Книга: Время библиоскопов. Современность в зеркале книжной культуры
Назад: Часть III. Литературное творчество: зоны аномалий
Дальше: Глава 14. «Краса црасот сломала член…». Эволюции графомании
Глава 13. Роман из пробирки. Современные писательские технологии
Наблюдая за тем, что делают писатели в этом мире и что мир делает с писателями, я не могу не заметить, что это самое противоестественное явление нашего времени.Томас Карлейль «Герой – писатель», 1840
Я похож на родильницу,
я готов скрежетать.
Проклинаю чернильницу
и чернильницы мать!
Саша Чёрный «Переутомление»
Родовые муки творчества
Пожалуй, нет ни одной эпохи, лучшие умы которой не имели бы никаких претензий к писателям, не выставляли бы им «культурных счетов» и были полностью довольны литературой своего времени. При этом существует некое архетипическое и универсальное представление о сочинительстве как родительстве. Обдумывание идеи и сюжета – беременность, процесс создания текста – роды, готовое произведение – детище. Перинатальная (родовая) метафора отражена в целом ряде устойчивых выражений, связанных с писательским трудом: вынашивать замысел, муки творчества, плод авторской фантазии, порождение текста, дать жизнь книге, роман увидел свет… Эта параллель обнаруживается и в этимологии. Часто говорят: «авторская концепция», «концептуальный роман», но немногие знают, что само слово «conceptus» в классической и средневековой латыни употреблялось в значении «зачатый» и лишь затем стало использоваться как существительное в общем значении «понятие». Подробное описание литературного творчества с помощью перинатальной метафоры можно найти у немецкого автора Жан-Поля (Фридриха Рихтера) в трактате с говорящим названием «Доказательство того, что тело следует рассматривать не только как детородителя, но также и как книгородителя». Те же мотивы и образы – в суждениях, признаниях, автокомментариях многих и многих литераторов.
Без мук не рождается и духовный плод. Творчество – это как роды, пока не созрел плод, он не выходит, а когда выходит, то со страданием и потугами.Лев Толстой
Внутренние муки гения – материнское лоно бессмертных творений!Артур Шопенгауэр
В муках и пытках рождается слово.Николаи Гумилёв
Не только книги, фразы рождаются в муках.Юрий Олеша
Мысли тоже рождаются, как живые дети. Их долго вынашивают, прежде чем выпустить в свет.Михаил Пришвин
Родовая метафора – исходная, центральная и ключевая для традиционного литературного творчества. Другие образы (писательство как живопись, земледелие, охота, портновское дело, ювелирное искусство, добыча полезных ископаемых) – уже производные от неё, вторичные и не столь значимые. Родовая метафора задаёт нормативные, эталонные отношения Автора и Текста, и она же выявляет нарушения нормы, отклонения от идеала.
Применение этой метафоры к описанию современного литературного процесса обладает большим объяснительным потенциалом и открывает немало любопытного…
Л. Пастернак «Муки творчества» (1892)
От Рембо к Рэмбо
Экзистенциальная, бытийная драма писателя заключается не столько в самой специфике сочинительства (необходимости выразить мысль в слове), сколько в неизбывном одиночестве перед листом бумаги. С заменой листа компьютерным монитором это одиночество не исчезло, изменились лишь технологии создания текста. Ну а как же Муза – незримая покровительница творческих личностей? Муза с её эфемерным энтузиазмом годится здесь разве что на роль инструктора курсов подготовки к родам, но в качестве акушерки она ненадёжна – прилетает и улетает, когда вздумается. Текст не просто единокровный, но единолично выстраданный ребёнок своего автора.
Проблема современности – в заметном ослаблении этой родственной связи, отчуждении писателя от произведения. Постмодерн утвердил новый формат отношений: раз «автор умер» – значит, его детища отныне сироты (предел воплощения родовой метафоры) либо бастарды. Вторых традиционно принято скрывать, и не отсюда ли новый бум писательских псевдонимов (гл. 17)? Отношение к приёмышам и незаконнорождённым обычно не такое, как к родным отпрыскам: более отстранённое, менее тревожное, а порой и не очень-то ответственное.
В условиях современной культуры, главным кодом которой стал товарный штрихкод, писательство утратило мессианскую направленность и превратилось в отрасль лёгкой промышленности по производству интеллектуальной продукции. Сегодня состоявшийся и востребованный литератор позиционируется больше не как деятель искусства, а как медийный персонаж: «человек из телевизора», участник премиального процесса, светский лев, свадебный генерал разных церемоний. Он становится не столько создателем текста, сколько творцом события – ньюсмейкером, шоуменом.
На карте литературы были сверкающие звёзды, какие-то типы, которых ни с того ни с сего осыпали деньгами за ужасные книги, потому что они находились под крылом издательств, воскресных приложений, маркетинга, литературных премий, жутких фильмов и витрин книжных магазинов, взимавших мзду за то, чтобы выставить книгу на видное место.
Карлос Мария Аомингес «Бумажный дом», 2002
Упрощённо, но наглядно и в целом точно, современную социокультурную ситуацию можно описать понятиями гламура: литература – VIP-зона, писатель – селебрити, книга – элитный товар. При этом от медийных («ньюсмейкер») и рыночных («бренд») определений литераторы всё же чаще отстраняются или вовсе открещиваются.
«Для меня „Метро-2033“ не бренд, а мир!» – уверенно заявляет Дмитрий Глуховский. «Крайне неприятно признавать, что твоё имя – бренд», – с горечью заключает Людмила Улицкая. «Смех разбирает. Совсем, видно, оскудела земля белорусская на бренды, раз на звание бренд-персоны претендует писатель, который в стране почти не издаётся и почти не продаётся», – язвительно комментирует Андрей Жвалевский своё выдвижение на конкурс «Бренд-персона года».
Однако так или иначе Современный Писатель отрекается от своих сакральных – первородческого и родительского – статусов, потому что в нынешних обстоятельствах они ему только мешают. К популярности сакральность не пришьёшь.
Повивальной бабкой писательского детища становится не Муза, а Мода. Этот – уже общеизвестный и почти общепринятый – тезис обнаруживает дополнительные и притом постыдные смыслы, если взглянуть на него сквозь призму родовой метафоры.
Вообразим женщин, рожающих не по природному предназначению, а для насыщения рынка рабочей силы. При переходе от творческих отношений к рыночным образ писателя трансформировался из чадолюбца в детоторговца. Нынче куда как престижнее выставлять себя не Иосифом, а Крезом. Писать как Рембо, но выглядеть как Рэмбо. Публике интересны истории коммерческого успеха и не интересны откровения о творческих муках. Как многие современные мамаши одержимы больше внешней атрибутикой детства, нежели воспитанием своих чад, – так большинство сочинителей куда сильнее творческих дум заботит присутствие в литературной тусовке, внимание прессы, мелькание на телеэкране, упоминание в интернете.
