Книга: Время библиоскопов. Современность в зеркале книжной культуры
Назад: Глава 16. Литературные моцарты
Дальше: Часть IV. Литература и критика: друзья или враги?
Глава 17. Судьба имени – имя судьбы. Для чего писателем псевдонимы?
Довольно нам таких произведений,
Подписанных чужими именами…Анна Ахматова
Писательское имя – это не только стиль, это и тема, это и материал, это и идея, это и жизненная направленность, это и настроение, это и решение художественной задачи.Юрий Олеша
Едва ли не каждая пятая российская книга последнего времени подписана псевдонимом. Так полагают специалисты, а читатели пребывают в сладком плену мистификаций. Иные из них раскрываются самими писателями, иные – так и остаются тайной за семью печатями. Для чего были нужны вымышленные имена авторам прошлого и зачем они современным писателям? Какие социальные явления и культурные процессы этому способствуют и сопутствуют? О чём рассказывают и что скрывают литературные псевдонимы?
Хорошо быть Бедным и Голодным
Литераторам XIX – начала XX века было что скрывать за придуманными именами. Поскольку у науки о псевдонимах не было своего Карла Линнея, попробуем классифицировать типичные причины и распространённые мотивы, подразделив их на шесть условных групп: статусно-ролевые, цензурно-политические, прагматические, игровые, эстетические, психологические.
Статусно-ролевые мотивы были у авторов, занимавших особое общественное положение. Под давлением сословных предрассудков и корпоративных условностей чиновники, офицеры, дипломаты были вынуждены жёстко блюсти профессиональную репутацию. Как сохранить личный статус-кво, совмещая профессию с творчеством? Выступить под вымышленным именем. Так поступили вице-губернатор Михаил Салтыков, известный нам как Николай Щедрин; чиновник особых поручений Министерства внутренних дел Павел Мельников, ставший писателем Андреем Печерским; попечитель учебного округа Алексей Перовский, выпускавший романы под именем Антония Погорельского.
Цензурно-политическими соображениями руководствовались сочинители, уклоняясь от общественного порицания своих идей и от преследования властями. Таково происхождение публицистических псевдонимов Вильгельма Кюхельбекера (В. Гарпенко), Николая Огарёва (Р.Ч.), Николая Чернышевского (Андреев, Старый трансформист); позже – прозаика Марка Леви, чей знаменитый «Роман с кокаином» был опубликован под псевдонимом М. Агеев.
Прагматические резоны имелись у литераторов, желавших отличаться от других, прежде всего – однофамильцев и лиц с похожими именами. Так, Николай Михайловский, чья фамилия совпала с фамилией редактора, назвался Н. Гариным. Писатель-этнограф Николай Лесков подписывался Лесков-Корельский, чтобы не путали с автором «Левши» – одновременно и тёзкой, и однофамильцем. Лия Маршак стала Еленой Ильиной, а Илья Маршак сделался Михаилом Ильиным, не желая остаться в тени своего знаменитого родственника Самуила.
Игровую основу (шутка, розыгрыш, мистификация, стилизация, пародия) имеют псевдонимы «Литературной биржи маклер Назар Вымочкин», «Иван Бородавкин», «Чурмень» Николая Некрасова; «Театральная крыса» Владимира Гиляровского; «Фельетонная кляча», «Никита Безрылов» Алексея Писемского; «Евгения Сарафанова» Григория Данилевского; «Ник. Т-о» Иннокентия Анненского.
Эстетические причины – стремление к выразительности и благозвучности – превратили Елизавету Васильеву в загадочную Черубину де Габриак, Константина Фофанова – в элегантного Комифо, Эдуарда Дзюбина – в запоминающегося Багрицкого.
Наконец, психологическую подоплёку (творческая самоидентификация, соответствие избранному творческому методу, обозначение гражданской позиции) имеют псевдонимы Алексея Пешкова (Максим Горький), Ефима Придворова (Демьян Бедный), Михаила Эпштейна (Михаил Голодный), Михаила Ковалёва (Рюрик Ивнев), Даниила Ювачёва (Хармс), Игоря Лотарёва (Игорь-Северянин).
«О подписях и знаках, под коими скрыты истинные имена» – первый научный труд о плагиате, написанный И. Сауэрсом в середине XVII века.
Чуть позднее вышел трактат А. Байе «Авторы, укрывавшие под чужими, заимствованными, придуманными, ложными, зашифрованными, нарочито изменёнными, вывороченными или переведёнными на другой язык фамилиями».
В 1669 году в Германии издан трактат Ф. Гейслера «Об изменениях имён и анонимных писателях», в 1674 – трактат В. Плакция «Обозрение анонимов и псевдонимов».
Итак, с основными мотивами определились. Теперь внесём ряд важных оговорок и терминологических уточнений. Во-первых, вряд ли интересны сугубо бытовые обстоятельства изменения авторских имён – неблагозвучность, трудность произнесения, широкая распространённость или пресловутый «пятый пункт», типа: Игорь Можейко → Кир Булычёв; Тимур Запоев → Тимур Кибиров; Дмитрий Зильбельтруд → Дмитрий Быков; Аркадий Штейнбок → Аркадий Арканов; Эдуард Топельберг → Эдуард Тополь. Да и, пожалуй, здесь правильнее говорить об альтернативном публичном имени, нежели о ложном (дословный перевод латинского слова «псевдоним»).
Во-вторых, одно дело, когда читатель изначально знает писателя, поэта, драматурга под той или иной фамилией: Быков, Кибиров, Маринина. И совсем иное, когда автор, уже известный под каким-либо именем (настоящим или вымышленным), по каким-то причинам его скрывает: Борис Акунин → Анатолий Брусникин, Алексей Иванов → Алексей Маврин, Алиса Ганиева → Гула Хирачев.
