Книга: Время библиоскопов. Современность в зеркале книжной культуры
Назад: Глава 3. Говорящие обложки. О навзаниях knick
Дальше: Глава 5. Смотреть нельзя читать. Литератора как зрелище
Глава 4. Туника из «Нового завета». Что можно (?) делать с книгами
Уважение к минувшему – вот черта, отличающая образованность от дикости…А. С. Пушкин «Орусской словесности»
Сегодняшнее современное искусство демонстрирует способ, которым современность представляет свою сущность.Борис Гройс «Топология современного искусства»
Современность заметно изменила не только внешний облик книг, но и представления об их использовании. Отныне они уже не только носители текстов, а тексты уже не только предназначены для чтения. Книжная культура превратилась в лабораторию для всевозможных опытов, дизайнерскую студию и выставочный зал, в котором всякий желающий может полюбоваться плодами человеческой фантазии.
Творческие эксперименты с книгами именуются общим искусствоведческим термином букарт (англ. book – книга + art – искусство) и могут быть условно разделены на три основных направления:
• экспериментирование с материалами, формами, размерами книг;
• эксплуатация традиционного образа Книги, воспроизведение её внешней формы во вторичных вещах;
• художественная «переработка» готовых печатных изданий, трансформация книг в иные предметы.
Вместо прочтения – съесть!
Начнём с того, что книгу сейчас можно изготовить фактически из чего угодно.
Так, поэт Раймон Кено создал сборник сонетов, разрезанных на однострочные полоски, которые можно комбинировать в произвольном порядке, получая разное содержание. Писатель Джонатан Фоер сделал гипертекстовую книгу, на каждой странице которой размещены несколько десятков слов, а остальная поверхность издырявлена и открывает вид на последующие страницы. Дизайнер Ник Бамптон смастерил книгу со специями на листах, растворяющихся в горячей пище. Рэппер Снуп Догг выпустил книгу из папиросных листов с обложкой из конопли и корешком в виде серной полоски. Художник Мартин Фрост удивил публику книгой с рисунками, полностью появляющимися при размещении страниц под определённым углом.
Высокие технологии, программное обеспечение в совокупности с дизайнерской изобретательностью не только делают книгу арт-объектом, но и превращают в перформанс, художественный жест, творческое высказывание сам процесс взаимодействия человека с книгой.
Американский автор Джеймс Паттерсон издал цифровой триллер «Private Vegas», который надо прочесть за 24 часа, после чего книга самоуничтожается посредством запуска специальной компьютерной программы. Для пущего эффекта в начале чтения запускается таймер обратного отсчёта. Аргентинское издательство «Eterna Cadencia» выпустило печатную «Книгу, которая не может ждать». Вскрытие герметичной упаковки запускает процесс уничтожения текста, напечатанного светоразрушающимися чернилами. Через четыре месяца буквы полностью исчезают.
Хорватские кулинары представили книгу под названием «Well Done», которую необходимо завернуть в фольгу и запечь в духовке, чтобы проявился текст с рецептами. Американские инженеры придумали книгу, способную передавать эмоции персонажей благодаря спецжилету с сенсорными устройствами.
Отдельный тренд – экокниги. В издательстве «Argentina's Pequeno Editor» вышла книга из бескислотной бумаги, в которую были вложены семена жакаранды. После прочтения их можно посадить. Первой российской экокнигой считается «Зелёный Драйвер» Романа Саблина – на FSC-сертифицированной бумаге. На всех этапах подготовки издания – от вёрстки до транспортировки в магазины – рассчитывали выброс углекислого газа в атмосферу. Для компенсации издательством будут высажены деревья.
Группа тюменских поэтов представила сборник стихов на туалетной бумаге. По их мнению, такая форма предъявления «поможет взглянуть на привычные вещи под другим углом и хоть немного развернёт читателя лицом к поэзии». Да уж, из чего только ни делают книжечки…
Творческие опыты ведутся не только с материалами, но и с размерами. Самой маленькой книгой последнего времени было названо издание для детей «Малыш Тед из Репкиного города», изготовленное в США по нанотехнологии. Текст размером 0,07×0,1 миллиметра написан пучком ионов с помощью электронного микроскопа. А печатным гигантом из гигантов признали российскую «Самую большую в мире книгу для малышей» от издательства «Ин». Размер 6×3 метра, вес 492 килограмма. Ещё есть семиметровая «Война и мир» – арт-объект Виктора Лукина.
Во всех этих творческих упражнениях отчётливо просматривается форма и растворяется содержание, точнее – внешняя оболочка сама становится содержанием. Текст становится не значим, чтение замещается разглядыванием, от книги остаётся лишь внешняя оболочка.
Светоч мира
Не сдаёт позиций, становится вновь ультрамодным и давно существующий стиль Faux Book (англ. «имитация книги»), породивший целую индустрию по изготовлению книг-муляжей, шпалерных имитаций библиотек, фалын-переплётов, псевдокаминов с «горящими» в них книгами.
Нынче в виде книг делают мебель и посуду, аксессуары и украшения, часы и люстры, конфеты и мыло, диктофоны и сигнализации, спичечные коробки и системные компьютерные блоки… Шекспира можно съесть, на Толстом – спать, из Гёте – пить чай, в Гомере – хранить безделушки, Пушкиным – освещать комнату. Изречение «Книга – светоч мира» обретает буквальный смысл.
В 2009 году дизайнер Олимпия Ле-Тан создала бренд, выпускающий «литературные» клатчи. Первая коллекция вышла под названием «Не судите о книге по её обложке». Первая сумочка была выполнена в виде книги Джерома Сэлинджера «Над пропастью во ржи». Изделия изготавливаются вручную ограниченными партиями и продаются по всему миру. Придумка Ле-Тан вызвала целую волну подражаний сначала за рубежом (например, Кейт Спэйд), а позже и у нас. Известные российские мастера «книгоклатчей» – Елена Королёва, Ольга Орехова, Ольга Шалеева (Москва), Елена Милославская (Новосибирск), Анна Иванова (Омск), Елена Петрова (Пермь), Валентина Кузнецова и Анна Павлова (бренд «sisters SHIHOVTSOVY», Томск).