К настоящему моменту сложился набор достаточно устойчивых критериев «идеального» произведения. Итак, оно должно получить престижную премию (или хотя бы номинацию), быть рекомендовано статусными критиками, иметь высокие читательские рейтинги, активно обсуждаться в интернете, содержать эффектные цитаты, с помощью которых читатель может блеснуть интеллектом. Наконец, стать модным, а ещё лучше – «культовым».
Денди и деньги
Сегодня образ писателя складывается не столько из созданных им произведений, сколько из набора его поведенческих стратегий и социальных практик. Как многим современным женщинам для ощущения материнства недостаточно самих детей – им хочется выступать на «мамских» форумах, посещать семинары «ответственного родительства», точно так же многим современным литераторам одних только текстов уже недостаточно – возникает потребность в дополнительных способах самопрезентации, в расширении «зоны присутствия». Одни ударяются в политику или общественную деятельность, другие осваивают смежные профессии (книгоиздание, журналистику, кинематограф), третьи выбирают экзотические хобби, четвёртые организуют эпатирующие творческие акции, пятые с головой уходят в блогосферу и сетевые игры с читателями.
Стефано делла Белла «Атрибуты Фортуны» (ребус, 1649)
Александр Иличевский и Александр Кабаков известны как путешественники. Эдуард Лимонов, Захар Прилепин, Александр Проханов, Сергей Шаргунов, Борис Акунин, Дмитрий Быков совмещают писательство с активной политической деятельностью. Владимир Козлов снимает кино. Михаил Елизаров слывёт знатоком холодного оружия, а также регулярно даёт концерты, записывает диски. У Прилепина тоже есть своя рэп-группа, кроме того он снимается в кино и выпустил авторскую линию одежды.
Творческих встреч с читателями, чтецких вечеров, литературных фестивалей уже тоже оказывается недостаточно – возникают новые стратегии «хождения в народ». Артём Сенаторов и Олег Логвинов превратили презентацию своей книги в перформанс, перекрыв выход из магазина со словами: «Никто отсюда не выйдет, пока не будут распроданы все грёбаные книги, что есть в наличии». Александр Снегирёв сфотографировался голышом для глянцевого журнала. Впрочем, фотосессии нынче привлекательны для большинства писателей едва ли не больше, чем автограф-сессии. Писатели становятся фотомоделями, а модели – писателями (см. также гл. 21).
Новомодное развлечение питерских поэтов – дуэли. Дворянский кодекс чести в декорациях голливудского боевика. Выглядит это так: «Поэт П. после очередной обидной рифмы разбил губу поэту Б. В ответ поэт Б. швырнул в поэта П. пивной кружкой и лишил того сознания… В дело вмешались друзья обездвиженного поэта П. – поэты С. и В… Поэту Б. пришлось ретироваться через чёрный ход. Ему засчитали поражение в творческом поединке» (из газетной заметки).
Зачем вам быть писателями, когда вы можете прослыть отличнейшими шарлатанами? ‹…› Для вас это будет очень легко – вы уже сочинители; первый шаг сделан… Нарядитесь все фиглярами, паяцами, шутами: как вы тогда будете хорошо понимать друг друга! как вам будет ловко жить с себе подобными! как явно будете обманывать друг друга и всех на свете!Осип Сенковский«Превращение голов в книги и книг в головы», 1839
Популярны и совместные писательские акции. Так, через всю страну прокатился «Литературный экспресс», состоялась массовая демонстрация под лозунгом «Нижегородские писатели – нижегородским читателям», прошли презентация личных писательских библиотек «Книги моей жизни» и акция политического протеста «Контрольная прогулка писателей», стартовал проект «Писатели играют в футбол». Но, пожалуй, самыми креативными оказались украинские литераторы, обыгравшие перинатальную метафору как «Литературный Speed Dating» – свидание с читателями. Разбившись на пары, участники мероприятия кратко общались друг с другом, затем звучал гонг – и книгочей пересаживался к следующему сочинителю. Теперь осталось только завести литературный сайт знакомств – и читатели смогут не только читать, но и крутить романы.
Конечно, в прошлом писатели тоже были ого-го какими позёрами и акционистами. Взять хотя бы Чарльза Диккенса с его визитами в морг «для вдохновения» или Уильяма Блейка, сидевшего в саду нагишом за чтением «Потерянного рая». Вспомнить бархатный наряд Оскара Уайльда в форме виолончели и «жёлтую кофту фата» Владимира Маяковского, зверское пьянство Чарлза Буковски и наркотический угар Уильяма Берроуза.
М. Бирбом. Карикатура на Оскара Уайльда (1894)
Первенство среди русских писателей по части экзотических поступков, возможно, принадлежит ныне забытому Василию Слепцову. Будучи учеником Пензенского дворянского института и прислуживая во время обедни, он неожиданно для всех распахнул царские врата, вошёл в алтарь и произнёс: «Ая не верую!» После чего лишился сознания, а когда его привели в чувство и потребовали объяснений, признался, что хотел проверить, покарает ли его Господь. В 1863 году Слепцов создал ещё и первую в нашей стране коммуну вроде хипповского сквота.
Однако если изначально эпатаж был для писателя формой творческого юродства, методом художественного эксперимента либо средством «метафизического бунта», «восстания человека против своего удела и всей вселенной» (определения Альбера Камю), то сейчас это всё чаще коммерческий ход и способ «сверхподачи себя» через литературу. Нынче книга становится визиткой, средством публичного самопродвижения. Литературное творчество становится поводом писать журнальные колонки, вести авторские шоу, быть экспертом по каким-то (а желательно даже по всем) вопросам; или двигателем другого бизнеса, будь то консалтинг, преподавание или туризм. Самовыражение, как едкая кислота, растворило всё во всём: денди, деньги, эпатаж, эпос…
Роды коллективные и публичные
Современным литераторам импонируют роли не только и не столько родительские, а смежные: опекун (куратор, координатор творческих мероприятий), гувернёр (редактор, составитель сборников), попечитель (продюсер, пиарщик, культуртрегер). Популярная окололитературная стратегия – участие в чужих творческих проектах либо создание собственных серий, циклов, антологий. «Croroff project» Ильи Стогова, «Писатели без глянца» Павла Фокина, «Человек попал в больницу» Людмилы Улицкой, «Метро-2033» Дмитрия Глуховского, «Этногенез» Кирилла Бенедиктова. У Захара Прилепина – целая обойма проектов: «Десятка», «Война», «14. Женская проза „нулевых“», «Революция», «„Лимонка“ в тюрьму». Поэт Константин Кедров продюсировал поэтессу Алину Витухновскую, а прозаик Ольга Славникова и поэт Виталий Пуханов курируют литературную премию «Дебют».
