не глотайте! Выплюньте это!» Почему мне хочется схватить ее за руку и вытащить из церкви подальше от опасности?
Впоследствии я поняла, что это, должно быть, запоздалая мысль вроде тех, которые приходят в голову скупцу на смертном одре, когда он умирает глухой ночью один-одинешенек, хватаясь за соломинку спасения.
Если бы я только… если бы я… если бы…
Но я не была старухой, скупцом или умирающей.
Без сомнения, у судьбы свои резоны, и я просто девочка, которую она прислала, чтобы разгадать эту тайну.
И, клянусь святым Георгием, его драконом и белым конем Уффингтоном, именно это я и собираюсь сделать!
Я внимательно изучала лица трех Граций, вставших на ноги у ограды и повернувшихся ко мне. Было ли что-то в их лицах, намекавшее, что им кранты, так сказать? Они уже почувствовали первый намек на горечь?
Трудно сказать. Причастие заставляет даже самого веселого человека выглядеть так, будто его забальзамировали живьем. Среднестатистический прихожанин, как правило, производит впечатление человека несчастного, и три Грации не стали исключением. Благочестивые, вот оно, это слово.
Хотя, наверное, это святотатство, но лица этих трех женщин, безмолвно возвращающихся на свои места, напомнили мне не что иное, как знаменитую картину Питера Брейгеля «Притча о слепых».
Я внимательно наблюдала, как они бок о бок устраиваются на скамье. С приглушенным звуком стукнула молитвенная подставка, и они встали на колени.
«Меньше минуты до времени Икс», – вспомнила я и начала отсчет.
Первый признак проявился ровно через тридцать три секунды, когда Грейс Харкурт тихо икнула. Быстро прикрыла рот затянутой в белую перчатку ладонью. Вторую руку прижала к сердцу.
Цианистый калий, превращающийся в синильную кислоту под воздействием желудочных кислот, – один из самых быстродействующих и смертоносных ядов. Так быстро убивают только одноокись углерода и еще некоторые газы. Человек теряет сознание через несколько секунд. И даже зная все это, я была поражена, как быстро все случилось.
Грейс подается вперед, упираясь правым плечом в спинку первого ряда. Я следила, как она делает шумные вдохи и медленно сползает набок. Летняя шляпа падает на пол, подбородок утыкается в полированное дерево скамьи, глаза слепо смотрят на балки потолка.
Восхищаясь этим зрелищем и сражаясь с инстинктивным желанием броситься ей на помощь, как я уже однажды делала, спасая жертву цианистого калия, я видела, как Грейс Уиллоуби внезапно привстает, испуганно оглядывается по сторонам и падает обратно на скамью – сначала спиной, а затем боком.
Такое впечатление, что она не замечает свою мертвую приятельницу. Ее нога шевельнулась, потом задергалась в конвульсиях и наконец застыла.
Не самая изящная смерть.
Остается только Энни Крей, все еще стоящая на коленях и не отрывающая взгляда от алтаря, на котором каноник Уайтбред убирает в табернакль остатки святого причастия.
Потом Энни тоже упала: медленно, красиво, легко, словно опадающий лист, отделившийся от ветки и плывущий по воздуху все ниже и ниже, чтобы замереть на земле.
Вот так просто.
Я обрадовалась, что никто из них не умер отвратительной смертью с пеной изо рта, иногда сопровождающей отравление цианистым калием.
А теперь каноник обернулся к нам и продолжил молиться:
– Отче наш, иже еси на небеси…
Если есть такое место, как рай, три Грации уже там. Я не смогла сдержать улыбку на словах:
– Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли. Хлеб наш насущный даждь нам днесь; и остави нам долги наша, яко и мы оставляем должником нашим.
Простил ли уже Господь долги этим трем сплетницам, лежащим посреди деревенской церкви? Интересно, бывает ли прощение таким же быстрым, как цианистый калий?
Ради них надеюсь, что да.
– И не введи нас в напасть, но избави нас от лукаваго…
Да, в этом все и дело, верно? Избавить нас от лукавого, который, предположительно, до сих пор находится среди людей. Где-то недалеко от этого самого места находится человек – или люди, – жестоко убивший Грейс Уиллоуби, Грейс Харкурт, Энни Крей и, теперь я в этом уверена, каноника Уайтбреда тоже, хотя очень сложным путем.
Не говоря уже о его сыне Орландо.
Отец, сын… и святые духи.
Разрозненные детали начали складываться в картину.
Каноник Уайтбред, как будто не замечающий, что произошло у него под носом, продолжал быстро и тихо дочитывать благодарственную молитву, а затем перешел к завершающей:
– Всемогущий и вечный Господь, благодарим тебя за то, что дал нам хлеб…
Пока он говорил, я повернулась к Летиции и Хьюго Фарнсуортам, сидевшим, широко открыв глаза и вцепившись друг в друга, словно пара испуганных обезьянок. Передо мной Хоб Найтингейл лениво играл с пуговицами своей куртки, явно витая в облаках.
Я снова обратила внимание на каноника Уайтбреда, дававшего прихожанам заключительное благословение:
– Мир Божий, превосходящий все понимание, да пребудут ваши сердца и души в любви Божией и его сына Иисуса Христа, Господа нашего, благослови, – тут он перекрестился, – во имя Всемогущего Отца, Сына и Духа Святого, отныне и во веки веков. Аминь.
Только тогда он издал такой мучительный вопль, что его, должно быть, услышали в самых отдаленных уголках ада.
Когда я собралась с духом и повернулась к трем Грациям, к моему изумлению оказалось, что они становятся прозрачными, их очертания колеблются и тают. Я отчетливо видела доски половиц и часть молитвенной подставки сквозь ноги Энни Крей.
«Потеря плотности, – подумала я, – незначительное изменение индекса рефракции. Игра света».
Как бы я ни цеплялась за научную соломинку, три Грации истаивали прямо у меня на глазах. Их тела превращались в зыбкую дымку, словно туман на фоне звездного неба, чтобы растаять последней рябью, не оставив и следа.
По правде говоря, их гибель повергла меня в отчаяние.
На грани слез, я долго сидела в совершенном вакууме, который до сих пор не был известен науке, но теперь ведом мне.
Такое ощущение, будто мир вокруг меня потемнел. Поле зрения сузилось, и я теперь видела только алтарь, освещенный низкими лучами внезапно похолодевшего слабого солнца, проникающего сквозь витражи.
Кто-то схватил меня за плечо.