Другой дизайнер Марго Кент представила коллекцию «Mini-Book Necklaces» – подвески в форме старинных книг. Материалами служат кожа, медь, серебро. «Литературными» украшениями из бумаги и коленкора занималось российское издательство книжной миниатюры «ЯникО»: серьги из «Гамлета», кулон из стихов Цветаевой, подвеска для мобильника из микротомика Пушкина… Правда, круто?
Американский промышленный дизайнер Эрик Олофсон придумал проект «Big Cozy Books» – мягкие кожаные диваны, пуфики, кресла в форме книг. А вот Дэрил Фитцджеральд решил обыграть обиходное название толстой книги и работает «в тяжёлом весе» – декорируя найденные на улице кирпичи под издания литературной классики. В его арт-проекте «Тяжеловесная литература» (Literature Heavyweights) есть «Война и мир», «1984», «Заводной апельсин», даже «Тотем и табу» Фрейда.
Создаются также квазикниги из дерева и металла, песка и стекла, цветов и костей, женских чулок и птичьих перьев… Слова-колёса, слова-деревья, слова-люди… Строки-этажи, строки-лестницы, строки-стебли, строки-волны… Стили тоже самые разные: от винтажа до стимпанка. Живопись и графика, литература и геометрия, аппликация и анимация под одной обложкой. Такие произведения называют арт-буками (англ. art – искусство + book – книга); смежные понятия – книга-объект (book object), авторская книга, «книга художника».
В моде и т. н. Ьооквальная архитектура – сооружения в форме книг. Например, Национальная библиотека Франции снаружи выглядит как четыре открытые навстречу друг другу книги. Здание одной из сингапурских библиотек – с эркерами, напоминающими выдвинутые с полки книги. Проект новой Национальной библиотеки Татарстана задуман в виде раскрытой книги, Новосибирской областной научной библиотеки – в виде стопки книг.
Сегодня на улицах городов можно встретить книги-фонтаны, книги-клумбы, книги-скамейки, книги-лестницы; в квартирах – книги-столы, кровати, ванны, лампы, коврики, подушки и даже разделочные доски… Самые креативные мастера помещают на своих изделиях ещё и цитаты, и даже целые фрагменты литературных произведений. Многие и многие аксессуары, элементы интерьера, садово-парковые сооружения имитируют предмет, изначально предназначенный исключительно для одного: чтения.
Предтечи подражателей
Интересно, что обыгрывание образа Книги, поиск различных способов её изготовления, эксперименты с размерами и материалами – всё это отнюдь не отличается ни оригинальностью, ни новизной. Скажем, ещё в «Естественной истории» Плиния упоминается пергамент с полным текстом «Илиады», помещавшийся в ореховой скорлупке. Вспомним также светящиеся рукописные книги средневековья в формате «Библия алтаря». Ну а уже в Новое время подобные артефакты множились и множились, всё прочнее укореняясь на уровне культурных практик.
В 1640 году во Франции была выпущена «Книга страстей Господа нашего Иисуса Христа, печать которой особенна тем, что создана из ничто». Эта библиографическая редкость и вправду не печатная и не рукописная: буквы были вырезаны из тончайшего пергамента и наложены на синюю бумагу.
Начиная с XVII века распространилась маргинальная практика изготовления книжных переплётов из человеческой кожи, в основном для трудов по анатомии и сборников уголовных дел. Преподнести такую книгу в подарок считалось особым шиком. А название-то какое милое – антроподермический переплёт, сразу и не догадаешься, из чего сделан. «Материалом» служили тела казнённых преступников, завещавших себя науке анатомов, похищаемых из ночлежек бродяг и бедняков, не имевших средств на свои похороны. Как вам, например, трактат Мерсье де Компьена «Во славу женских грудей», заключённый в кожу с соответствующей части тела? На передней стороне обложки, по уверениям очевидцев, отчётливо виден сосок – для пущей достоверности. Ходили также слухи об аналогичном «оформлении» романов маркиза де Сада «Жюстина» и «Жюльетта».
В 1760 году та же Франция удивила мир книгой, напечатанной в четыре цвета – синий, красный, оранжевый, фиолетовый как аллегории времён года.
…Я уже видел себя в новом качестве – коллекционером, известным во всём мире благодаря своей библиотеке книг из человеческой кожи. ‹…› Я обзавёлся лоскутьями кожи какого-то моряка, на которых были вытатуированы слово «мать» и силуэты чаек. Я отдал их в обработку, а потом приказал сделать из них переплёты для учебников по морскому делу – по этим книгам будущие капитаны могли бы научиться вязать морские узлы. Но втайне я мечтал разнообразить свою коллекцию книгами в переплёте из кожи исторических персонажей, мучеников…Мишель Ловрик«Книга из человеческой кожи», 2011
А в 1810-е известный русский критик Николай Страхов выдумал несуществующую «Типографию Мод» и публиковал известия о выпуске невиданных ранее книг – из швейных выкроек, птичьих перьев, разорванных векселей, черепаховых панцирей и всякой другой всячины. Вдобавок ко всему, пародийный проект Страхова можно считать одной из первых «виртуальных» библиотек.
Творческими натурами были не только критики, но и учёные. Американский изобретатель Чарльз Гудьир в 1853 году выпустил книгу с резиновыми страницами и резиновым же переплётом.
Иные из таких изделий по праву можно считать произведениями искусства. Например, выпущенное в Польше к столетию со дня рождения Пушкина уникальное мини-издание «Евгения Онегина»: на каждой странице размером 28×18 миллиметров размещалось по 30 строк. Книга помещалась в медальон, посередине крышки которого была вставлена линза для чтения.