Другие две актуальные тенденции – роды коллективные и публичные. В первом случае это участие авторов в совместных проектах. Здесь писатели объединяются по самым разным принципам: эксперимент (коллективные романы «Шестнадцать карт», «Красное, белое, серое»); просветительство (созданный российскими писателями учебник «Литературная матрица»); благотворительность («Книга, ради которой объединились писатели, объединить которых невозможно»).
Публичные роды – поэтапное выкладывание в интернет фрагментов создаваемого произведения. Отчасти это способ изживания того самого одиночества перед чистым листом. Сергей Лукьяненко, Дмитрий Глуховский, Дмитрий Бавильский, Эльвира Барякина, немало других авторов выставляют в персональных блогах главы ещё недописанных романов. Более грандиозная задумка возникла у Бориса Акунина: читатели в роли героев его новой книги про Эраста Фандорина. Стать персонажем романа можно по итогам благотворительного аукциона, стартовая цена – три тысячи рублей.
Некоторые авторы, как, например, Джошуа Коэн, создают книги полностью в режиме «онлайн» в приложениях «Google». Это даёт читателям возможность наблюдать воплощение авторского замысла на всех этапах, включая промежуточные и побочные, отслеживать возникающие и устраняемые ошибки, нестыковки, черновые варианты. Помнится, когда-то Джон Мильтон мечтал лишь о том, «чтобы прохожим была видна лампа в окне его кабинета и чтобы они в своём воображении могли разделить радости творчества». А сейчас тотальное обнажение творческого процесса – точно так же стало модно выкладывать в соцсети УЗИ-снимки зародышей в материнской утробе и снимать роды на видеокамеру.
Дж. Гиши «Аллегория родов» (1558)
Не менее актуально сейчас совмещение сочинительства с литературной критикой. Вроде бы оно и ничего, но в русле всё той же родовой метафоры выглядит несколько комично, отчасти даже извращённо. Вообразим роженицу, которая одновременно расхаживает по родильному залу с замечаниями в адрес товарок: «Слабо тужишься!», «Не так дышишь!», «Не ори на всю больницу!», причём критика коллег по цеху больше напоминает банальную «вкусовщину», а иногда откровенно злобные нападки. Прилепин в «Книгочёте» бодро наскакивает на Гришковца и Рубанова. Быков в «Новой газете» громогласно клеймит Ревазова, Терехова, Иванова. Левенталь в журнале «Соль» брызжет желчью на Былинского. Тим Скоренко в сетевом издании смачно припечатывает белорусских авторов – Шемякина, Мележа, Колоса. Конечно, до возвышенной вражды Тургенева с Достоевским нынешним литераторам далековато, но плеснуть водой в лицо, а то и вылить на оппонента ведро помоев – это запросто.
Так пусть, когда он чад с таким трудом родит,
Пусть мастерски на них любуется, глядит.
Гляди! лишь не кричи: «Мои другой породы!
Мои – как ангелы; у всех других – уроды».Василий Петров«Послание из Лондона», 1769
Литература становится всё более зависима от внелитературного контекста, художественное высказывание превращается во внехудожественный жест. В эпоху креатива и интерактива ответственность как объективная обязанность писателя замещается субъективным ответом на социальные вызовы и запросы.
Книжки-детишки
От «отцов» логично перейти к «детям». Сузив круг родительских обязанностей писателя, современность одновременно ограничила его и в родительских возможностях, поставив в жёсткую зависимость от гинекологов, акушерок, педиатров, функции которых присвоили себе издатели, редакторы, критики, журналисты, кураторы культурных мероприятий.
Их мнения и оценки сейчас как никогда более значимы, поскольку именно от них зависят публикация и последующая судьба произведения. Они либо выносят беспощадные вердикты («На аборт!», «Не жилец!», «Ммм… что скажем отцу?»), либо активно способствуют появлению книги на свет и даже, по мере необходимости, проводят для этого стимулирующие и реанимационные процедуры – рекламные кампании, промоакции, переиздание под другим названием. Однако логично предположить, что множество достойных, талантливых произведений вообще не были написаны – их настигла внутриутробная гибель из-за уверенности издателей в том, что «никому не будет интересно», «это заведомый коммерческий провал» либо «текст надо существенно переработать».
Но всё же главный диагноз современной литературы – недоношенность и преждевременные роды. Производство текстов поставлено на конвейер, главными принципами стали количество и скорость. «Умру от проворства пера», – жаловалась Вольтеру Екатерина П. Нынешние писатели демонстрируют проворство пера поистине изумительное. Четыре романа в год – эта цифра уже стала магической, её твердят как заклинание. Издателю важнее не держать марку, а выжать маржу. Результат – плохо прописанные, дурно отредактированные, халтурно изданные книги. Только если в эпоху Жана Гранвиля, автора карикатуры на такое «художество», это было приметой творческих подделок, то нынче стало всеобщим явлением.
Ж. Гранвиль «Художники, пишущие картины за рекордно быстрое время»
Стимуляция родов может проводиться мягко (с помощью финансовых бонусов) и жёстко (пугалками вроде падения книжного рынка, снижения читательского интереса, роста конкуренции). В любом случае неизбежно отчуждение автора от текста. Знаменитый детективщик Виктор Доценко признаётся: «Пишу без черновиков. Страниц десять в день. Роман – за полтора-два месяца. Потом он несколько дней вылёживается. Потом я его перечитываю. Со стороны. Как чужой».
Порой в ажиотаже спешки редактор производит кесарево сечение – самостоятельно изменяя и модифицируя авторский текст. Иные редакторы усердствуют так, что правка превращается в расправу над рукописью, а сами они превращаются в форменных компрачикосов от литературы, откровенно уродуя исходные варианты. Правивший Гоголя господин Свиньин отдыхает!
Другое заметное явление современного литпроцесса – искусственное зачатие: создание текстов по тематическим планам издателя, который подсаживает в голову автора готовые зародыши будущих произведений – с жёстко заданной проблематикой, просчитанными сюжетными ходами, желаемыми образами персонажей. Наиболее распространённое в жанрово-серийной прозе литературное экстракорпоральное оплодотворение (ЭКО) имеет достаточно давнюю традицию. Просто раньше писатели тешили амбиции КПСС, ваяя заказные нетленки про шахтёров, колхозников, полярников, передовиков производства, а нынче они обслуживают потребности массового читателя.
