Книга: Время библиоскопов. Современность в зеркале книжной культуры
Назад: Часть II. Писатель и читатель: счастливы вместе?
Дальше: Глава 9. Книга на завтра(к). Литератора в зеркале пищевой метафоры
Глава 8. Чтение в Формате Web 2.0. Стратегии и пра^ти^и
Сколько читателей, столько и способов чтения. Варианты бесконечны.Джон Леббок «Гимн книгам»
А русский читатель в самом деле – сила тёмная, стихийная, неожиданно прихотливая.Дмитрий Мережковский
«О причинах упадка и о новых течениях современной русской литературы»
Каждая эпоха по-своему обращается с литературой, имеет свои читательские практики, создаёт свой образ Читателя. Наиболее заметно и очевидно это стало в эпоху Web 2.0, когда интернет-пространство наполнилось контентом рядовых пользователей, настал звёздный час Википедии, социальных сетей, блогов, сервисов файлообмена.
Основные принципы Web 2.0 как методики проектирования виртуальных систем и как современного стандарта организации сетевых ресурсов: личное участие в коммуникации её рядовых участников, декларирование «социальности» и открытости, прозрачность границ приватности и публичности, рост интерактивности и клиентоориентированности, повышение значимости юзабилити (удобства использования и применения чего-либо), возможность использования индивидуальных настроек и оптимизации персональных ресурсов.
По мнению многих экспертов, по сравнению с прежней модификацией Сети, форматом Web 1.0, нынче мало что изменилось технически, но произошли существенные изменения социальных, культурных, поведенческих стратегий. Экстраполяция принципов Web 2.0 в сферу литературного творчества позволяет увидеть: сегодня жизнеспособность Книги как никогда более зависит от Читателя, который из потребителя смыслов превратился в их активного производителя.
В системе Web 1.0 лидерами коммуникативных процессов были по большей части профессионалы. Сейчас частное мнение возобладало над официальным – и процессами «рулят» обыкновенные «юзеры». В области литературы это рядовые читатели во всём многообразии их типажей, интересов и устремлений.
Посмотрим же, каковы они – наши современные читатели, как складываются их отношения с книгами и авторами, что можно узнать о современном мире из читательских суждений и отзывов.
Десять способов самовыражения
Раньше писатель писал – читатель читал. Сейчас писатель пишет – читатель самовыражается. Стандарт Web 2.0 обозначил актуальную тенденцию: литературное произведение сделалось одновременно инструментом и материалом для читательского самовыражения.
О. Бёрдсли «Библиотека Пьеро» (1896)
Интернет дал своим пользователям массу новых возможностей говорить о книгах.
• Публикации в официальных сетевых изданиях («Топос», «Воздух», «Частный корреспондент», «Новая реальность», «Свободная пресса», «AnterraTypa», «Colta» и мн. др.).
• Размещение читательских отзывов на сайтах издательств, литературных интернет-порталах, в коллективных блогах о литературе («Книголюб», «Книгозавр», «Пергам», «Литературная галактика», «Лаборатория фантастики», «Изба-Читальня», «Что читать?», «Bibla», «Bfeed», «BookRiver», «Bookriot», «Librissimo»); в социальных сетях книголюбов («LiveLib», «Bookmate», «BookMix», «X-libris», «Readrate», «Моя библиотека»); на сайтах авторскихрецензий («Рецензент», «Живая книга»).
• Заполнение рубрик «Отзывы», «Рецензии», «Мнения» в читательских интернет-клубах, виртуальных библиотеках («Флибуста», «Либрусек», «Буквавед»).
• Участие в веб-конференциях, тематических форумах, работе рекомендательных сервисов («Имхонет», «Обзограф», «Two-books»).
• Выступление в сетевых фан-клубах писателей и в комьюнити поклонников отдельных произведений (например, «Андрей Рубанов – лучший современный российский писатель», «Гришковецрулит!», «Группа имени Татьяны Толстой», «Книгам Акунина – респект», «Метро 2033: выхода нет»).