В XX веке опыты с материалами и формами книг становятся всё более концептуальными, претендуют на идейное и даже философское содержание. В США выпустили календарь на 1937 год с листами из разного вида бумаги: промокательной, папиросной, копировальной, фильтровальной, из липучки для мух и бумаги для выкуривания комаров. На одной из полиграфических выставок в Германии была представлена газета, напечатанная на куске льда Боденского озера. В 1977 году вышла книга комиксов «KISS's Super Special», нарисованных чернилами с добавлением крови участников рок-группы «KISS».
Что же касается постмодернистских гипертекстовых придумок Раймона Кено и Джонатана Фоера, то их предвосхитил и описал в виде «литературного конструктора» ещё Станислав Лем.
То были коробки величиной с увесистую книгу, и в каждой лежали инструкция, инвентарная опись и набор «стройматериалов». Деталями конструктора служили нарезанные на полоски отрывки из классических романов. На полях каждой полоски были прорезаны дырочки – с их помощью цитаты легко «переплетались» в книгу – и стояло несколько разноцветных цифр. Разложив бумажную лапшу по порядку чёрных («главных») номеров, вы получали «исходный текст», то есть литературный монтаж не менее чем из двух сокращённых классических романов.Станислав Лем«Сделай книгу сам», 1971
Таким образом, новизна творческих экспериментов с внешней формой и материалом книг не что иное, как миф, созданный самими экспериментаторами и охочими до сенсаций журналистами. Однако суть и смысл подобных практик действительно менялись с течением времени.
В Средние века и в Новое время действовали, с одной стороны, сакральные, с другой – сугубо прагматические механизмы, причём сейчас уже довольно сложно разобраться, где совершался магический ритуал, а где была банальная нехватка бумаги. Литературный пример – «Остров сокровищ»: пиратская «чёрная метка» сделана из страницы Библии. Что же касается оформительских изысков, то раньше они были не чистыми экспериментами («искусством ради искусства), а скорее эстетическими «доказательствами» ценности содержания, заключённого в книгах.
Позапрошлый век дал начало специальным исследованиям в узких областях – и тот же Гудьир был вовсе не эксцентричным креативщиком, а серьёзным специалистом по каучуку, открывшим его вулканизацию. И резиновая книга – никакой не арт-объект, а демонстрация научного достижения.
Начало XX столетия – период творческого протеста против традиционных культурных форм и поиска новых творческих возможностей, примером чего может служить хотя бы скандальная «Поэма конца» Василиска Гнедова: просто белая страница, при публичном «чтении» которой автор демонстрировал неприличный жест.
Ну а что же современность? Эксперименты с книгами нынешнего века – чаще всего акты индивидуального самовыражения художников, эгоцентрические творческие жесты, жертвоприношения моде, состязания в соответствии актуальным тенденциям. В целом всё это напоминает эпизод из кинофильма «Окно в Париж»: герой устраивается в оркестр и обнаруживает, что все музыканты – без штанов. Герой ошеломленно вопрошает, как же можно исполнять произведения Моцарта в подобном виде. И получает ответ: но в штанах он никому не нужен!
Синдром Карла Великого
Не менее активно, чем сам образ Книги, художники, дизайнеры, инженеры осваивают, а точнее, даже атакуют готовые (полиграфически оформленные) издания. К настоящему моменту сложился ряд популярных творческих практик и целых направлений актуального искусства.
Приверженцы монументальных форм создают архитектурные сооружения, средовые конструкции, скульптурные композиции и масштабные инсталляции из книг. Популярны встраивание книг в изначально неестественную для них среду, создание иного обрамления, трансформация исходного контекста. Здесь, конечно, больше профессионалов, чем любителей. И каждый мастер стремится удивить публику масштабами, размерами, оригинальностью своего творения.
В Буэнос-Айресе выросла 28-метровая стальная башня-спираль из десятков тысяч печатных изданий. В США возвели громадное сооружение из книг об Аврааме Линкольне. Словацкий дизайнер Матей Крен создал инсталляцию «Сканер» – длиннющий тоннель из книг и зеркал. Арт-группа «Luzinterruptus» реализовала проект «Литература vs трафик», заполнив улицы Нью-Йорка тысячами светящихся книг – 800 изданий со встроенными светодиодами. Серия «Биографии» испанки Али сии Мартин – книжные водопады, «льющиеся» на улицы городов из окон зданий. Голландская художница Анук Крейтхоф строит стены из разноцветных книг, обложки которых создают градиент, напоминающий радугу.
В ряды книжных архитекторов вливаются и наши мастера. В читальном зале библиотеки подмосковного Одинцова творческая группа под руководством художника Ярослава Трунова выстроила небоскрёб из расформированного книгофонда в виде трубы полутораметрового диаметра и в тонну весом. Содружество Маркса с Маяковским скрепили клеем ПВА А на закрытии Сочинской олимпиады Россия напомнила всему миру о своей «литературоцентричности» следующим образом: на арене выросла гигантская библиотека, вышли актёры в образах писателей-классиков, а затем на них пролился дождь из… книжных листов.
И вновь здесь сплошные претензии на оригинальность, самобытность, новизну. Между тем, история книжной культуры имеет массу примеров подобного и даже более впечатляющего обращения с книгами. Скажем, француз Антуан Мари Анри Булар (1754-1825) собрал крупнейшую в Париже частную библиотеку, спятил на почве коллекционирования книг и стал превращать принадлежавшие ему многочисленные квартиры в библиотеки. По легенде, Булар заполнил томами аж восемь домов, выкладывая из книг крепости, замки, колодцы, улицы, площади. Ну, что тут скажешь? Эргономично. И, главное, живо напоминает современных дизайнеров.
Малые арт-объекты из книг? Пожалуйста: известнейшая картина итальянского художника и декоратора XVI века Джузеппе Арчимбольдо «Библиотекарь» из цикла «Составные головы». Деталями аллегорических изображений служили овощи, рыбы, жемчужины, кухонная утварь и, соответственно, книги.
Однако это ещё не самое интересное и показательное. Самое интересное то, что мебель, посуда, украшения – словом, едва ли не всё может изготавливаться не только в виде книг, но также из настоящих книг. Эта практика именуется красивым словом апциклинг (англ. upcycling) – художественная переработка утилизированных бытовых предметов. Официальное название – верный способ публичного признания.