Автоним (греч. autos – сам + onima – имя) – подлинное имя лица, известного под псевдонимом.
Аллоним (греч. alios – иной) – имя реального лица, используемое автором произведения вместо собственного.
Ананим (греч. ana – снова) – псевдоним из букв собственного имени в обратном порядке.
Астроним (греч. astron – звезда) – типографский знак астерикс («звёздочка») или комбинация таких знаков вместо имени автора.
Криптоним (греч. kryptos – тайный, скрытый) – подпись под произведением с целью сокрытия имени автора, не предполагающая возможности отождествить её с конкретным лицом.
В-третьих, обойдём вниманием и т. н. house names – переходящие (нередко коллективные, а иногда вообще фантомные) псевдонимы, которые чаще принадлежат издательствам и используются для публикации серийных коммерческих произведений. Например, «Марина Серова», «Светлана Алёшина», «Алексей Макеев», «Елена Лагутина» не существующие в реальности, фиктивные сочинители, ставшие названиями книжных брендов, плоды совместного труда «литературных негров».
Фигуры маскарада
Повышение интереса к литературным псевдонимам, как оказалось, имеет циклический характер. Прокатившись лавиной в первой четверти XX века, когда едва ли не всякий сочинитель изобретал себе вымышленное имя, этот интерес искусственно подавлялся в советское время. По утверждению писателя Михаила Бубеннова, «социализм, построенный в нашей стране, окончательно устранил причины, побуждавшие людей брать псевдонимы». Этот прессинг с лихвой компенсировался в постсоветскую эпоху – период новой волны вымышленных имён и новых предпосылок для их изобретения.
В начале нынешнего века на писательском маскараде появляются не только новые фигуры – меняются сами мотивы выбора личин. Во многом это связано с виртуализацией культуры и проецированием анонимности интернет-общения в реальность. Нынче все, кто угодно, скрываются под никами и аватарами. А где спрос – там и предложение: появились интернет-сервисы автоматического генерирования псевдонимов для всех желающих. Вводишь запрашиваемые данные: например, свои имя и фамилию, жанр произведения – и получаешь новое имя.
Добавим к этому актуальную тенденцию превращения популярных писательских имён в книжные бренды: «Захар Прилепин», «Эдуард Лимонов», «Борис Акунин», «Александра Маринина»… Незаметно меняется и статус писателя, который из «властителя дум» и выразителя передовых идей переходит в штат обслуживающего персонала общества сверхпотребления (гл. 13).
Я. де Гейн «Маскарад» (1596)
Помимо отдельных авторов, скрывающихся под вымышленными именами, растёт число творческих групп с коллективными псевдонимами наподобие знаменитых «Кукрыниксов» или «Козьмы Пруткова». Только всё чаще это не «свободные художники», а книгоиздательские проекты. Так, в 2001 году издательство «Захаров» выпустило серию римейков «Новый русский романъ» под именами и патронимами наших классиков: Фёдор Михайлов «Идиот», Иван Сергеев «Отцы и дети», Лев Николаев «Анна Каренина». В 2011 году в издательстве «Снежный Ком М» вышли антологии «Феминиум» и «Классициум». Авторы первой выступали под женскими псевдонимами, авторы второй – под именами литературных классиков XX века. Некая «группа неизвестных переводчиков» выпустила роман «Кетополис», приписанный несуществующему исландцу Грэю Ф. Грину. В серии остросюжетных романов «Чёрный квадрат» авторские псевдонимы были образованы от имён генералов царской армии: Корнилов, Брусилов, Краснов. Однако на маскараде должны быть не только Арлекины, но и Пьеро. Известны (хотя и очень немногочисленные) случаи, когда псевдоним, напротив, становится формой творческого протеста против современного положения вещей.
Таков, например, «By Минг» (Wu Ming Foundation) – коллективный псевдоним нескольких участников творческой группы «Luther Blissett Project». С 2000 по 2008 годы они выпустили шесть романов и несколько повестей. На мандаринском диалекте китайского языка сочетание «ву минг» означает «безымянный» или «пять имён» – в зависимости от произношения первого звука. Этот псевдоним отражает скептическое отношение к «звёздному» статусу писателя и тревогу по поводу ряда проблем книгоиздания, в частности, авторских прав.
Псевдонимы служат не только авторскими масками, но и художественным материалом. Так, проблема литературных мистификаций стала фабульной основой детективов Александры Марининой «Стилист» и «Соавторы». Интрига с вымышленным именем возникает в остросюжетных романах Данила Корецкого «Псевдоним» и Андрея Кивинова «Псевдоним для героя».
В повести Юлиана Семёнова «Псевдоним» художественно описана история вымышленного имени писателя О'Генри. Герой романа Сергея Обломова (тоже псевдоним!) «Медный кувшин старика Хоттабыча» пишет книгу по заказу издательства и берёт псевдоним, объясняя это следующим образом: «Ну, это типа торговой марки. Кир Булычёв – фантаст. Игорь Можейко – исследователь. Оба писатели, хотя один и тот же человек, только другой. Как Кока-кола и Спрайт».
Ещё интереснее, когда писатель обыгрывает свой псевдоним в своём же произведении – как это сделал, например, известный фантаст Юрий Никитин.