• Общение с писателями напрямую на их персональных сайтах и личных страницах соцсетей («Фейсбук», «Вконтакте», «Живой Журнал»).
• Выпуск собственного электронного журнала или альманаха (вроде «Лебедя» Валерия Лебедева или «Контрапункта» Михаила Володина).
• Создание индивидуальных литературно-критических интернет-проектов (по аналогии со «Словесностью» Евгения Горного или «Курицын-weekly» Вячеслава Курицына).
• Разработка персонального специализированного сайта (англ. standalone blog) и размещение на нём материалов литературной тематики.
• Буктубинг (англ. booktuber = book – книга + tube – канал) – создание персонального видеоканала в интернете. Книгоблогеры высказываются на актуальные литературные темы, пересказывают содержание произведений, выступают с отзывами и советами, представляют рекомендательные списки книг, делятся впечатлениями о прочитанном в формате видео-отчёта, обзора или комментария.
Привет от Миранды Пристли
Расширение возможностей писать о литературе приводит читателя к желанию делать литературу. Причём любопытно, что эта тенденция прогнозировалась ещё лет сто назад, только тогда никто и представить не мог, каких масштабов достигнет творчество нынешних книгочеев.
Придёт, наконец, эпоха, когда читатель, окончательно не удовлетворённый былой пассивностью, сам возьмётся за перо. ‹…› Они сами хотят творить, и если не хватает воображения, на помощь придёт читательская память и искусство комбинации, приобретаемое посредством упражнений и иногда развиваемое настолько, что мы с трудом отличим их от природных настоящих писателей. Такие читатели-авторы чаще всего являются на закате больших литературных и исторических эпох.Александр Белецкий. «06 одной из очередных задач историко-литературной науки», 1922
Спрашивается, почему читатель стремится стать писателем? Да потому же, почему люди рвутся во власть, в мир моды, на телеэкраны. В кинофильме «Дьявол носит Prada» акула фэшн-журналистики Миранда Пристли на вопрос, зачем молоденькие девушки горят желанием попасть в глянцевые издания, отвечает очень просто: «Все этого хотят».
К тому же, кажется, будто всё это очень легко: вещать о политике, дефилировать на подиуме, сидеть в «ящике», ну и книжки писать. Одной известной нашей детективщице приписывают следующее суждение: «Если вы прочитали 99 детективов, то сотый можете написать сами». И вот читатель ступает на территорию писателя…
Кто-то, как увидим далее, ограничивается прогулкой по окрестностям – путешествует по местам действия любимых книг, рисует любительские иллюстрации, снимает ролики. Кто-то претендует на соавторство, участвуя в создании произведения. Здесь два основных варианта: виртуальная творческая лаборатория (писатель выкладывает фрагменты романа для открытого коллективного обсуждения) и читательское голосование. Например, роман Дарьи Донцовой «Британец китайского производства» был начат как проект под названием «Народный детектив. Закрути роман с Донцовой». Давались завязка сюжета и три варианта его развития – читателям предлагалось выбрать лучший.
Наконец, кое-кто проникает и в сами писательские покои – начинает сочинять пародии, создавать комиксы, писать фанфики (вторичные любительские произведения на основе известных, популярных). Здесь происходит перераспределение ролей: фикрайтер бросает наживку автору исходного текста, заставляя интересоваться своим творчеством. Писатель и читатель меняются местами.
Изначально фан-арт был распространён преимущественно среди почитателей фантастики и фэнтези: Джона Толкина, Джоан Роулинг, Роджера Желязны, братьев Стругацких, Сергея Лукьяненко, Ника Перумова… Сейчас любительское творчество осваивает уже территорию интеллектуальной прозы. Так, активно иллюстрируются поклонниками произведения Виктора Пелевина, читательскими путешествиями славятся романы Алексея Иванова «Сердце пармы» (проводится также одноимённый фестиваль) и «Золото бунта» (по его топологии есть даже специальный сайт).