Те же бук-клатчи сегодня изготавливаются уже из настоящих книг. Популярны, например, работы рижанки Ольги Григурко. Модный бум охватил не только профессиональных дизайнеров, но и любителей – им предлагаются многочисленные мастер-классы с разными техниками и подробными инструкциями.
А вот лондонский дизайнер Джереми Мэй додумался делать из книг украшения – подвески, кольца, серьги. Фрагмент печатного текста вырезается по заданной форме, прессуется, раскрашивается, ламинируется и покрывается лаком, а затем вставляется обратно в книгу и продаётся вместе с ней. Куда там Марго Кент с её «искусственными» книжными бирюльками! Публика в полном восторге, а логика здесь очень проста: если женщина любит украшения и она же любит книги – значит, ей должны понравиться украшения из книг. Мало кто замечает изъян этого силлогизма, когда глаза разбегаются от эдакой красотищи.
Разновидностью книжного апциклинга можно считать также создание алътербуков (англ. altered book – букв, «изменённая книга») – художественных переделок печатных книг с частичным сохранением их исходного облика, отдельных внешних черт. Здесь тоже имеется несколько более частных ответвлений: диорама, инсталляция, роспись, аппликация, коллаж и др.
Д. Арчимбольдо «Библиотекарь» (1565)
Йоханнес Хелден соединяет издания с растениями и выращивает на страницах живую травку и красивые цветочки. Майкл Стилки сооружает мозаичные конструкции из книг и создаёт картины на обложках. Лоуи Джовер рисует чернилами женские портреты поверх книжных страниц. Екатерина Паниканова рисует на книжных разворотах, создавая полотна-мозаики. Игорь Удушливый (Rogix) занимается пиксель-артом из книжных корешков: книги оборачиваются в обложки с чередованием белых и чёрных элементов-пикселей, из которых составляются геометрические композиции.
Наконец, возможно, самая популярная сегодня практика – бук-карвинг (англ. book – книга + carving – резьба) – трансформация печатных изданий в объёмные арт-объекты. Русскоязычные синонимы: резьба по книге, книжная скульптура, художественное вырезание из книг. Мастера используют одинаковый инструментарий (скальпель, пинцет, ножницы, специальные ножи), одни и те же вспомогательные материалы (клей, краски, лаки, воду), но неизменно стремятся к самобытности и отсутствию повторов. Поэтому бук-карвинг не имеет единой технологии – это масса самых разнообразных и сугубо индивидуальных практик.
Один из известнейших бук-карверов американец Брайан Деттмер, обладатель прозвищ «книжный хирург» и «книжный потрошитель», скальпирует и оскопляет книги до причудливых трёхмерных композиций, не поддающихся словесному описанию, рассчитанных лишь на пристальное разглядывание.
Его соотечественник Роберт Зэ вырезает из целых книг жуков, раков, пистолеты и почему-то швабры.
Ещё один американский мастер Джоди Харви-Браун вырезает из страниц изданий морской тематики бумажные океаны, корабли, китов, русалок.
Австралийка Кайли Стиллман высекает на книжных корешках растительные образы: деревья и цветы, поля и леса, букеты и гербарии. Джорджия Рассел из Шотландии разрезает книги на тонкие полоски, напоминающие волосы, и создаёт из них затейливые панно. Аргентинец Пабло Леманн плетёт кружева из текстов Жака Деррида, Жака Лакана, Хорхе Луиса Борхеса. Британец Кайл Киркпатрик превращает книги в инопланетные пространства, населённые человеческими фигурками из бумаги. Датчанин Олафур Элиассон вырезал в книге трёхмерное изображение частного жилого дома. А как вам горный пейзаж, вырезанный из 24 томов Британской энциклопедии канадцем Гаем Ларами? Ловкость модельного ножа Х-acto – и никакого мошенства!
Реакции публики неоднозначны: кто-то громко восторгается, кто-то воспринимает с осторожностью, кто-то яростно негодует. Рефлексировать будем позже, а пока просто несколько мнений с сайта «Культурология».
Чтобы подвергать инкарнации старые неактуальные книги, это уже шедевр художественной мысли, ведь до этого ещё додуматься надо было!..Кто бы из нас отказался от такой штучки у себя в коллекции диковинных вещей, сотворенных руками человека? Восхищена необычайно!
Мне, воспитанной в советской школе, было привито трепетное отношение к книгам. И двойственное ощущение испытываю, глядя на эти, безусловно, необычные шедевры. Восхищение таким трудом! И в то же время сложно принять мне такой материал для творчества.
Очень красиво… Вот только я книголюб и книгокрахобор, и книги мне жалко. Не представляю себе книгу, которую я могла бы отдать на этакое культурное растерзание.
Достаточно необычные скульптуры. Вызывают неоднозначное чувство. С одной стороны, красиво, но, с другой стороны, в душе поднимается волна протеста из-за варварского отношения к книге.
Для вдохновлённых идеями книжного апциклинга предлагаются практические пособия (причём уже не только зарубежные, но и российские) для самостоятельного изготовления разнообразных поделок из книг. Дизайнеры охотно научат вас делать из книжных страниц и переплётов карандашницу, абажур, цветочный горшок, изголовье кровати, напольный коврик, подставку для фруктов, украшение для штор, детскую вертушку-флюгер, игрушечный домик, новогоднюю ёлку и под ней ещё «книговика»… Достаточно? Можете даже плескаться в ванне, инкрустированной книжными корешками!
Какие выводы из всего этого следуют? Очевидны явный и пристальный интерес наших современников к художественным экспериментам с Книгой и бескрайние горизонты творческой мысли. При этом Книга как синтез текста и его оформления утрачивает свои исходные целостность и ценность. Процесс чтения редуцируется до поверхностного восприятия либо замещается разглядыванием (библиоскопией), постепенно превращаясь в рудимент культурной традиции, осколок некогда священного ритуала. Освоение текста мыслится как совершение над ним сугубо внешних, механических и притом побочных действий.