– Я открещиваюсь от произведений, но не от гонорара!.. Давай-ка лучше придумаем псевдоним похлеще. С претензией. Что-нибудь вроде: Алмазов, Бриллиантов…– Самоцветов, – подсказала жена с неуверенной улыбкой.– Вот-вот! Жемчугов, Малахитов… Да что мы одни камни? Львов, Орлов, Соколов…– Львовский, Орловский, Соколовский, – поправила она. – Так эффектнее.– Умница ты моя, – сказал он и поцеловал жену мокрыми от супа губами. – Пусть Орловский. А имечко тоже напыщенно-глупое: Гай Юлий, например…Юрий Никитин«Псевдоним», 1998
Но и самих псевдонимов уже недостаточно – возникают всё новые околотворческие формы самовыражения за счёт писательских имён: игры, шутки, пародии. Так, на сайте «AdMe.ru» придумали сочинять прозвища литературным классикам на основе ключевых слов из их произведений, стереотипов восприятия и культурных мифов. Игра для (цитата) «оттачивания копирайтерских навыков, вдохновения и отвлечения от рабочей рутины» понравилась многим интернет-пользователям – и писатели ещё больше «приблизились к народу», получив говорящие клички: Александр «Ваше всё» Пушкин, Николай «Жгу» Гоголь, Фёдор «Человеческой души потёмки» Достоевский, Николай «Тот же вопрос» Чернышевский, Лев «Читай меня полностью» Толстой, Владимир «Мой. Псевдоним. Неброский»
Маяковский, Борис «Обнять и плакать» Пастернак и др.
Аналогичная игра была предложена и в читательской соцсети «LiveLibe». Сетевой народ изощрялся всяк на свой манер, награждая писателей-классиков и современников шутливыми определениями, вроде: Иван «ООО» Гончаров, Игорь «Гений» Северянин, Ги де «Носи усы» Мопассан, Агата «А убийца – дворецкий» Кристи и т. п.
Впрочем, иногда такие «развлекухи» преподносятся как весьма серьёзные акции. Например, индийские дизайнеры Сандип Гайквад и Шринивас Мурти обратились к известной школярской забаве – неприличному переиначиванию фамилий – в акции против книжного пиратства, насаждающего всевозможные искажения и ошибки (гл. 10).
Так Вирджиния Вульф превратилась в «Вагинию», Дэн Браун в «Клоуна», Чарлз Диккенс в «Залупкинса». Лозунг акции: «Всякий раз, когда ты покупаешь пиратское издание, ты не уважаешь его автора».
Почвенно или приторно?
Писательские псевдонимы интересно не только изобретать, но и рассекречивать. Основных стратегий три: авторское саморазоблачение, раскрытие псевдонима издателями и расшифровка читателями, критиками, журналистами. При этом сами интерпретации бывают подчас весьма спорными, а то и взаимоисключающими. Скажем, про «Анну Борисову», оказавшуюся новым творческим воплощением Григория Чхартишвили, ходили самые разные слухи, выдвигались невероятные версии: будто это сам владелец издательства Александр Мамут, дочь президента Ельцина Татьяна Дьяченко и даже Алла Пугачёва!
В загадочном Фигле-Мигле довольно долго не могли опознать петербургского филолога Екатерину Чеботарёву. Подозревали писателей Павла Крусанова и Татьяну Москвину, критиков Виктора Топорова и Михаила Трофименкова, киноведа Михаила Брашинского.
Вспомним здесь же вульгарно-конспирологическую расшифровку фамилии Станислава Лема как «литературно-электронная машина». Да, вокруг придуманных имён всегда клубится густой туман домыслов и псевдосмыслов – порой оригинальных, часто нелепых, иногда забавных, а бывает что и злобных.
Захар Прилепин – звучит шершаво, словно трут наждаком по стеклу, тяжело, угрюмо, но почвенно, кондово. И в этом выборе имени сконцентрирована писательская стратегия автора, сочиняющего себе образ-маску.Алла Латынина
«Захар» – звучит не просто шершаво, но и невыносимо приторно, сладко, сахарно. Говорится «Захар Прилепин», а слышится «сахарный прилипала». И это не случайное созвучие. Псевдоним подчас точнее всего выражает внутреннюю сущность его носителя. Полагаю, придумывая себе псевдоним, Евгений Прилепин рассчитывал именно на ту ассоциацию, которую подметила Алла Латынина, но упустил побочную ассоциацию.Михаил Бойко
Случаются форменные конфузы и даже громкие скандалы. Например, Макс Фрай («в миру» Светлана Мартынчик) в 2001 году разорвал(-а) договор с издательством «Азбука», узнав, что этот успешный псевдоним пытаются зарегистрировать как торговую марку и привлечь наёмных сочинителей. Двумя годами позже Татьяна Семилякина и Елизавета Кулиева, авторы популярных повестей для девочек-подростков, пишущие под псевдонимом «Сестры Воробей», зарегистрировали его как товарный знак и перешли из «Росмэна» в другое издательство. Обнаружив, что в «Росмэне» продолжают выходить книги под этим псевдонимом, подали в суд и выиграли полмиллиона рублей.
Поэт и литературовед Игорь Волгин обратился в суд, обнаружив в издательстве «Эксмо» триллеры, на обложках которых было написано «Игорь Волгин». Однако в ходе разбирательства выяснилось: неумышленное совпадение. Автор Игорь Волнознев по незнанию взял в качестве псевдонима имя известного лица.
Псевдоним – вещь хитрая и хрупкая. Одним приносит славу, другим – слёзы. Но очевидно одно: вымышленное имя – секретный код творчества, ключ к пониманию авторского образа.
Имидж, функция, проект
К настоящему времени сформировались три типовых модели литературных псевдонимов: имиджевая, функциональная и проективная.
Имиджевая модель предполагает сотворение писательской легенды и автомифологии. Выдуманное имя уподобляется нимбу, ореолу, который возникает в любом медийном упоминании автора и становится его публичной самопрезентацией. Мифологизация образа писателя строится на каких-то биографических акцентах и причастности к тем или иным общественным движениям, культурным процессам, актуальным событиям. Носитель псевдонима такого типа – писатель-актёр, умело (и часто вполне искренне!) разыгрывающий яркую роль на литературной сцене. Автор обретает черты литературного персонажа, чья судьба выстраивается по драматургическим законам, подчиняется художественным принципам. Самые известные примеры – фамилия Эдуарда Лимонова и имя Захара Прилепина.