Ж. Гранвиль «Рыбалка» (1844)
Популярны квест-туризм и ролевые игры по книгам как «реальные» продолжения вымышленных сюжетов. Нынешнее литературное изобилие позволяет увлечённому читателю выбирать между постоянным членством в каком-либо сообществе (фэндоме) ролевиков и участием в отдельных акциях – например, приключенческих играх по циклу «Дозоры» Сергея Лукьяненко, сериям «Мефодий Буслаев» Дмитрия Емца, «Метро 2033» Дмитрия Глуховского, роману «Псоглавцы» Алексея Иванова. Есть сообщества, объединённые вокруг ретро-романов, например интернет-комьюнити «Люди Книги», посвященное книге Александры Бруштейн «Дорога уходит в даль…». Здесь синтезируются квест-туризм (путешествия по местам действия книги), литературное расследование (поиск родных и друзей писательницы), картографирование (составление литературного путеводителя), архивная работа (изучение документов о реалиях описанной в произведении эпохи, создание коллективного комментария).
К квест-туризму и литературным путешествиям примыкают растянутые во времени ролевые игры «живого действия» (РИЖД) – посещения мест действия книг, организованные по специальному сценарию. Если раньше такие поездки ограничивались литературными музеями и памятниками писателям, то сейчас на пике моды «вживание» читателя в персонажа и воспроизведение сюжетных коллизий в личном опыте. По сути, литературный турист – это современная реинкарнация Дон Кихота. Как герой Сервантеса воображал себя странствующим рыцарем и следовал путём рыцарского повествования – так современный читатель воспроизводит рассказанную писателем историю, отождествляя себя с литературным героем.
Вспомним здесь уже не раз упомянутые книжные флешмобы, буккроссинг, самодеятельное буктрейлерство. Эти околочитательские практики получают официальный статус и приобретают массовый размах. Литературные акции охватывают десятки российских городов и вовлекают тысячи участников. Такие способы освоения литературных текстов, опять же, полностью соответствуют логике и эстетике Web 2.0. Читатель становится социальным «протезом» произведения и, одновременно, биологическим механизмом его встраивания в современную культуру. В этом смысле читательское самовыражение оказывается продуктивным и полезным. Но параллельно проявляется и негатив: околочитательские практики представляют Книгу как продукт для потребления, литературный процесс – как товарообмен на рынке культуры.
В нынешнем социокультурном формате чтение трансформируется в некое физическое действие, превращается в набор механических манипуляций с книгами. Аналогично действуют дизайнер – сооружая инсталляцию из печатных томов, бук-карвер – высекая узоры на книжных корешках, мастер граффити – украшая стену литературной цитатой. Так происходит постепенное, но последовательное овеществление литературы и её отчуждение от читателя.
Комплекс Мизери
Вряд ли для кого-то секрет, что глубокое и всестороннее понимание прочитанного доступно лишь избранному меньшинству. В реальности же чтению предаётся неизбранное большинство – вот о нём-то и пойдёт речь далее.
К настоящему моменту сформировалось несколько основных стратегий читательского поведения и соответствующих типов читателей:
• «подобострастная» (читатель-фанат);
• «коллекционистская» (читатель-библиофил);
• «полемическая» (читатель-спорщик);
А. Ментцель. Читающая дама у камина (1850)
• «обличительная» (читатель-прокурор);
• «уничижительная» (читатель-экзекутор);
• «дидактическая» (читатель-учитель);
• «редакторская» (читатель-корректор). Рассмотрим каждую и проиллюстрируем реальными примерами с веб-сайтов, литературных порталов, из блогов и форумов. Грамматика и стилистика оригиналов полностью сохранены.
Подобострастная схема поведения характерна для читающего идеалиста-максималиста, в пределе – ярого поклонника, «фаната» того или иного автора либо жанра.
Я счастлива, что у нашей Литературы есть Захар Прилепин!
Елизаров молодец, читается взахлёб без отрыва, что рассказы, что романы.
С Александра Нличевского начался мой пристальный интерес крусской литературе.
Слаповский – всегда гарантия качественной речи, хорошего русского языка и лукавого текста.