Смягчённый вариант той же стратегии – подгонка текста автором под представления издателя, который диктует свои эстетические принципы. Явление тоже отнюдь не ново, вспомним аналогичные мучения Достоевского, Драйзера или Золя. Последний так вообще минимизировал описания в своём «Завоевании Плассана», следуя запросу издателя Шарпантье на роман, в котором должно быть поменьше «искусства».
Но сегодняшние издатели идут гораздо дальше. Так, начинающего прозаика Татьяну Поляченко заставили взять псевдоним, заменить название романа «Виварий» на «Кровь нерождённых», увеличить количество трупов и эротических сцен – и получилась детективщица Полина Дашкова.
Что же касается экспертной оценки, то здесь, в сущности, действует та же шкала Апгар, по которой врачи определяют общее состояние новорождённого в первые минуты жизни. Только применяется она для прогнозирования судьбы нового текста. Учитываются, опять же, преимущественно внешние и формальные обстоятельства: жанровое соответствие, количество упоминаний в СМИ, наличие премий, продаваемость предыдущих книг данного автора. Это всё равно, что судить о потенциале личностного роста новорождённого по здоровью родителей и их предыдущих детей.
Советский плакат
Отсюда масса заблуждений, погрешностей, ошибочных предсказаний. Чаще всего произведение помещают не в тот кювез, путая жанрово-стилевые ниши. Например, прозу Олега Павлова проводят по категории «чернухи», творчество Марины и Сергея Дяченко ограничивают рамками фантастики, метаисторические романы Алексея Иванова относят к фэнтези. Но тексты стоят на полках только в книжном магазине, в культуре же они живут по другим законам, весьма далёким от издательских. И нынешние доки маркетинга раздражённо вертят в руках «неформатные» романы Кинга и Стругацких, спорят по поводу «Поющих в терновнике» и «Унесённых ветром», которые с момента их написания унеслись на тысячи миль от полки «Любовный роман».
В итоге родовая метафора воспринимается уже как рудимент, уступая место метафоре пищевой (гл. 9). Писательская кухня, новоиспечённый роман, сварганить бестселлер – теперь о литературе принято говорить такими словами. Тем же кулинарно-гастрономическим способом надлежит и писать книги, что отражается уже в названиях учебных пособий, например, «Как написать бестселлер: рецепт приготовления суперромана» Альберта Цукермана.
Квазипрофи
В новых культурных условиях возникают новые названия писателей – и, опять же, чаще безотносительно творчества, в привязке к внелитературным явлениям: лонг-листер и шорт-листер, нацбестовец и болыпекнижник, липкинцы и дубултовцы, болотный писатель и белоленточный писатель. В соцсети для профессионалов «Linkedin» можно встретить не менее выдающиеся самоназвания Людей Пишущих: свободный художник поэтических строк, писатель-шедеврист… Традиционные же определения (сочинитель, прозаик, стихотворец) воспринимаются уже как архаичные и приобретают иронический оттенок. Всё это очень показательно, поскольку в речи фиксируются изменения общественного сознания.
Наряду с новыми определениями писателей появляются и новые окололитературные профессии. И это тоже знаковая черта современности, буквально наводненной специалистами новейших профилей – аплоадер, нутрициолог, космохирург, мобилограф, юджин, актуарий, тренд-вотчер, фуд-стилист, IT-евангелист, персональный шопер, этичный хакер и даже специалист по порождению идей. Господа, вы уяснили? Это новые профессии. И, между прочим, некоторые из них вредные, за которые впору давать молоко, а лучше – дополнительные скидки на распродажах.
Так вот и писательство, словно дно корабля ракушками, обросло всякими смежными и параллельными видами деятельности. Литература оказалась в зоне паранормальных явлений. И уже не разобрать, где подлинное творчество (искусство), где квазитворчество (имитация), где околотворчество (прикладная практика), а где и вовсе фальшивка.
Один из самых востребованных ныне специалистов – гострайтер (англ. ghostwriter ← ghost – дух, тень + writer – писатель), наёмный сочинитель или обработчик исходного словесного сырья. В просторечии именуется литературным негром (англ. hackwriter), а вежливо эвфемистически – творческим помощником, литературным секретарём, художественным редактором. Гострайтерство – как не менее популярное сейчас суррогатное материнство: маститый литератор кидает семя романа, которое вынашивает коллективная матка наёмных писцов.
Однако литературные негры – всё же давнее явление. Гораздо интереснее новейшие окололитературные занятия. И нечего размахивать дипломами всяких там филфаков, выкрикивать названия каких-то литинститутов. Писательство – оно сегодня как аттракцион в парке развлечений: засунь голову в овальную дыру – обернёшься хошь поэтом, хошь прозаиком. Нынешний читатель самостоятельно овладевает писательскими специальностями, например, сочинитель отзывов на книги. В «Книжной премии Рунета» появились даже специальная номинация – «Лучший книжный блогер» и громкое звание – «Человек слова».
Среди повестей есть дети законнорождённые, с правильной родословной, которых авторы представляют открыто, с сияющим лицом, не омрачённым ничем; и есть среди них дети незаконнорождённые, самозванцы, приписываемые не тем, кто их породил, под презренной личиной, скрывающей их настоящее происхождение.Махмуд Теймур «У каждой повести – своя повесть!», 1958
Нет таланта писать про книги? Можно заделаться постером – агентом влияния в блогосфере, как высокопарно именуют людей, пишущих заказные отзывы о товарах и услугах. А что, здесь тоже вполне можно проявить творческие наклонности: использовать метафоры, подбирать яркие эпитеты, сочинять феерические истории шопинга. Правда, блеснуть удаётся немногим. Отзывы по большей части впечатляют банальностью («Изумительное сочетание простоты и стиля») или смешат всевозможными ошибками («Платье отлично подчёркивает грудную клетку»).
Всё сплочённее и ряды сторителлеров (англ. storytelling) – рассказчиков историй для решения деловых, творческих, психологических задач. Соединивший эстетику с прагматикой, приспособивший древнейший подход к новейшим условиям сторителлер – сказитель новейшей формации, этакий Баян с айфоном. В ход идут как готовые притчи, легенды, сказки, так и реальные жизненные случаи, и самостоятельно придуманные сюжеты.