Эдуард Савенко – совсем не то же самое, что Эдуард Лимонов. Голос амбициозного паренька с окраины Харькова, которого занесло сперва в Москву, а потом и вовсе в США, ещё звучит в стихах богемного поэта-смогиста. ‹…› Двойники Лимонов и Савенко разыграли перед нами старый сюжет про Принца и Нищего, причём Нищий сразу пребывал на втором этапе истории, то есть знал про себя, что он переодетый Принц.Ольга Славникова
Полное отождествление писателя и персонажа, абсолютное слияние вымышленного имени и его реального носителя происходит в литературных произведениях, посвященных самому Лимонову: например, в пьесе Владимира Максимова «Там вдали за бугром» (герой Ананасов), в романах Дэвида Гуревича «Путешествия с Дубинским и Клайвом» (герой Апельсинов), Эмманюэля Каррера «Limonov».
Менее известный, но не менее показательный пример – мистификатор Андрей Матвеев, пишущий под псевдонимами «Дал Мартин» и «Катя Ткаченко». Стартовал в конце 1980-х с подражания американской битнической прозе. Затем выстрелил эпатажным романом «Эротическая Одиссея, или Необыкновенные похождения Каблукова Джона Ивановича, пережитые и описанные им самим». Выпустил документальные книги «Апокрифы молчаливых дней» (об уральском роке) и «Чёрный петух Раратонги» (о путешествии на острова Кука). Придумал богемный персонаж «Катю Ткаченко», от имени которого давал интервью и написал несколько произведений, в том числе роман «Любовь для начинающих пользователей».
Особенность и, одновременно, изъян данной стратегии в том, что в определённый момент имидж как бы выходит из-под контроля – и публичный персонаж начинает жить собственной жизнью, нередко подменяя или вытесняя подлинную писательскую личность, вступая в конфликт с индивидуальной творческой эволюцией. Псевдоавтор «выламывает» жизненный канон автора подлинного, заставляя подчиняться канону автолегенды и сюжетам автомифологии.
Функциональная модель преподносит псевдоним как особый формат творческого самовыражения, а его носителя – как своеобразного функционера от литературы. Вымышленное имя позволяет разделить сферы деятельности: собственно сочинительство и, допустим, наука, журналистика, преподавание, издательское дело, литературная критика. В отличие от первой модели, тут возникает если не полное отчуждение, то довольно значительное дистанцирование от вымышленного имени. Отчасти похоже на принятие церковных имён священниками и монахами.
При этом никакого психологического вытеснения или ментального замещения обычно не происходит: пишущий остаётся «самим собой», а псевдоним выступает в качестве «двойника». Таковы Рустам Святославович Кац (Роман Арбитман), Андрей Тургенев (Вячеслав Курицын), Шиш Брянский (Кирилл Решетников), С. Гедройц (Самуил Лурье), Гула Хирачев (Алиса Ганиева), Наиль Измайлов (Шамиль Идиатуллин), Александра Маринина (Марина Алексеева), Анна Берсенева (Татьяна Сотникова).
Внутри этой модели чаще всего возникают гетеронимы – самоназвания, используемые автором для ряда произведений, объединённых по какому-либо признаку, тогда как остальные тексты подписываются настоящим именем либо другим гетеронимом.
С 1998 года авторитетный учёный-японист и переводчик Григорий Чхартишвили пишет художественную прозу под псевдонимом «Б. Акунин». Расшифровка «Борис» появилась спустя несколько лет, а (по одной из версий) японскому слову «акунин» примерно соответствует «злодей, являющийся сильным и волевым человеком». Критические работы и документальные книги (например, «Писатель и самоубийство») писатель публикует под настоящим именем, а ряд прозаических циклов – под псевдонимами «Анатолий Брусникин» и «Анна Борисова». Объясняя появление своего первого псевдонима, Чхартишвили признавался, что не хотел попасть в двусмысленную ситуацию, будучи заместителем главного редактора журнала «Иностранная литература» и при этом создавая произведения в «лёгком жанре».
Проективная модель делает псевдоним публичной проекцией какого-то периферического, маргинального или пограничного элемента авторского «Я», который изначально скрыт от читателя и, возможно, даже не всегда полностью осознаётся самим сочинителем. Здесь вымышленное имя – персонифицированный выразитель потаённых мыслей, скрытых идей, неафишированных позиций писателя, а излюбленный приём – тщательно продуманная мистификация с использованием литературной маски – фигуры вымышленного сочинителя (нередко с легендированной биографией), которому приписывается произведение.
Яркие примеры – Анатолий Брусникин и Анна Борисова, Лев Гурский и Эдуард Бабкин (уже упомянутых Чхартишвили и Арбитмана), Баян Ширянов и Содом Капустин (Кирилл Воробьёв), Упырь Лихой (Елена Одинокова), Макс Фрай (Светлана Мартынчик и Игорь Стёпин), Сандра Ливайн (Александр Кабаков).
Писатель-«проективщик» пользуется вымышленным именем для создания автономных и герметичных художественных миров. Псевдоним становится генератором иного типа художественного высказывания – с другими интонациями, стилистикой, образной системой, языковой подачей. Устами придуманного персонажа автор проговаривает нечто такое – чего, возможно, никогда не сказал бы от собственного лица.
Я многогранное существо, каждый псевдоним – часть моей натуры… Мой нынешний псевдоним – Баян Ширянов – тоже часть моего «я». В каждом человеке живёт наркоман, эту часть я и выделил. Пережил и избавился от неё. Интересно было со стороны изучить эту часть, это большое исследование самого себя. В частной жизни я остался Кириллом Воробьёвым. Мой псевдоним не был коммерческим ходом.Кирилл Воробьёв
Выбирая проективную модель, писатель отваживается на серьёзный опыт самоанализа и воплощения творческих замыслов, требующих непрямой подачи, – будь то игра на новом жанровом поле, поиск своего места в литературе, желание шокировать, эпатировать читателя.