Павел Крусанов – это идеальная кандидатура дляраскрутки европейского бренда.
Подобные отзывы порой смахивают на агитки, создавая впечатление заказных.
Читайте, получите гарантированное удовольствие]
Рекомендую для чтения мужской составляющей LL однозначно. Книгу в любимые, автора в поиск и скачивание]
Настоятельно рекомендую пишущей братии заглянуть в книжный и не пожалеть десятку червонцев.
Анонимность интернет-общения и непрерывное обновление страниц в формате Web 2.0 не позволяют достоверно установить и однозначно утверждать, какие отклики искренние, а какие являются ангажированными. Но факт остаётся фактом: у всякого достаточно известного автора нынче имеется не просто «свой» читатель, но читатель-пропагандист и популяризатор. Именно такому читателю современный писатель прежде всего обязан превращением своих идей и образов в мемы – единицы культурной информации, распространяемые с помощью речевых средств по принципу вирусного заражения. Например, уже вошли в широкий обиход, закрепились в публичных текстах и повседневном общении «оранус» Виктора Пелевина, «духлесс» Сергея Минаева, «пиксельное мышление» Алексея Иванова.
…С подачи писателя Алексея Иванова, ловко объясняющего многие социальные гримасы современной России, такое отношение к автомобилю можно назвать типичным примером так называемого «пиксельного мышления»…Андреи Ежов, журнал «За рулём», 2010
…Волнует ли теперь этих учительниц, какими эпитетами кроют их ученики?.. Или «пиксельное мышление» не способно построить простейшую причинно-следственную связь?..Елена Сафронова, журнал «Регла», 2011
…Интеллигенция – это… сословие, которое своим принципиальным отказом именно мыслить, своей узкой местечковой позицией, своим пиксельным мышлением, которое всё построено на нормативных реакциях, а не на осмыслении, системно приводило Россию к гибели.Михаил Леонтьев, журнал «Фома», 2011
…Мысль не может быть плоской, иначе это не мысль, а рефлекс. У писателя Алексея Иванова в книге «Блуда и Мудо» описано это явление и обозначено как «пиксельное мышление»…Юрий Оленев, журнал «Однако», 2012
Однако не стоит думать, будто из уст читателя-фаната звучат сплошь комплименты и панегирики. Нередко похвала строится по принципу: «Наконец-то ты, грязнуля, Мойдодыру угодил!» Жадно поглощая книгу за книгой, читатель превращается в интеллектуального гурмана, который всё пробует и пробует блюдо, но никак не находит искомого «совершенства» – сюжетного, идейного, стилевого.
Итог – разочарование: вроде бы всё хорошо, всё правильно, всё нравится, но «не ах!». Как верно сказал Андре Моруа, «почитание почти всегда кончается оскорблением того, кого почитали». Притом «почитали» здесь в обоих значениях – такой вот грустный каламбур.
Оценочный негатив чаще всего выражается через сопоставление ранее прочитайного с новым: «Это уже не тот писатель N., перу которого принадлежат такие-то романы». «Плохая книга хорошего писателя» – тоже очень популярная нынче формулировка. Идеализация автора сохраняется, но оборачивается упрёками: мол, ты же можешь, но не хочешь! В итоге писатель становится заложником читательских вкусов и частных мнений.
В пределе своего воплощения этот читательский тип соответствует Мизери – героине романа Стивена Кинга «Отчаяние», в котором рьяная поклонница известного сочинителя сначала спасает его от гибели, а затем полностью подчиняет своей власти.
Друзья книгомана Шевченко
Следующая – коллекционистская – стратегия представляет читателя подобием библиофила, только занимающегося не материальным, а умозрительным собирательством книг. Анализ текста замещается его символическим присвоением. Высказывание подменяется действием, речь – жестом: голосование вместо голоса. Написание отзывов и обсуждение прочитанного сводится к «плюсикам», «смайлам», «лайкам» и микрокомментариям.