Так в современных условиях буквально воплощается известный советский библиотечный лозунг: «Чтение – это труд и творчество». Текст теряет и онтологию (подлинную сущность), и аксиологию (ценностную значимость). Книга не только превращается в рядовой товар массового потребления, но и встраивается в процесс постпроизводства и метапроизводства – становится сырьём для творчества и материалом для переработки актуальным искусством.
Всё описанное можно обобщить в образном определении – синдром Карла Великого. Замена чтения созерцанием уподобляет её апологетов императору-библиофилу, страстному коллекционеру книг, не умевшему… читать.
Книгоборчество
Мастера букарта особо подчёркивают: для своих работ они используют книги ненужные, устаревшие, списанные, непригодные, выброшенные, утилизированные, отжившие свой век, сомнительной востребованности… Не менее красноречивы и определения книг, подвергнутых трансформации: перерождённые, преображённые, обновлённые, возвращённые, спасённые от забвения, востребованные искусством, обретающие новую жизнь; получающие актуальное содержание, оригинальное воплощение, интерактивное продолжение… Синонимические ряды составлены из реальных высказываний и публикаций в СМИ.
Можно ли считать подобные суждения принципиально новыми? Опять же, ответ отрицательный. Вспомним средневековые палимпсесты (греч. palipmpseston – вновь соскобленный) – рукописи, написанные на пергаменте, уже бывшем в употреблении. Эта практика была обоснована объективной нехваткой материалов и необходимостью экономии. А вот дальше начались уже типичные выкрутасы моды.
Мы жалуемся на то, что у нас несправедливо отняли жилища, что одежды нам не только не даны, но и те, которые на нас были исстари, содраны с нас нечестивыми руками. Душа наша повержена в прах, живот наш припал к земле, слава наша обращена в пыль.Ричард де Бери«Филобиблон», жалоба книг, 1345
Так, в Париже XVIII века был варварский обычай коллекционировать цветные книжные иллюстрации и наклеивать на стены, комнатные ширмы, каминные экраны. А в первой трети XIX века Европу увлекло т. н. «книжное живодёрство»: из переплётов делали туфли, страницы использовали как упаковочную бумагу. История книжной культуры знавала и немало библиофилов-вандалов, casseurs (фр. «разрушители») – собирателей обложек, титульных листов, гравюр отдельно от книг. Знавала она и просто чудаков, «охотников до книг» (фр. curieux), одержимых коллекционеров вроде уже упомянутого Булара.
В России советского периода книги уродовали по идеологическим соображениям: вырезали из переплётов двуглавых орлов, вымарывали тушью неугодные фамилии, стирали резинкой «буржуазные» комментарии…
Наконец, едва ли не во все времена книги потрошили для устройства в них тайников. Посередине толстого тома выстригалось углубление, куда помещали шкатулку с ценностями либо какие-то отдельные вещи, которые хотели спрятать. В рассказах букинистов то и дело встречаются подобные истории из разных эпох.
Выходит, книги кромсают и калечат в угоду безумным капризам, болезненным пристрастиям, цензурным принципам и творческим порывам уже на протяжении многих веков. Однако раньше утилитарное отношение к книгам оценивалось просвещённой частью общества как неправильное и недостойное, а всякое посягательство на них – вообще как порочное и преступное. Вспомним просветительские сатиры Николая Иванчина-Писарева, Михаила Михайлова, Антиоха Кантемира, обличавшие чтение как светскую моду, высмеивавшие бессодержательность библиофильства, порицавшие отношение к книгам как к элементам интерьера.
Вспомним яростное негодование французского писателя и библиофила Шарля Нодье по поводу «книжного живодёрства». Вспомним, наконец, пушкинскую иронию по поводу графа Нулина, у которого, помимо «фраков и жилетов, шляп, вееров, плащей, корсетов, булавок, запонок, лорнетов», в одном ряду оказываются стихи Беранже, книги Гизо и новый роман Скотта. Прежде книгами дорожили и берегли их, пусть даже такими неуклюжими способами, как приковывание на цепь, а за порчу – осуждали и наказывали.
Р. ван дер Вейден «В библиотеке XVI века» (1894). Книги прикованы цепями (лат. catenati libri – прикованные книги)
Одна из нагляднейших иллюстраций – инцидент с Львом Кобылинским, писавшим на рубеже XIX–XX веков под псевдонимом Эллис: поэт готовил статью по истории символизма, вырезая цитаты из библиотечных книг. Случай получил публичную огласку – и негодование общественности отлилось в фельетоны «Джек-книгопотрошитель», «Чтение ножницами», «Хранителем музея и библиотеки назначается г. Эллис».
Да что там былые времена! Ещё даже в середине прошлого века невозможно было вообразить масштабы популярности практик «преобразования» книг в иные предметы, а главное – того энтузиазма, с каким взялись за это дело наши современники. Апциклинг называют передовой технологией, бук-карвинг – актуальным искусством.
Советский плакат
Стоит, однако, посмотреть чуть глубже – и обнаружатся либо самонадеянные декларации, либо добровольные заблуждения, либо эвфемизмы для маскировки истинной сути. Ведь «ненужной», а затем «перерождённой» можно объявить абсолютно любую книгу, независимо от качества, года выпуска, исходной стоимости. Питекантроп не ведал книг – киберкантроп не ведает уважения к книгам.
Борис Гройс в «Топологии современного искусства» (2003) очень точно сформулировал ответ на вопрос: как художник может доказать, что он подлинный творец? «Очевидно, он может доказать это единственным способом – показав, как далеко он зашёл по пути разрушения и редукции традиционной образности, насколько радикальными и иконоборческими являются его работы». И книга – с её живой архетипикой, богатейшей культурной традицией, глубокой социальной укоренённостью – оказывается идеальным объектом для «доказательства» состоятельности современных мастеров.
Работа книжного скульптора Исаака Салазара в бельгийской книжной рекламе «А для чего читаешь ты?»