Реставрация имени
В реальной практике все три описанные модели – имиджевая, функциональная, проективная – могут соединяться и трансформироваться. А бывает и так, что псевдоним долго не раскрывается и всё сгущает и сгущает туман домыслов.
Вот вам загадка по имени Иржи Грошек: якобы родился в Праге в 1958 году, пишет по-чешски, но живёт в России. В изданиях романов «Завтрак в тени Акрополя», «Реставрация обеда» даже указан переводчик – А. Владимирова. Оказалось, рукой Грошека водил писатель из Санкт-Петербурга Игорь Махиня.
Ещё более загадочный персонаж – Натан Дубовицкий, автор нашумевшего романа «Околоноля», в котором вроде бы опознали государственного мужа Владислава Суркова. Однако никаких официальных заявлений со стороны автора до сих пор не последовало. Не раскрывает своего настоящего имени также Ульяна Гамаюн, глубоко шифруется известный автор детской фантастики Глория My.
Очень скудны сведения об авторе альтернативной прозы Илье Масодове (трилогия «Мрак твоих глаз», повести «Черти», «Ключ от бездны»). Ходили слухи, будто его фамилия образована первыми слогами фамилий известных писателей: Мамлеев, Сорокин, Довлатов. По другой версии – от имён Захер-Мазоха и маркиза де Сада.
Порой случается и так, что автор начинает игру на каком-то одном культурном поле (журналистика, публицистика, литкритика), а затем совершает слишком значительный, подчас неожиданный как для самого себя, так и для своего окружения переход в иную область. Тогда в его псевдониме совмещаются черты второй и третьей моделей: придуманное имя как функция разделения видов деятельности и как литературная проекция потайных сторон личности. Яркий пример – история с дебютной повестью Алисы Ганиевой «Саламтебе, Далгат!».
Я писала статьи о литературе, в литкругах меня знали как критика. Написание повести «Салам тебе, Далгат!» никак не вписывалось в мой образ, Уже в процессе работы я поняла, что в данный момент я – не совсем я, а ровесник из Дагестана. Мир этой повести – абсолютно мужской. ‹…› Псевдоним дал мне внутреннюю свободу. Только под маской Хирачева я смогла отважиться написать собственную серьёзную прозу, да ещё и про сегодняшнюю Махачкалу. Были и внешние причины – хотелось услышать ничем не скованную оценку, обнулить собственный имидж.Алиса Ганиева
Ранее выступавшая главным образом как журналист и литературный критик, Ганиева представила на премию «Дебют» текст под псевдонимом «Гула Хирачев». Повесть ввела в заблуждение всех членов жюри. По официальной версии, тайна была раскрыта только на церемонии награждения.
Как видим, нынче псевдоним не только «чистый» творческий эксперимент или сугубо прагматический ход, но особая стратегия, определяющая судьбу писателя, а иногда даже влияющая на литературный процесс.
Осторожно: дэнджерлоги!
Самая интересная модель создания современных писательских псевдонимов – проективная – выводит разговор о вымышленных именах из плоскости социокультурных фиксаций на уровень философских обобщений. Это случай, когда вымышленное имя не творческий эксперимент и даже не прагматическая потребность, но экзистенциальная необходимость. Яркий пример – история псевдонима Алексея Иванова «Алексей Маврин».
Начнём с того, что случай Иванова вообще беспрецедентный: автор получил полное официальное признание (множество поклонников, большие тиражи, крупные гонорары, экранизации, масштабные документальные проекты, включение произведений в школьную и вузовскую программы), не уезжая из Перми и обладая одной из самых распространённых русских фамилий. И когда писателя спрашивают, почему изначально не взял псевдоним, чтобы не путали с автором хотя бы того же «Вечного зова», Иванов отвечает: «Это фамилия моих родителей. Мне её не в детдоме дали». Такой преисполненный истинного достоинства ответ не может не вызывать уважения.
Тем неожиданнее и необычнее выглядел выход в 2011 году романа «Псоглавцы», на обложке которого красовалась никому не известная фамилия «Маврин». Новоявленного прозаика представили публике как нижегородского дебютанта, не имеющего отношения к литературному процессу и занимающегося риелторским бизнесом в Черногории. Несмотря на то, что некоторые эксперты и даже рядовые читатели сразу заподозрили подвох (очень уж массированная реклама, большой стартовый тираж, сайт-визитка, первый в России профессиональный высокобюджетный буктрейлер – гл. 5) – все дружно споткнулись о Маврина, словно ходили с завязанными глазами. Игра напоминала даже не прятки, а жмурки.
Ф. Гойя «Генеалогия» (1799)
Больше всех отличился маститый литературный критик, который «ощупал» Маврина с помощью «идейно-стилистической психограммы» и опознал в нём… женщину 55-60-ти или чуть старше, по основной профессии – скорее всего, корректора или младшего редактора, не то чтобы продвинутого, но и не совсем начинающего пользователя ПК. Прочие отзывы и рецензии в массе своей живо напоминали кукольный спектакль «Тридцать три подзатыльника», поставленный героями «Золото ключика».
Моментально и до неприличия выпукло обнажились все несовершенства нынешней литкритики (подробно об этом – в гл. 19).
Во-первых, мнимость и спекулятивность иерархий. Алексей Маврин не обладает таким языковым чутьём и эрудицией, как его пермский тёзка, да и литературного опыта ему недостаёт, – решительно заключил ещё один весьма авторитетный эксперт.