Для упорядочения и повышения эффективности сторителлинга разрабатываются сценарные матрицы, понятийные таблицы, литературные клише, создаются классификации типовых персонажей, специализированные перечни тропов и фигур речи. То есть всё серьёзно, а не просто «ля-ля». Ещё в 2003 году возникло русскоязычное интернет-сообщество «Narratoria», а в 2012-м в Екатеринбурге открылась «Первая Российская школа сторителлинга».
Тем, кто предпочитает чтению письмо, можно попробовать себя в качестве рерайтера (англ. rewriting – переписывание) – переработчика чужих текстов с изменением формы изложения при сохранении фактологии. Иногда рерайтеров именуют также контент-писателями. Рерайтинг широко применяется для распространения сообщений информагентств и для наполнения веб-сайтов информационными материалами, актуальными новостями. Основные приёмы: перефразирование, синонимические замены, перевод прямой речи в косвенную, переструктурирование абзацев, изменение грамматического строя предложений. Здесь перинатальная метафора сопрягается с медицинской. Рерайтинг подобен косметической операции над исходным текстом: чик-чик – и нате вам новое личико.
В. Фаворский «Боян вещий» (1950)
…Сменилась и профессия: крякл, а именно – цкшеук. Шершавое, занозистое слово было неуклюжей русификацией английского writer. Каждый удачный мыслетекст выводил цкшеука на следующий уровень.Виктор Пелевин «Любовь к трём цукербринам», 2014
Можно и вообще ничего не писать, а просто попросить себе в подарок писательскую карьеру от богатого покровителя. Или приобрести телефон «Vertu» с корпусом из драгоценного металла, украшенным бриллиантами, сапфирами и рубинами – и получить от компании-производителя именное «удостоверение писателя», предложение «вписать свою главу в книгу Vertu» и стать героем литературного произведения. Стиль и жанр – на выбор: от мелодрамы до приключенческого романа.
Букнеймеры и библиомены
Дальше есть соблазн удариться в занимательную футурологию – смоделировать окололитературные профессии будущего. Причём многие фантазии весьма легко и скоро могут стать реальностью. Скажем, автописатель, или киберлитератор – разработчик произведений по технологиям и алгоритмам автоматической генерации текстов.
Подобными экспериментами уже увлеклись западные учёные, в частности, профессор экономики Филип Паркер, запатентовавший компьютерную программу создания книги за 20 минут. В настоящее время интернет-магазин «Amazon» предлагает почти 116 тысяч (!) изданий этого автора. А российский издательский холдинг ACT выпустил книгу «Настоящая любовь. Идеальный роман», представленный как «первая книга, написанная компьютером». Да, теперь рожают даже машины. А что вы хотите? Недавно вот в Японии праздновали свадьбу роботов. Вполне логично предположить, что вскоре следует ожидать от них потомства.
Герой романа Юстейна Гордера «Дочь циркача» (2001) – литературный фабрикант, продавец книжных сюжетов.
В романе Джаспера Ффорде «Дело Джен, или Эйра немилосердия» (2001) действует агент литературной полиции, которая ловит преступников, покушающихся на литературных персонажей.
Герой романа Марии Галиной «Медведки» (2011) пишет на заказ произведения, оказывающие терапевтическое воздействие на клиентов, избавляя их от психологических комплексов и душевных страданий.
Вероятно также появление специальности литдизайнер – разработчик окололитературной продукции. Такая специальность фактически уже существует, только пока не получила официальной фиксации. Продвинутые «креативные бюро» выпускают уже упоминавшиеся антибуки; блокноты, тетради, ежедневники, стилизованные хошь под томик «Записок сумасшедшего», хошь под трактат «О пользе лени»; брошки с изображениями писателей – Достоевского, Маяковского, Довлатова; в год литературы фабрикой «Красный октябрь» была выпущена серия конфет с портретами Кафки, Бродского, Хармса…
Ещё можно прогнозировать профессию библиомен – организатор культмассовых акций и досуговьгх мероприятий, связанных с читательскими практиками (по аналогии с «шоумен»). Начиная организацией автограф-сессий и курированием передвижных библиотек – заканчивая проведением книжных балов, читательских марафонов, библиокроссов и прочих либмобов.
Не за горами и приход профессиональных мастридеров – составителей рекомендательных списков литературы для разных читательских групп (школьники, домохозяйки, бизнесмены) и разных случаев («когда грустно», «на сон грядущий», «накануне свидания»). Будут также сформированы «профессиональные» перечни книг – для тех же нутрициологов, космохирургов, аплоадеров. Фуд-стилистов обяжут читать про державинскую «шекснинску стерлядь золотую», а юджинов заставят сдавать экзамен по творчеству Гоголя…
В отдалённое будущее заглядывать трудно, но пофантазировать тоже не грех. Какие окололитературные специальности вскоре могут стать востребованными и модными? Букнеймер – изобретатель названий книг и издательских серий. Антибукер (или букиллер) – специалист по разрушению писательских репутаций, профессиональный книгоубийца. Библиольфактор – эксперт, оценивающий премиальные шансы книги по запаху обложки и типографского шрифта.
Фантазировать можно и в обратном, ретроспективном направлении. Так, в социальной рекламной кампании «Время Ч» от агентства «Leo Burnett Moscow» (2009) обыгрывались возможные профессии литературных классиков. В газетах и журналах разместили «визитки» писателей, предлагающих разного рода услуги: Шекспир – «инспектор по делам несовершеннолетних»; Гёте – «консультант по продажам нематериальных активов»; Лермонтов – «инструктор по пулевой стрельбе»; Гоголь – «криптозоолог»; Достоевский – «психоаналитик»; Толстой – «конфликтолог»… Показательно, что акция проводилась по заказу Федерального Агентства по печати и массовым коммуникациям. Очередное подтверждение тезиса о том, что в современных условиях «просто» литераторы, как и «просто» книги (гл. 2) уже архаичны и неинтересны – они нуждаются в культурном обновленчестве.
И если серьёзно – без юмора и фантазий, то профессий сегодня всё больше, а подлинности всё меньше. Профи-хлестаковщина. Всё дальше от правды, от смысла, от первородства. Это тоже характерная примета пост-одичания (см. Предисловие). Аналогично понятию информационный шум пора ввести понятие семантический туман. Главное не быть, а слыть.
Занимательное стихоплюйство
Помимо окололитературных занятий, современность вызвала к жизни новые способы создания текстов. Как верно заметил в эссе «Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости» немецкий теоретик культуры Вальтер Беньямин, «в основании литературного мастерства лежит отныне не специальное образование, но многообразие техник, оно в известном смысле становится общим достоянием». Применяя техники, каждый может создавать тексты, заниматься сочинительством.