Но Книга как сакральный объект сама по себе не нуждается в верифицировании и интерпретациях. Отсутствие такой потребности – одна из онтологических особенностей сакрального. Аналогично самодостаточными являются герб, знамя и другие культовые предметы.
Всевозможные разновидности книги как объекта не изменили ни её назначения, ни её синтаксиса за более чем пять веков. Книга как ложка, молоток, колесо или ножницы. После того, как они были изобретены, ничего лучшего уже не придумаешь. Вы не сделаете ложку лучше, чем она есть.Умберто Эко«Не надейтесь избавиться от книг», 2009
А ещё вот что любопытно. Мы живём в светском обществе, и атеистов в нём всяко больше, чем верующих. Но попробовал бы кто заняться «резьбой по иконам» – его моментально подвергли бы жесточайшему остракизму. На каком-то глубинном, доречевом уровне большинство из нас имеют представления об универсальных запретах, общекультурных табу. Однако при этом книга как икона культуры легко подвергается всяческим посягательствам – хоть под предлогом утилизации, хоть под видом творческого переосмысления. И та же «книжная скульптура» легко используется в рекламе… самих книг. Очередной парадокс современности.
Про сакральность книги можно говорить ещё и как про сакральность человеческого тела: оно неприкосновенно, и никто не вправе нарушать его цельность. Чтобы стать вандалом, достаточно уничтожить всего одну книгу – точно так же достаточно посягнуть на одну жизнь, чтобы сделаться преступником. Книга не нуждается ни в каких преобразованиях и трансформациях – как человек не нуждается в третьей ноге.
К самой книге, как выражению мысли и души её автора, должно относиться как к одушевлённому, как к живому существу, и тем более, если автор умер. В случае смерти автора, на книги должно смотреть как на останки, от сохранения коих как бы зависит самоё возвращение к жизни автора.Николай Фёдоров«Философия общего дела», 1906
Изрезанные книги чем-то очень напоминают «пластиноиды» – скульптуры из расчленённых мумий, скандальное изобретение немецкого анатома Гюнтера вон Хагенса. Почему? Да потому что человек есть нечто большее, чем просто сумма органов и тканей. Книга тоже что-то большее, нежели кипа бумаги с печатными знаками. В ней авторская мысль, труд издателей и полиграфистов, культурная традиция, память человечества.
Н. Рерих «Голубиная книга» (1922) Картина на сюжет русского духовного стиха о Голубиной книге – то есть хранящей сокровенные знания
Вспомним эпизод из «Братьев Карамазовых»: Смердяков, вешаясь, показывает иконе кукиш, тем самым признавая Бога, но отрицая его власть над собой. В современности вместо актов творения – креативные акции. Но сегодняшние креативщики не герои Достоевского, их деятельность не иконотворчество, а иконоборчество – ниспровержение авторитета Книги.
Код под крышечкой
Эксперименты с книгами – это ещё и символические жесты, которые демонстрируют идеологическую власть и технологическую мощь актуального искусства, указывают на его репрессивный характер. Дизайн становится инструментом социального влияния, способом подчинения культурных форм, сферой перераспределения статусов и ценностей. Деконструируется не только внешний облик Книги, но и её символический статус – как вместилища знания и хранилища культуры.
Здесь уже не только постмодернистская «смерть автора», но «исчезновение» самого предмета – его замещение некоей «отсутствующей структурой», ибо книгу нынче можно превратить во что угодно.
Превратить в шутку и всерьёз, «взаправду» и «понарошку». Впрочем, как и человеческое тело. Вот австралийский художник Стеларк прирастил к своей руке третье ухо, а ещё раньше тысячи людей заключили с тем же профессором Хагенсом договор о превращении их после смерти в «пластиноидов». И разве это не пост-одичание?
Бук-карвинг и подобные творческие практики – наглядное и убедительное доказательство того, что современному художнику доступны любые инструменты, процедуры, операции: материальные и духовные, реальные и виртуальные, ретроспективные и интроспективные. В актуальном искусстве действуют те же рекламные принципы, что в сфере потребления товаров и услуг: «Введи пароль и получи код доступа в систему»; «Найди код под крышечкой бутылки и отправь CMC на номер такой-то».
На смену знаковой упорядоченности пришли семиотический хаос (утрата гармонии), семиотический разрыв (отделение знаков от их значений), семиотическая спекуляция (предъявление мнимого как истинного). Смыслы уже не извлекаются естественным путём, а искусственно производятся. Нынче арт-объектом и произведением искусства можно назвать фактически что угодно. Появился и соответствующий неологизм meaning-makers – англ. букв, «производители, изготовители смыслов».
М. Эшер «Порядок и хаос» (1950)
Какие же смыслы создаются и транслируются бук-карвингом? Творческие мотивы мастеров можно условно разделить на прагматические, эстетические, идеологические, концептуальные, конспирологические.
Прагматическая мотивация инициирует сугубо утилитарный подход к использованию книг. Якобы с перепроизводством печатной продукции и распространением букридеров значимым сделался только текст, а книга как его носитель превратилась в бесполезный предмет, кипу бумаги с типографскими значками, ненужный хлам и «пылесборник». А раз так – значит, её вполне можно употребить как сырьё или материал для творчества. Аналогичный, только более возвышенный мотив – манипулирование книгами как способ популяризации чтения. Яркий пример – масштабная кампания «Чтение через Америку» (2011): на пороге Нью-Йоркской общественной библиотеки выстроилась восьмиметровая скульптура в виде слова «Read» (призыв «Читай!») из 25 тысяч книг известного детского автора Доктора Сьюза.
Эстетическая мотивация относит эксперименты с книгой к визионерским практикам: «иновидение» обыденной вещи, «материальное воплощение» литературных сюжетов, «оживление» художественных образов и т. п. Так, Сью Блэквелл полагает, что истории обретают физическую форму посредством вырезания персонажей из книжных страниц и переплётов. А упомянутый книжный тоннель Матея Креня представлен на музейном сайте как «узкое внутреннее пространство, умноженное и осложнённое зеркалами», что «вызывает ощущение величественного террора». Производство смыслов – нынче дело нехитрое. Главное, побольше умных и красивых слов.