Во-вторых, неопределённость и крайняя субъективность оценочных критериев. Слишком уж дотошно он описывает события. ‹…› Слишком много букв ушло на то, чтобы персонаж просто-напросто выключил сигнализацию… – придрался другой уважаемый специалист.
В-третьих, однобокость и верхоглядство суждений. Если в романе действуют псоглавцы – это обязательно поклон автора «Собаке Баскервилей». Вымышленная профессия дэнжеролог – непременно привет Индиане Джонсу. Если герой романа добывает информацию из «Википедии» – значит, и сам писатель в качестве основы для творчества берёт Яндекс.
В-четвёртых, тенденциозность и предвзятость выводов. В дебютном романе непременно должны быть (снова цитируем критиков) сюжетные нестыковки, недопрописанные портреты, авторские провалы вкуса, скомканная развязка, нетвёрдость в пользовании словесной палитрой, бедность слога.
Кроме того, неожиданно выяснилось, что многие эксперты не в состоянии даже правильно написать ключевое слово «дэнжерологи», изощряясь всяк на свой манер: данджерологи, дженерологи, дэнджерлоги… А некоторые и вовсе не сумели пересказать сюжет без фактических ошибок! Вот фрагмент пересказа, вышедшего из-под бойкого пера одного из уже цитированных критиков:
Троица московских «музейщиков» приезжает тайком соскрести и вывезти в Москву древнюю фреску из здешней церкви – то есть чуть ли не похитить (с целью дальнейшей перепродажи) саму душу России.
Мистификация – мистическое измерение литературного творчества. Псевдоним, с какими бы целями он ни создавался, чем бы ни объяснялся, расплющивает своего хозяина и выворачивает энергию творчества против него с какой-то на редкость последовательной яростью.
Ромен Гари (Роман Кацев)
А вот как на самом деле: приезжают никакие не музейщики, а совершенно сторонние люди, причём абсолютно открыто. Фреску снимают по согласованию с Минкультом, а не похищают. И снимают бережно, а не соскребают, потому что соскрести – значит уничтожить. Снимают не с целью перепродажи, а для передачи в музей, и не в Москве, а в Нижнем Новгороде. Фреска не древняя, а середины XIX века. Наконец, с каких это пор псоглавец стал «душой российской»?
Замечания же собственно к роману по большей части вообще обескураживают. Так, главная претензия одного из упомянутых авторитетных критиков строилась на смехотворной попытке обличить автора, назвавшего деревней населённый пункт с церковью. Другой критик выстроил свою аргументацию на обширном и почти не комментированном цитировании читательских интернет-отзывов о «Псоглавцах». Тем самым поистине блистательно подтвердились несколько идей самого романа: опасность преодоления границ культурных локусов и разрушение иерархии мнений в интернете.
Ещё один статусный критик сперва непонятно почему принял главного героя романа за выпускника филфака МГУ, хотя в тексте (глава 4, абзац l) чёрным по белому написано: «У Кирюши только второй курс факультета электроники в МИЭМ». А затем вдобавок обвинил Маврина в превратном толковании культурологической концепции Клода Леви-Стросса (при этом цитируя не ту работу, что упоминалась в романе!) и даже в неправильном (а на самом деле вариативном) написании фамилии учёного – с одной «с» либо двумя.
Зато, «прогуглив» самого Алексея Маврина, строгий критик (цитата) без труда утвердилась в предположении, что он-то филфаков не кончал и даже никакого гуманитарного образования не имеет вовсе. Думала унизить – а на самом деле подтвердила точность выбора автором одного из повествовательных приёмов: герой «Псоглавцев» постоянно обращается за справочной информацией к сетевым источникам.
Отзывы профессионалов были дополнены и отлакированы не менее выразительными суждениями рядовых читателей – с явным креном в конспирологию, с детективным зудом, с наивным дидактизмом. Да успокойтесь вы, скорее всего это чисто маркетологический ход, коммерческий расчёт, – снисходительно наставляет читательскую братию «сведущий» гражданин под псевдонимом (ну да!) Грешник на популярном сайте «Лаборатория фантастики».
«Псоглавцев» написал анонимный ремесленник, а возможно, и группа таких трудяг, вкалывавшая цеховым методом – не исключаю, что при некоторой редакторской правке Иванова, а затем это рукоделье издали под эмблематическим псевдонимом, создав ему огласку на уровне слухов, – вторит другой «проницательный» читатель.
И ведь как ловко да как убедительно сформулировано – залюбоваться можно! Не замечая, что непроверенная и недостоверная информация подаётся не как гипотеза, а как аксиома.
Ответ Полифему
Американский литературовед Кеннет Берк очень точно заметил: каждое произведение «избирает какую-то стратегию по отношению к ситуации». В современных условиях эта стратегия воплощается также в имени, которым подписывается произведение. В случае Иванова – Маврина и аналогичных ситуациях псевдоним становится не просто авторской маскировкой, но именно творческой стратегией проектирования общественных реакций, прогнозирования читательских мнений и профессиональных оценок.
«Алексей Игоревич Маврин» – типичная литературная маска: целиком вымышленный персонаж, имеющий легендированную биографию. Причём, в отличие, например, от Чхартишвили, слитого с «Акуниным», Иванов дистанцирован от «Маврина» по всем параметрам: биография, личность, текст. Более того, перед нами самостоятельный, обособленный и притом целостный писательский образ – со своими эстетикой, стилистикой, повествовательной манерой, художественным словарём. А это, в свою очередь, диктует особые формы конструирования текста и отчасти напоминает историю Буратино, который сначала обменял азбуку на билет в кукольный театр, а затем сыграл в нём главную роль.
Отказавшись от использования «своей азбуки» в «Псоглавцах», Иванов затеял «публичный театр», для которого придумал своему протеже не только имя и судьбу, но также индивидуальные художественные приёмы. Это и предъявление исторической информации как якобы «нагугленной» в интернете, а на самом деле – частично вообще придуманной; и узнаваемые описательные элементы (например, имитация продакт-плейсмента); и изобразительно-выразительные особенности – словесный минимализм, намеренное стилевое опрощение, пародирование китча.