К техникам логично приписать приставку «пара-», которая указывает на их условную и опосредованную причастность к подлинному творчеству. Большинство из них в лучшем случае – «около» Литературы, а в худшем – «вне».
Наиболее прогрессивные техники – компьютерные. Софт для писателей представлен множеством программ и цифровых сервисов. Назовём лишь некоторые самые известные и востребованные. Так, программа yWriter позволяет разбивать произведение на главы и сцены, добавлять персонажей, вносить комментарии. CELTX позволяет помимо текстов работать с графикой, аудио, видео. RHYMES подбирает рифмы на основе множества словарей. XMind – сервис для составления ментальных карт для наглядного изображения и пошагового воплощения идей. Liquid Story Binder ХЕ, Scrivener – текстовые редакторы с функциями заметок, шаблонов сюжетных зарисовок, создания резервных копий книг. Dramatica Pro – программа для конструирования сюжетных линий, анализа отдельных эпизодов, редактирования характеристик героев.
Ж. Гранвиль «Мастерская» (1844)
С помощью программного обеспечения можно вообще автоматически сгенерировать целые произведения, которые получили собирательно-обобщённое название кибер-литература (кибература). Один из первых отечественных опытов – простенькая программка «Стихоплюй» (1991), содержащая базу слов с указанием ударных и безударных слогов и возможностей рифмовки. А ещё через десять лет Сергеем Тетериным был создан уже технически более сложный проект «Кибер-Пушкин: стихи из машины». В компьютер были заложены размер стиха, правила рифмовки и лучшие образцы русской поэзии. «Кибер-Пушкин» прогремел в австрийском «Museumsquartier», был представлен в Третьяковке, красовался в Эрмитаже. Публика восторгалась тетеринской изобретательностью, но читать творения машинного «поэта» не рвалась.
Массовое распространение в России компьютерное сочинительство получило в 2008 году – после создания упомянутого романа «Настоящая любовь» программой «PC Writer 1.0», база данных которой содержала тексты 17 писателей, а за основу была взята «Анна Каренина». По свидетельству разработчиков, на сочинение опуса машине понадобилось лишь три дня, и последующая литературная правка была минимальной. Плюясь от злости, Толстой босиком ушёл из Ясной поляны скитаться по бескрайним просторам Сети…
Помимо электронных помогалок, нет отбоя и от живых помощников, гордо именующих себя «литературными наставниками», дающих мастер-классы, ведущих курсы творческого письма (англ. creative writing), выпускающих практические руководства. Пособия по написанию текстов самых разных жанров – стихи и проза, театральные и киносценарии, деловые письма и создание афоризмов – заполонили российский рынок ещё с конца 1980-х. Что ни год – то новое издание, оригинальное либо переводное. «Как стать писателем и заработать миллион», «52 способа написать бестселлер», «Искусство беллетристики», «Гениальность на заказ»…
В 2013 году Московская городская организация Союза писателей России, Союз писателей-переводчиков и Лига писателей Евразии запустили образовательный курс коммерческой литературы. Задача: «за шесть месяцев сделать из новичка востребованного писателя, сотрудничающего с крупнейшими издательствами России». Ни больше ни меньше!
В молодости литература пламенна и вдохновенна, в зрелости – могуча и величественна, на склоне лет – серьёзна и возвышенна, а под конец наступает пора, когда дряхлая, немощная, выжившая из ума, она меняется до неузнаваемости. Тщетно искусная рука пытается с помощью новейших румян возвратить ей молодость, тщетно стремится вернуть упругость её дряблым мускулам – слишком поздно, ничто уже не поможет отжившей свой век литературе, и она рухнет под тяжестью варварских побрякушек, которые идут ей не на пользу, а во вред.Шарль Нодье «Вопросы литературной законности», 1812
Для самостоятельного овладения писательским мастерством предлагается использовать къюбинг (англ. cubing) – генерирование отдельных идей и целых текстов путём изменения фокуса внимания и преодоления стереотипов мышления. Для тренировки надо выбрать предмет со сложной топологией (игрушку, чашку, статуэтку) и как можно более полно и подробно описать его качества, свойства, особенности, возможности применения, а также возникающие ассоциации, мнения, оценки. Затем – повернуть предмет на 90° и снова описать, не дублируя ответы. Процедура кьюбинга предполагает описание вещи с каждой грани гипотетического куба – в шести ракурсах (отсюда название). Аналогичные операции проводятся при создании целостных текстов: необходимо представить минимум шесть разных точек зрения при развёртывании какой-либо темы, идеи, концепции, тем самым генерируя локальное «информационное поле».
Назвать кьюбинг новым словом в создании новых слов вряд ли возможно. Ещё в классических учебниках риторики было упражнение: описать яблоко с использованием речемыслительных моделей – топов, или «общих мест» (род и вид, часть и целое, причина и следствие, etc.).
Для натур романтических, не приемлющих рационализации творчества, есть не менее модная нынче техника фрирайтинг – выработка сочинительских навыков с помощью спонтанного произвольного безостановочного письма. В буквальном переводе с английского freewriting означает «свободное письмо». Возможные русскоязычные синонимы – простописание, вольное самовысказывание. В результате, как уверяют специалисты, возникает временная блокировка критического мышления (т. н. «внутреннего цензора»), происходит преодоление эмоциональных барьеров, информационных помех, высвобождение творческих ресурсов.
Д. Н. Ходовецкий «Мозг художника» (1792)
Психофизиология фрирайтинга обоснована в теории психоанализа и активно популяризируется зарубежными практическими психологами. Главные адепты и пропагандисты – Джулия Кэмерон, Питер Элбоу, Марк Леви. В России последних лет фрирайтинг набирает популярность у начинающих писателей, блогеров, журналистов, пиарщиков.
В 1773 году швейцарский мастер Пьер Жаке Дро создал автомат «Пишущий мальчик» из 6 тысяч изготовленных вручную миниатюрных деталей. Невероятно сложный даже для современности механизм – в виде сидящей за столом фигуры пятилетнего ребёнка с гусиным пером в руках – позволял написать текст объёмом до 40 символов. В процессе работы автомат поворачивал голову, двигал глазами, промокал чернила, выбрасывал лист и снова писал…
Фрирайтинг также на поверку не отличается ни новизной, ни оригинальностью. Те или иные его аналоги обнаруживаются в целом ряде давно известных практик: «автоматическом письме» Андре Бретона, «потоке сознания» Джеймса Джойса, творческих экспериментах Сэмюэла Беккета, опытах бредогенерации (например, знаменитая задача-вопрос Льюиса Кэрролла «Что общего между вороном и столом?»). Приёмы фрирайтинга реконструируются также из черновых рукописей, записных книжек, писем, дневников писателей-классиков – Гюго, Бальзака, Франса, Гоголя, Достоевского.