Помимо этого, интернет дал читателям-коллекционерам массу электронных опций для самовыражения за счёт Литературы. Виртуальные библиофилы увлечённо обмениваются интернет-ссылками, составляют цитатники и тематические подборки («Романы о художниках», «Любимые книги детства», «Идеальные романы для экранизации» и т. п.), выстраивают книжные рейтинги и хит-парады, формируют вишлисты (англ wish-list – список желаний). Ещё обожают всяческие обзоры и резюме типа «Книгоотчёт», «Что я прочитал за год», «Самые влиятельные книги года», «Худшие писатели-современники», «Самая недооценённая книга»…
Собственно высказывания о прочитанном также сводятся к перечислениям и классификациям.
В декабре записывала только что понравилось и читалось легко. Хотелось только книжек с хорошим концом, как всегда перед новым годом.
Книги уподобляются марочным винам и отелям разной степени «звёздности».
Этот читательский тип живо воплощён в герое повести Юрия Кувалдина «Вавилонская башня» – книгомане Шевченко, который сооружал умозрительную «трансцендентальную башню» из книг по специальной схеме, куда вписывал фамилии авторов.
Пристрастие к перепостам, меткам (тэгам), лайкам, френд-лентам, создание аккаунтов во множестве соцсетей – то есть больше количественное, а не качественное освоение литературы делают читателя-коллекционера самым совершенным воплощением принципов Web 2.0. Виртуальному библиофилу важнее не прочитать произведение, а обозначить своё присутствие в коммуникации, лишний раз «пометить» освоенную территорию речи. Литература конвертируется здесь не в интеллектуальный рост и персональный опыт, а в виртуальный успех в виртуальной среде.
При этом читатель-коллекционер больше всех прочих подвержен известному недугу людей информационной эпохи – «потере литературной памяти» (amnesie in litteris), как метко назвал его писатель Патрик Зюскинд. Не справляясь с интенсивностью информационного потока, человек напрочь забывает прочитанное – и по прошествии времени коллекции текстов превращаются в коллаж из книжных обложек, ворох разрозненных впечатлений, обрывки цитат. Правда, самого коллекционера это вряд ли волнует, ведь ему важны количество и процесс, а не качество и результат.
Прежде читатель приходил к писателю как бы «полупустым» – и писатель наполнял его своими идеями, сюжетами, образами. Сегодня читатель уже «полон под завязку», лопается от переизбытка текстов, от пресыщения литературой. Нельзя залить воду в полный кувшин. Чего же можно требовать? Перемешивания. Раньше текст был как напиток, сейчас – как коктейль.
Мечта Холдена Колфилда
Третья – полемическая – стратегия задаёт образ читателя-спорщика, который берётся за книгу с установкой на состязание: «приятно поточить копья». В его суждениях и откликах часто возникают не только размышления, но и возражения. Порой из возражений воздвигаются целые курганы с погребёнными в них смыслами. Текст воспринимается как специфический раздражитель, на который надо отреагировать протестом. Опыт читательского общения с текстом формируется в сопротивлении тексту.
…Да и зачем вообще в этом романе нужны коматозные старушки? Совершенно не понятно. Да, некий Громов писал книги. Да, некто увидел в них исцеляющую силу. И что? Что она дала им всем? Неясно (о «Библиотекаре» Михаила Елизарова).
Неоднозначная реакция у меня на эту книгу. Удивление, смех, непонимание, недоумениеи вопросы, вопросы, вопросы. ‹…› Что автор хотел сказать в этой книге? Что человек и в таком возрасте может и хочет жить? Если так, то с этим совершенно согласна, но трактовка не пришлась по душе (об «Испуге» Владимира Маканина).
Роман меня поразил с первых строк, и после первой же главы мне захотелось написать рецензию. С каждой новой главой желание усиливалось, а впечатления менялись. Всё вызывало желание поспорить с персонажами книги, которые абсолютно не вызывают симпатии (о «Саньке» Захара Прилепина).