Дополнительным ключом к пониманию авторского замысла служит объяснение самого псевдонима. Параллельно работая над документальной книгой о пугачёвском восстании, Иванов взял фамилию дознавателя бунтовщиков, ориентируясь на то, что «ясность речи Маврина определила понимание Пушкина (кто ясно мыслит, тот ясно излагает)».
Так с помощью псевдонима был создан автономный писательский мир, герметичное художественное пространство. На примере Иванова – Маврина очевидно изменение функций литературного псевдонима: из способа сокрытия подлинного имени он превратился в приём обнажения культурных кодов современности. Имя на обложке книги стало инструментом познания и осмысления действительности.
Наконец, есть ещё один, более скрытый, но не менее интересный момент. На каждом этапе развития культуры и общества возникают идеи, взгляды, суждения, которые оказываются изначально нелегитимными – социально порицаемыми, этически табуированными, отвергаемыми нормами публичного поведения, чуждыми господствующим ценностям. Это можно увидеть также на примере «Псоглавцев» – книги с эффектом обманутого ожидания: «оборотнями» становятся «люди культуры», а вовсе не деградировавшие люмпены. Но можно ли высказать подобное прямо и недвусмысленно? Не загрызут ли эти самые «люди культуры»?
Здесь звучит отголосок древнейшей защитно-охранительной практики, когда настоящее имя человека было известно лишь узкому кругу посвященных, а для «чужаков», «врагов», «злых сил» существовало имя вымышленное. Вспомним миф об Одиссее: спасаясь от верной гибели, он ослепил циклопа Полифема, напоив его вином. Перед этим на вопрос циклопа «кто он?» Одиссей назвался вымышленным именем «Никто». Иначе быть ему съеденным…
Д. Флаксман «Одиссей поит циклопа Полифема вином» (1793)
Ситуация невозможности артикулировать актуальные смыслы эпохи под собственным именем для серьёзного писателя драматична, если не трагична. Причём в настоящий момент невозможность эта не практическая (бытовая), но именно экзистенциальная (бытийная). Когда в отсутствие буквальных запретов, внешних препятствий, цензуры у автора нет надежды быть действительно услышанным и адекватно понятым. Современный социум – тот же Полифем.
В таких обстоятельствах псевдоним становится, во-первых, ответной реакцией на социальный вызов: вызов принят, но на поединок писатель выходит уже в броне и с закрытым забралом. Во-вторых, способом высвобождения авторского слова, проекцией сокровенных мыслей в публичное пространство. В-третьих, инструментом обнажения мифов современности. Иначе говоря, псевдоним – социальный «оберег», психологическое «зеркало» и культурный «лакмус».
И вот вместо Иванова явился Маврин и разом решил все эти задачи. Одиссей ответил Полифему.
Причём «Псоглавцы» – больше жанровая имитация, чем собственно жанровое произведение. Декорации и атмосфера романа ужасов позволили ярко, но притом отстранённо, без лишней экспрессии и ложного пафоса, показать проблемы современности. Это не триллер, а ситуация попадания героев в обстоятельства триллера.
Переключение жанровых кодов сработало заодно и по принципу перевода стрелок: пустить под откос резво бегущий литературный локомотив, строго разделённый на вагоны «высоких» и «низких» жанров. Зачем? Такой поезд на самом деле не способен нормально ехать – у него конструкторский изъян.
Стрелочники и вагоностроители отдали диверсанта под трибунал, а после выхода второго романа про дэнжерологов «Комьюнити» – приговорили к смертной казни через словесный расстрел. Причём главными обвинителями оказались те, кто более других обманулся относительно авторства либо возлагал на Иванова какие-то сугубо личные надежды. «Пишет о том, чего не знает!» – возмутился Константин Мильчин. «Занялся не своим делом!» – упрекнул Юрий Володарский. «Раздражает вторичностью!» – скривился Дмитрий Быков. «Завидует столице!» – припечатала Анна Наринская. «Может, и не было такого писателя – Алексея Иванова?» – вообще усомнилась Галина Юзефович.
«Маврин» произвёл эффект тотального пробоя в литературной тусовке, вспарывания видимой, внешней картины литературного мира и его окрестностей. Только вместо волшебного живого театра нашему взору открылись высохшие мумии кукол, умерщвлённых Карабасом-Барабасом.
Возможно, это некоторое образное преувеличение, но очевидно одно: псевдоним с последующим его разоблачением чётко обозначил механизм увязывания экспертных заключений не с самим произведением, а с персоной его создателя. Обнажил построение критических оценок не на объективном анализе текста, а на отношении к фамилии, указанной на обложке. Точнее всего это было сформулировано в частном отклике одного из критиков:
Оценка романа «Комъюнити» целиком зависит от того, кто его автор. За кого вы держите Алексея Иванова (за классика или за самозванца), таков и роман. Будь он написан неведомым Шавриным, я бы сказал, что вещь довольно неловкая, хоть и с проблесками таланта. А поскольку в авторах всё же ВПЗР, то и значение соответственное.
Схожесть и системность появления подобных мнений у разных рецензентов наталкивает на иронически горький вывод: на самом деле большую часть нынешней литературной критики делает… один и тот же человек под разными псевдонимами. И кучно, и скучно, и некому руку подать.