Идеологическая мотивация заявляет вивисекцию книг как некий социальный жест. Скажем, упомянутый горный пейзаж из Британской энциклопедии описан в прессе как «реакция художника на известие о том, что после 244 лет издание больше не будет выпускаться», и как демонстрация того, что «люди перестали видеть в литературе источник знаний и обращаются с книгами уже не так бережно, как две сотни лет назад». Да уж, точно…
Дизайнер Люси Норман представляет свои люстры из книг как акты «спасения от жалкой участи быть выброшенными». А художница Кайли Стиллман мыслит вырезание орнаментов на книжных корешках как «возвращение книг природе». Такое вот радение о судьбах словесности.
Персонаж романа Элиаса Канетти «Ослепление» сооружает у двери в свою квартиру цитадель из книг, поджигает и сгорает вместе с ними. В романе Карлоса Марии Домингеса «Бумажный дом» сумасшедший библиоман строит настоящий дом из книг, соединяя их с арматурой и замуровывая в стены. Постепенно разрушаясь после смерти владельца, здание являет собой поистине ужасающее зрелище. Но это и понятно – странно другое: почему в литературе подобные сюжеты вызывают отторжение, а в жизни бывают столь привлекательны?
Обломки покосившихся, кривых и шершавых стен, на которых между кусками цемента, мелкими ракушками, тёмными лишайниками, выжженными солнцем и снова смоченными дождём, я разглядел слипшиеся и отвердевшие, как хрящи у рыбы, страницы с расплывшимися, нечитаемыми буквами, корешок энциклопедии, разбухшую белую пену книги в бумажном переплёте с волнистыми бесформенными краями. ‹…› Каждый том торчал из дюны, как зловещий труп. Бумага и слова, пересохшие чернила, переплёты, прогрызенные насекомыми, прорывшими между страницами и главами сотни тонких, замысловатых туннелей.Карлос Мария Аомингес«Бумажный дом», 2002
Возможно, ответ содержится в концептуальной мотивировке арт-экспериментов с Книгой, которая придаёт им статус стройных художественных теорий. Например, «книжный хирург» Брайан Деттмер заявляет: «В своей работе я выношу содержание книги наружу, таким образом, книга не умирает, но наоборот – начинает говорить вслух» – и сравнивает свой творческий процесс с аутопсией, посмертным вскрытием и исследованием тела.
Творение Томаса Энгартнера «Meaning Minus Truth Conditions» – пол из книг и книжное гнездо – символизирует процесс формирования личности читателя и жизненный фундамент, созданный всем прочитанным. Покетбуки, превращаемые Терри Бордером в скульптурные подобия главных героев произведений, воплощают идею «беспомощности» книги и необходимости придания ей «дополнительного функционала». Франческа Лав вырезает фрагменты книжных страниц, выражая таким образом «стремление избавиться от всей ненужной информации, которую навязывают в обществе каждый день».
А. Корцер-Робинсон «Анатомия Грея»
Книжный скульптор Джонатан Коллан полагает, что «большинство предметов не кажутся настоящими до тех пор, пока он не разберётся, что же у них внутри». Дизайнер Райан Новлайн создал вечернее платье из десятков иллюстраций детской книжной серии «Golden Book», соединённых позолоченной металлической нитью. Как сообщается в релизе, «любимые американцами сказки приобрели вторую жизнь в складках красивой одежды». Маргарет Вили назвала связанную ею тунику из разрезанных на полоски страниц «Нового Завета» соединением традиционно женского занятия с идеей доминирования мужчин в христианской религии…
Подобные декларации звучат как минимум красиво, а для многих и убедительно. По крайней мере, желающих возражать или хотя бы спорить особо не находится. Однако, пожалуй, самое неуязвимое обоснование книжного апциклинга – конспирологическое: творческие опыты с книгами относят к эзотерике и определяют как ключ к познанию их сокровенной сущности. Например, Джорджия Рассел провозглашает «вторую жизнь» и «новый смысл» книг; утверждает, что бук-карвинг позволяет познавать их секретное существование и тайный язык. Александер Корцер-Робинсон уверяет, будто диплом психолога помогает ему решать «внутренние проблемы» изданий и что разъятие книг – это реконструкция процессов подсознания. По мнению создателя книжной бижутерии Джереми Мэя, страницы книг заключают большой информационный массив и эмоциональный потенциал, что «переносится» на его украшения.
Что же получается? Современный художник при желании всегда найдет «код под крышечкой», даже если его там нет, либо на худой конец изобретёт собственный код и заботливо поместит под крышечку актуального искусства.
Отслоение амальгамы
Когда эксперименты описаны и объяснения экспериментаторов выслушаны, возникает следующий вопрос: почему же то, что раньше расценивалось как вандализм, ныне становится легитимной творческой практикой? Перепроизводство полиграфической продукции, развитие информационных технологий, виртуализация культуры, увеличение числа текстовых носителей и расширение их функционала – всё это уничтожило образ Книги как сверхвещи и суперценности, дискредитировало представления о её уникальности и незаменимости. Утрачивается и значимость отдельно взятой, конкретной книги, потому что в ридере и других электронных устройствах для чтения все тексты выглядят одинаково. Букридер воплощает образ единой универсальной «книги книг», «мировой библиотеки», поскольку в него можно закачать множество самых разных текстов.
Книги не перестали быть зеркалами эпохи, но у этих зеркал началось отслоение амальгамы. Архетип Книги деформируется, мутирует, дробится на множество производных объектов. Вторичные книгоподобные сущности заполняют и заполняют культурное пространство. Похоже на размножение раковых клеток, болезненные новообразования в культуре – онкологос.
Теряя индивидуальность и заменяясь виртуальными квазианалогами, книга становится основой для создания других предметов. И это вполне закономерно. Логика дизайнеров исходит из реально сложившихся социокультурных обстоятельств. Пост-одичание – это победа технологии над онтологией. Современности не важны никакие первоосновы – значимы лишь новые культурные формы.