Читателя-спорщика можно опознать по адресным обращениям к писателю, преимущественно фамильярным, а порой и откровенно хамским: Снимите это… (тьфу ты, чёрт!), сожгите это немедленно! Да, да, Алексей Иванович – это я Вам, Вам!
Читатель-спорщик больше всех прочих нуждается в прямом контакте и личном диалоге с автором. Ему близка мечта сэлинджеровского Холдена Колфилда: «Как было бы хорошо, если бы писатель стал твоим лучшим другом и чтоб с ним можно было поговорить по телефону, когда захочется». Поэтому чаще всего он выступает не на форумах сетевых библиотек, а на писательских сайтах и в литературных блогах.
«Сочинители» и «стихотворцы» составляли для нас неразрешимую загадку. Кто они такие, где живут, как пишут свои книги? Мне почему-то казалось, что этот таинственный, сочиняющий книги человек должен быть непременно сердитым и гордым. Эта мысль меня огорчала, и я начинал чувствовать себя безнадёжно глупым.Дмитрий Мамин-Сибиряк«О книге», 1898
Потребность прямой связи столь же органично вписывается в формат Web 2.0 с его декларированной открытостью, разрушением конфиденциальности, перенастройкой модусов приватности и публичности. При этом обнаруживается любопытная антиномия симпатии и борьбы. С одной стороны, установка на неформальное и вдумчивое отношение к книге, демонстрация искренности и глубокомыслия, живые реакции, эмпатия. С другой стороны, нацеленность на самовыражение, замаскированная интересом, пристальным вниманием.
Синхронность обмена мнениями невозможна – и читатель заявляет своё полемическое превосходство над автором, претендует на символическое обладание смыслами произведения. Общаясь с читателем-полемистом, автор вынужден бесконечно оправдываться и защищать своё творчество.
Раньше у писателя было право речи, но не было права голоса. Создавая художественные высказывания, он при этом не мог выступать в поддержку или в опровержение этих высказываний. В культуре писателю традиционно отведена роль оратора, глашатая, трибуна, но не избирателя, не судьи и не эксперта. Писатель не может возразить на критику, ответить на замечание рецензента, опровергнуть то или иное мнение читателя.
Сейчас ситуация изменилась, но изменения симулятивны: писательская речь подменяется голосом. Раньше за автора «говорил» его текст, сейчас востребована «прямая речь». Писатель не может просто создать произведение – он обязан его ещё и комментировать, разъяснять, толковать. Современный текст читается как скрипт или как сценарий: автор должен сам принять в нём некое участие, немного «поиграть». Отношения читателя к писателю стали похожи на отношения зрителя к артисту.
Прямота часто ведёт к прямолинейности: писатель вынужден буквально разжёвывать читателю, что же он «хотел сказать» тем или иным сюжетом, выразить в конкретном образе. Это ставит его в трагикомичное положение «того самого» Мюнхгаузена, который сам тащил себя за волосы. Писатель выполняет за читателя его работу. В результате фокус читательского внимания смещается с анализа на оценку, нередко вообще минуя этап рефлексии, проскакивая стадию самостоятельного осмысления текста. Увлекаясь ролью спорщика, читатель деградирует в банального зануду, затянутая дискуссия превращается в громокипящую пустоту, бесплодный разговор «ни о чём».
Компания Смердякова
Следующая – обличительная – стратегия предъявляет образ читателя-прокурора. Способом взаимодействия с текстом и инструментом извлечения смыслов здесь становится недоверие к прочитанному, сомнение в авторской компетентности. Чтение уподобляется тестированию текста на «правильность исполнения», а писателя – на профпригодность или/и наличие каких-то побочных мотивов, помимо собственно творческих.
Постепенно к концу книги у меня начинают набивать оскомину многочисленные ‹…› признаки того, что автор всё-таки плохо знаком с военной действительностью в Чечне (об «Асане» Владимира Маканина).
Иного смысла, кроме как желания выделиться и получить литературную премию, я в стиле автора не увидела. Всё это было, было уже и у Хайнлайна, и у Ежи Жулавского (о «Богах богов» Андрея Рубанова).