Как-то раз Владимир Сологуб посетовал: «Не пишется». Николай Гоголь на это ответил: «А вы всё-таки пишите… Возьмите хорошенькое перышко, хорошенько его очините, положите перед собой лист бумаги и начните таким образом: „мне сегодня что-то не пишется“. Напишите это много раз кряду, и вдруг вам придёт хорошая мысль в голову». Ну чем не фрирайтинг?
Как относиться к формализованным процедурам и специальным технологиям писательства? Ответ неоднозначен. Конечно, можно получить вполне качественный оригинальный текст. Ведь все тексты, грубо говоря, «пальцем деланы». Главное не способ создания, а способности создателя. Но если таковых не имеется либо автор ленив и тороплив – получаются уродливые тексты-гомункулы и пустотелые книги-куклы.
Писательский труд определяется здесь не перинатальной и даже не кулинарной, а технической метафорой. Такие тексты не вынашиваются и не рождаются, но конструируются, кроятся, вытачиваются, склеиваются и т. п. Это не организмы, а механизмы или – ещё точнее – электроприборы, работающие от розетки маркетинга на переменном токе потребительского спроса. Напоминает спрогнозированную в фантастическом романе Юрия Никитина «Великий маг» импатику – литературу будущего: гибрид собственно литературы, компьютерной игры и кинофильма, основанный на новых элементарных устойчивых образах – «импах».
Авторы квазипроизведений вполне способны на художественный вымысел, но не способны на творческое изобретение. Как вращение калейдоскопа лишь меняет конфигурацию заложенных в него элементов, но не создаёт принципиально новых узоров. Синтез подменяется эклектикой. А ещё – включением в художественный текст инородных элементов вроде уже упоминавшихся (гл. 11) пасхалок, продакт-плейсмента и др.
Подобные внелитературные элементы существовали в литературе и прежде, но лишь как единичные феномены, а сейчас уже стали «общим местом» современной (особенно жанровой) прозы. Это напоминает знаменитый ужастик «Чужие», в котором человеческие тела заселяются иноприродными формами жизни (ксеноморфами). Аналогично и в книгах заводится текстовый alien, «чужой» – а читатель только и ждёт, когда же и где он вылезет. Ну и пусть это противоестественно, несерьёзно, «попсово» – зато интересно и увлекательно.
При этом у читателя притупляется инстинкт подлинности – и он постепенно привыкает жить в мире книг-подменёнышей, в пространстве поделок и подделок. Как Натаниэль из «Песочного человека» Гофмана или наследник Тутти из «Трёх толстяков» не отличали технически совершенную куклу от живого существа. Ксеноморфизм – заметная черта современной литературы, но для всех участников литпроцесса (писателей, читателей, издателей) она существует не как проблема, а как данность. Press any key to continue.
Ф. Симм «Вагнер и Мефистофель за созданием Гомункула» (1899)
Homunculus (лат. «человечек») – придуманное знаменитым немецким врачом Парацельсом название искусственного человека, которого можно создать лабораторным путём
Книжный киднеппинг
«Всякая книга должна иметь свой естественный рост, как дитя… Честная женщина не рожает своего ребёнка до истечения девяти месяцев», – заметил ещё Генрих Гейне. И вроде бы это аксиома. Но вот парадокс: аналогично общемировому росту случаев применения кесарева сечения и суррогатного материнства растёт и число писателей, ничуть не возражающих против искусственных мер появления на свет их произведений.
Некоторые не то что открыто, но горделиво признаются в том, что работают теми же постерами, наёмными сочинителями, «техническими писателями», и даже широко рекламируют свои услуги. Многие легко соглашаются вносить в свои тексты изменения и перепланировки в угоду массовым вкусам и издательским запросам. Современный автор как никогда более сервилен по отношению к властителям книжной индустрии.
Не менее заметная, только нелегальная и насильственная практика отчуждения текста от автора – неавторизованное распространение цифрового контента, или, попросту говоря, пиратство (гл. 10). Увещевания, угрозы, просветительские акции оказываются здесь беспомощны и малоэффективны – слишком велик нынешний масштаб интеллектуального воровства и слишком просты способы бесконтрольного копирования материалов. Между тем, взгляд на информационное пиратство сквозь призму той же родовой метафоры срывает с него все романтические и псевдофилософские покровы, обнажает всю его порочность и постыдность.
По сути, пиратство – тот же киднеппинг. И ни один нормальный человек не посмеет утверждать, что кража детей не преступление. Причём тут уже совершенно не важно, наживается ли автор на своём детище, получает ли какие-то дивиденды от написанного – все контраргументы нивелируются запретом на воровство. Особо заметим: на воровство того, что не добыто извне, а является «плотью от плоти».
К тому же, пиратство – это насильственная стерилизация. Пираты убивают будущих писателей и завтрашние романы, потому что не позволяют капитализировать творческие усилия, душат зародыши новых произведений. Посягательство на авторское право – прямое ущемление родительских прав.
Идентификация реборна
Аналогично отчуждению текста от автора происходит отчуждение книги от её содержания. Это очень заметно уже по внешнему виду пелёнок… то есть обложек, напоминающих товарные упаковки. Яркие конвертики новорождённых романов пестрят писательскими регалиями и наградами, взаимными комплиментами коллег по цеху и хвалебными отзывами критиков. Роль нежных атласных ленточек выполняют бул-марки с рекламой издательских «роддомов».
Существенно меняется и облик аннотаций: они всё больше отражают не содержание написанного, а фиксируют сам факт появления книги. Хотите узнать, какие события легли в основу фильма? Читайте роман]; Этим произведением знаменитый автор прерывает двухлетнее молчание; Десятки миллионов читателей в сорока странах мира плачут, смеются, надеются и верят… Подобные формулировки готовят читателя не к погружению в текст, а к обсуждению очередного события.
Карикатура «Великан и пигмеи. Лев Толстой и современные писатели» (1903)
И здесь же – очередное проявление постэстетики с её тотальной вторичностью и бесконечным самокопированием культурных форм: российские авторы сейчас чаще всего сами сочиняют аннотации для своих книг, плюс ещё на обложку помещается парочка «ударных» цитат из произведения. Вообразим опять-таки Льва Толстого, пишущего автоаннотацию «Войны и мира» и возможные рекламные фразы для первого издания: «Новый блокбастер от автора культовой трилогии „Детство – Отрочество – Юность“»; «Война и мир – вечные двигатели судьбы»; «Надо любить, надо прощать… Любовь – только она побеждает смерть!». М-да…
Жанр аннотации мутирует в гибрид новостной заметки и агитационной листовки. И это так же двусмысленно, как размещать рекламу на конверте с новорождённым. Читающая публика, желает она того или нет, автоматически превращается в сообщество библиоскопов.