Оплот классического искусства – традиции, опора постиндустриального искусства – тенденции. Следование веяниям времени, социальным заказам, изменчивым модным образцам. Установка на совершенствование индивидуального мастерства сменяется установкой на изобретение всё новых и новых техник. Книга сама по себе уже как бы «несовременна», «скучна», «неинтересна». Только чтения уже вроде недостаточно – хочется резать, рвать, разрисовывать. И тех, кого прежде презрительно называли библиоферами и библиокластами, нынче стали почётно именовать бук-карверами.
Библиофер (лат. versus – против) – человек, использующий книги не по назначению.
Библиокласт (греч. klastein – ругать) – человек, одержимый стремлением портить или уничтожать книги.
При этом едва ли не более, чем конечный результат, оказывается значим сам процесс. А ещё – представление об этом процессе его участников (художников, дизайнеров, инженеров) и фиксаторов (журналистов, искусствоведов, арт-критиков). Арт-объектом становится и альтербук (видоизменённая книга), и бук-карвинг (процедура её создания). «Общество традиций» ценило апогей творческой деятельности, итоговую завершённость культурных форм. В «обществе тенденций» становятся самоценны прелюдия творчества и отдельные его процедуры.
Именно поэтому мастера букарта всячески акцентируют сложность, трудоёмкость, энергозатратность своей работы, а зрители восхищаются прежде всего изощрённостью форм, кропотливой проработкой деталей, нередко даже виртуозностью исполнения. Постэстетика тесно связана с технологией. Состаривание (дистресс), тиснение (эмбоссинг), бумагокручение (квиллинг), резьба по бумаге (карвинг) – весь этот терминологический жонгляж напоминает набор программных приложений для ПК.
Технологии бук-карвинга – «культурный софт» для репродуцирования и переработки традиционных предметов. Здесь глубина замещается сложностью, замысел подменяется замысловатостью. И в этом заключается парадоксальная архаичность новейших арт-объектов: своей монументальностью они живо напоминают египетские пирамиды и другие масштабные сооружения Древнего мира, но начисто лишены сакральности. Вообразите общественные уборные в виде храмовых комплексов: странно и нелепо.
«Обществу тенденций», в отличие от «общества традиций», чужды стратегии архивации – оно способно лишь к бесконечным трансформациям вещей. Зачем просто хранить, когда интереснее бесконечно переделывать? Всё дальше от первообразов и эталонов. Грань между вандализмом и творчеством истончается, размывается, стирается. Творческий оксюморон – создание путём уничтожения. Но кого волнует мораль, когда так много способов и соблазнов для самовыражения? В арт-проектах по «преобразованию» книг участвуют уже не только дизайнеры, но и многочисленные волонтёры, городские библиотеки и даже Армия спасения.
Шахты истощаются; города разрушаются; царства исчезают с лица земли, и человек рыдает от бессильного гнева, зная, что тело его не вечно… Но вот маленькое тело мысли, которое лежит передо мною в виде книги, существует тысячи лет; и с тех пор как изобретено книгопечатание, ничто на свете, кроме разве всемирного стихийного бедствия, не может его уничтожить.Чарлз Лэм«Мои книги», 1823
Считать «ожившей» книгу, подвергнутую бук-карвингу, всё равно что считать мумию воскрешённым человеком или чучело – ожившим животным. Бук-карверы не чудотворцы и не волшебники, а скорее бальзамировщики и таксидермисты.
И дело вовсе не в том, что портят или уничтожают какие-то конкретные (старинные, редкие, дорогие) книги. И не в том, сколько именно книг идёт на творческую переработку. Тревожно, что сама эта практика получает общественное признание, становится легитимной.
Стоит взглянуть ещё глубже – и обнаруживается другой важный момент: в сочетании с объектами живой природы (деревьями, травой, цветами) книга смотрится ещё более неживой, возможно даже «совсем мёртвой». В естественной среде (лес, луг, берег реки) книги выглядят как забытая макулатура, куча гниющей бумаги. Тонны томов, перепачканных землёй, покоробившихся от влаги, громоздятся под открытым небом – ах, как это концептуально! Кам бэк ту нейча! Вдохновенные творцы глубокомысленно наблюдают, как чужой интеллектуальный труд превращается в гумус и как их собственные творения прорастают мхом, покрываются грибами, тратятся насекомыми, разбухают от дождя и снега. Как в романе «Бумажный дом».
За громким лозунгом «Дадим книгам вторую жизнь!» слышен недовольный ропот Культуры. И в большинстве концепций «переосмысления» книг скрыто самооправдание авторов. Мол, «не подумайте ничего плохого, я не просто так испортил книгу, а…» – дальше следуют разъяснения и аргументы. Между строк угадывается подспудный комплекс вины перед Книгой.
То же внутреннее, подспудное ощущение неправильности – и на уровне бытового сознания, в стереотипах нашего поведения. Вы бы купили своему ребёнку конструктор с «детальками» из настоящих книг? Или, может, пусть малыши рвут и кромсают книжки, упражняясь в развитии мелкой моторики?
Развитие и оттачивание разнообразных творческих техник, связанных с переосмыслением образа Книги и её преобразованием в другие предметы, – знаковое для сегодняшней культуры и значимое для понимания современности. Несмотря на утрату сакральности, книга остаётся культовой вещью и по-прежнему будоражит творческие умы, является притягательным эстетическим объектом. Обретая статус модных креативных практик, механические манипуляции с книгами создают убедительную иллюзию того, что современное общество по-прежнему читающее и литературоцентричное. Человечество не может (пока) выбросить книги, но пытается как-то «приспособить» их к утилитарным нуждам, насущным потребностям. При этом оно то беззаботно ликует, то хитро подмигивает, то раздувается от самодовольства, но в каждом случае – как-то оправдываясь и стыдливо опуская взгляд пред зеркалом Культуры.
Назад: Глава 3. Говорящие обложки. О навзаниях knick
Дальше: Глава 5. Смотреть нельзя читать. Литератора как зрелище