Псевдонимы и настоящие имена современных русскоязычных писателей
Абрам Терц – Андрей Синявский
Агата Бариста – Юлия Тышкевич
Аглая Алёшина – Наталья Лебедева
Адольфыч – Владимир Нестеренко
Аист Сергеев – Денис Осокин
Аластара – Александра Дружинина
Алекс Алькор – Алексей Корепанов
Александр Зорич – Яна Боцман и Дмитрий Гордевский
Александр Снегирёв – Алексей Кондрашов
Александра Маринина – Марина Александрова
Алексей Маврин – Алексей Иванов
Алессандра – Елена Арифуллина
Анатолий Брусникин – Григорий Чхартишвили
Андрей Валентинов – Андрей Шмалько
Андрей Парабеллум – Андрей Косырин
Андрей Суздальцев – Андрей Тавров
Анна Борисова – Григорий Чхартишвили
Ант Скаландис – Антон Молчанов
Артём Явас – Артём Заяц
Ая эН – Ирина Крестьева
A. Нуне – Нуне Барсегян
Баян Первитинович Ширянов – Кирилл Воробьёв
Борис Акунин – Григорий Чхартишвили
Б(орис) Констриктор – Борис Ванталов
Брэйн Даун – Дмитрий Быков
B.. Альтштейнер – Даниэль Смушкович
Василид-2 – Владимир Васильев
Вероника Дейч – Вероника Батхан
Виктор Бурцев – Виктор Косенков и Юрий Бурносов
Виктор Суворов – Владимир Резун
Виктория Соломатина – Виктория Платова
Вилли Густав Конн – Вадим Белоусов
Владимир Аренев – Владимир Пузий
Владимир Серебряков – Даниэль Смушкович
Гай Юлий Орловский – Юрий Никитин
Генри Лайон Олди – Дмитрий Громов и Олег Ладыженский
Генрих Альтов – Генрих Альтшуллер
Гривадий Горпожакс – Василий Аксёнов, Овидий Горчаков и Григорий Поженян
Григорий Демидовцев – Григорий Петров
Гулла Хирачев – Алиса Ганиева
Дал Мартин – Андрей Матвеев
Дарья Донцова – Агриппина Донцова (в девичестве Васильева)
Дмитрий Бакин – Дмитрий Бочаров
Дмитрий Истранин – Анна Карманова и Артём Северский
Захар Прилепин – Евгений Прилепин
Евг. Климович – Юлия Латынина
Елена Арсеньева – Елена Грушко
Елена Красина – Елена Георгиевская
Иван Глаголев – Михаил Земсков
И. Грекова – Елена Вентцель
Игорь Сид – Игорь Сидоренко
Иржи Грошек – Игорь Махиня
Ирина Гриднина – Елена Арифуллина
Кайл Иторр – Яков Калико
Катя Ткаченко – Андрей Матвеев
Кир Булычёв – Игорь Можейко
Лана Аширова – Светлана Бедрий
Лев Гурский – Роман Арбитман
Луис Ривера – Кирилл Алексеев
Майкл Утгер – Михаил Март
Макс Фрай – Светлана Мартынчик и Игорь Стёпин
Максим Чертанов – Мария Кузнецова
Мария Арбатова – Мария Гаврилина
Марта Кетро – Инна Позднышева
Мастер Чэнь – Дмитрий Косырев
Маша Трауб – Мария Киселёва
Мерси (Мэри) Шелли – Алексей Андреев
Мирза Бабаев – Алексей Андреев
Михаил Харитонов – Константин Крылов
Михаил Яснов – Михаил Гурвич
Мэделайн Симоне – Елена Хаецкая
Наиль Измайлов – Шамиль Идиатуллин
Николай Аржак – Юлий Даниэль
Николай Байтов – Николай Гоманьков
Николай Мурашов – Юрий Петухов
Николай Огнев – Михаил Розанов
Николай Свечин – Николай Инкин
Нил Аду – Сергей Удалин
Н. Ф. Александреев – Андрей Балабуха и Александр Щербаков
Олег Волховский – Наталья Точильникова
Олег Ивик – Ольга Колобова и Валерий Иванов
Олег Исхаков – Юрий Петухов
Олег Рой – Олег Резепкин
Ольга Лукас – Ольга Смирнова
Павел Алёхин – Елизавета Дворецкая
Платон Беседин – Максим Беседин
Полина Дашкова – Татьяна Поляченко
Равшан Саледдин – Илья Леутин
Рикхард Алабаев – Юлия Тышкевич
Руслан Хазарзар – Руслан Смородинов
Рустам Станиславович Кац – Роман Арбитман
Ры Никонова – Анна Таршис
Сандра Ливайн – Александр Кабаков
С. Антонов – Сергей Жарковский
С. Бережков, С. Ярославцев – Аркадий Стругацкий
Светозар Чернов – Степан Поберовский
Сергей Обломов – Сергей Кладо
Сергей Сигей – Сергей Сигов
Сергей Соболев – Артур Крижановский
Сергей Солоух – Владимир Советов
Сестры Воробей – Елизавета Кулиева и Татьяна Семилякина
Сжигатель трупов – Кирилл Рябов
Слава Сэ – Вячеслав Солдатенко
Содом Капустин – Кирилл Воробьёв
Сухбад Афлатуни – Евгений Абдуллаев
Татьяна Паукова – Глеб Гусаков
Упырь Лихой – Елена Одинокова
Фигль-Мигль – Екатерина Чеботарёва
Хольм ван Зайчик – Игорь Алимов, Вячеслав
Рыбаков и (по одной из версий) также (возможно) ещё несколько не раскрывающих себя соавторов
Щ. Ж. Андреев – Андрей Щербак-Жуков
Эдуард Бабкин – Роман Арбитман
Эдуард Лимонов – Эдуард Савенко
Эдуард Тополь – Эдуард Топельберг
Юз Алешковский – Иосиф Алешковский
Юлия Гарриморт – Алексей Андреев
Юрий Кувалдин – Юрий Трифонов
Яна Алексеева – Яна Гужикова
Ярослав Веров – Глеб Гусаков и Александр Христов