Возникает и другая, более выразительная и жёсткая аналогия. Популярность столь модных нынче псевдокниг, антибук, партворков и всевозможных изделий, имитирующих внешнюю форму книги, подобна моде на искусственных детей – реберной (от англ. reborn – возрождённый). Всё чаще на улицах европейских городов, а с недавних пор и у нас, можно встретить женщин с запелёнатой куклой вместо живого младенца. Реборны внешне очень жизнеподобны и не сразу отличимы от настоящих детей. Проблема лишь в том, что это феномен узкой субкультуры, а овеществление книг – явление массовой культуры.
Отчуждение текста от его содержания происходит и на уровне обыденного представления о литературном творчестве. Сочинительство воспринимается не как явление таланта, но как атрибут успешности и способ публичной самопрезентации. Псевдолитераторы – бизнесмены и политики, юристы и военные, певцы и спортсмены, модельеры и фотомодели – пишут псевдопрозу. Попсовые персоны пестуют литературных пупсов, финансово упитанных и упивающихся мнимой славой (далее в гл. 21).
И всё это тоже насквозь пронизано перинатальной метафорой. Например, выход первой книги стилиста Сергея Зверева сопровождался газетным заголовком «Звезда в шоке родила в муках». Причём неважно, чего здесь больше – иронии или эпатажа. Значимо и показательно другое: книга прошла тот же путь в культуре, что и автомобиль, из средства передвижения превратившийся в атрибут престижа.
Литературные клоны на ярмарке тщеславия
Десакрализация литературного творчества опрокинула на 90° отношение читателя к автору и тексту – обрушив вертикаль авторитета. Самая популярная претензия современного читателя: «Много букаф!». Длинно, сложно, неинтересно.
Попутно обнаружилось, что ещё больше, чем к издателю, нынешний писатель сервилен к читателю. Если раньше была проблема носителя текста, то сейчас обострилась проблема адресата. Обнародовать литературное творчество нынче легче лёгкого. Можно разместить произведение в интернете (ср. с практикой бэби-боксов), можно издать бумажную книгу на собственные средства (по аналогии с платными родами).
Наконец, можно делать и продвигать книги полностью самостоятельно (ср. не менее популярные сейчас домашние роды). В российский обиход вошло американское словосочетание вэнити паблишинг (vanity publishing – букв, «публикация тщеславия») – полная либо частичная печать за авторский счёт. Понятие произошло от распространённого представления о преувеличении литераторами своих способностей и жажде славы.
Другое дело – аудитория, ей ведь не всучишь насильно своё детище. Усыновляя книги – принимая их в семью уже прочитанных произведений, читатель берёт лишь те, что соответствуют его вкусам, ожиданиям, потребностям. Став товаром, литература в целом сделалась такой, какой её хочет видеть потребитель.
Публика и издатели обычно единодушны и весьма скромны в своих претензиях. От автора удачной комедии они ожидают новых удачных комедий. От сочинителя романа из сельской жизни – таких же романов, от автора книги о Гёте – новых книг всё о нём, о Гёте.Герман Гессе«О писательской профессии», 1926
Кроме того, одно из главных требований читательской аудитории – бесперебойность товарных поставок. В такой ситуации писатель приговорён к бесконечным самоповторам. Так биология вновь подменяется технологией: рождение текста замещается клонированием. Множатся римейки и нескончаемые «продолжения продолжений»: сиквелы, триквелы, квадриквелы… Дурная бесконечность. Вместо литературной карты – литературная калька.
Параллельная тенденция – создание глубоко вторичных текстов, копирующих узнаваемые содержательные, композиционные, стилевые элементы популярных произведений. В этом значении понятие литературный клон стало уже почти термином, вошло в издательско-писательский обиход. Яркие примеры – проект «Марина Воронцова» (ср. романы Дарьи Донцовой); проект «А. Бакунин» (ср. творчество Георгия Чхартишвили под псевдонимом Борис Акунин); проект «Е. Милкова» (ср. книги Марии Семёновой); издания, выпущенные под псевдонимами «Оксана НеРобкая» (подражание Оксане Робски), «Анхело де Кутиньо» (подражание Паоло Коэльо).
Здесь происходит та же замена родовой метафоры на техническую: идеи не изобретаются, сюжеты не развиваются из авторского замысла, а воспроизводятся по готовым образцам, штампуются и тиражируются конвейерным способом. В этом сегменте литературного пространства часто трудятся литературные подёнщики, вежливо именуемые коммерческими беллетристами. Одни из них являются вольными авторами, которые подписывают тексты своими именами и самостоятельно предлагают издателям, другие становятся уже упомянутыми литературными неграми.
Проблемы творческой свободы и качества произведений в данном случае либо вообще не актуальны, либо решаемы путём компромисса: одни книги пишутся для заработка, другие «для души». Но в производственно-потребительский процесс включаются решительно все: и независимые художники, и литературные подёнщики, и наёмные сочинители. И если раньше профессиональные разговоры вращались всё же преимущественно вокруг самого творчества, то сегодня больше обсуждаются рейтинги, статусы, тиражи, гонорары… Ревностно отслеживая отклики в прессе, подсчитывая «лайки» в соцсетях, сравнивая позиции в топах продаж, авторы напоминают мамочек, кичащихся друг перед другом успехами и достижениями чад: чьи косы гуще, кто какую олимпиаду выиграл, у кого больше пятёрок в дневнике.
* * *
Современный писатель оказался в неоднозначной и двойственной ситуации. С одной стороны, он лишился ореола оракула, звания демиурга, эполет культурного предводителя и прочих регалий, которыми ранее наделялся Человек Пишущий. Гермес пришпорил Пегаса и отправил в стойло. С другой стороны, писатель обрёл соответствие актуальным тенденциям, органично встроился в систему потребительской культуры. Из цеха мастеров перешёл в корпорацию менеджеров. В условиях выбора «между клеймом и ярмом» был сделан выбор в пользу «ярма», правда не слишком обременительного и даже довольно приятного.
А раз так – значит тужьтесь, уважаемые, тужьтесь! Да пребудет ваша матка в тонусе. Да повысится проходимость родовых путей. Да минует плоды ваши тугое обвитие пуповины.
Назад: Часть III. Литературное творчество: зоны аномалий
Дальше: Глава 14. «Краса црасот сломала член…». Эволюции графомании