Эрудированность автора так велика, что порой возникают абсолютно ненужные трудности при чтении. Виден в этом некий снобизм и где-то мизантропия (об «Укусе ангела» Павла Крусанова).
Приходится прочитать столько непонятно каким боком к основному повествованию притиснутых сюжетов, что становится скучновато (о «Математике» Александра Иличевского).
Существует три вида читателей, по классификации старого педанта Гёте. Первые наслаждаются, не вынося суждений, третьи выносят суждения, не наслаждаясь. А те, что между ними, выносят суждения, наслаждаясь, и наслаждаются, вынося суждения.Горан Петрович«Книга с местом для свиданий», 2000
Причём мнения и суждения делаются всё более формализованными, уподобляясь компьютерной базе данных. Анализ произведения проводится по алгоритму двоичных электронных систем – основываясь на бинарных оппозициях: правильно/неправильно, хорошо/плохо, надо/не надо, много/мало, верю/не верю. При этом часто путаются понятия «документальность» и «достоверность». Но ведь достоверным, жизненно подлинным может быть не только документальное, но и художественное произведение.
Читатель данного типа склонен не только обвинять писателя в каких-либо ошибках, погрешностях, несоответствиях, но также переносить своё отношение к сюжету и героям на отношение к произведению в целом.
Стиль письма у Маканина, конечно, хороший. Читается книга легко. Но вот герои… Ну настолько рафинированные личности, в особенности, сестры] Про таких людей мне читать было не очень приятно (о романе «Две сестры и Кандинский»).
Я не знала, какую оценку ставить этому роману. Он не может нравиться по определению, но эмоционально – это сильная вещь (о «Елтышевых» Сенчина).
Иногда читателю-обличителю попросту «не хватает» повествовательного материала или эмоционального импульса для личного принятия текста. Отсюда непонимание авторского замысла либо авторской позиции. Порой вообще вызревает мировоззренческий конфликт читателя с писателем из-за разницы жизненного опыта, несовпадения индивидуальных картин мира.
В пределе читатель-обличитель не кто иной, как Смердяков из «Братьев Карамазовых», который прочитал «Вечера на хуторе близ Диканьки» и вынес вердикт: «Всё про неправду написано».
Общество Фамусова
Пятая – уничижительная – схема поведения характерна для читателя-экзекутора и строится на демонстрации подчёркнутого неуважения к тексту по причине его субъективной «несостоятельности». В ближайшем рассмотрении эта несостоятельность представляет собой открытый список читательских претензий: отсутствие очевидных и неоспоримых художественных достоинств, содержательной новизны, социальной значимости, выразительной образности и прочая, и прочая…
В качестве иллюстративного примера – выдержки из разных отзывов одного читателя.
На…й так мозг мучить столь длинными перегруженными предложениями?» (о «Персе» Александра Иличевского).
Глубины здесь нет, воды – по щиколотку (о «Ключе к полям» Ульяны Гамаюн).
Сплошная липа, надувательство, пустота в красивой коробочке. Не стоит тратить время и силы (о прозе Дины Рубиной).
Скучно, невнятно. Неспособность формировать сюжет спрятана за отрывочными письмами-главами. Корявый язык. Еврейский пафос (привет Рубиной) (о «Даниэле Штайне» Людмилы Улицкой).
До конца так и не осилил. Внятного сюжета – нет. Внятных персонажей – нет. Вакханалия языка (о «Побеге куманики» Лены Элтанг).
Жил один рыжий человек, у которого не было глаз и ушей. У него не было и волос, так что рыжим его называли условно. Говорить он не мог, так как у него не было рта. Носа тоже у него не было. У него не было даже рук и ног. И живота у него не было, и спины у него не было, и хребта у него не было, и никаких внутренностей у него не было. Ничего не было! Так что не понятно, о ком идёт речь. Уж лучше мы о нём не будем больше говорить.Даниил Хармс«Голубая тетрадь № 10», 1937
В отличие от обличения, уничижение основано на тотальном отрицании – значимости автора, наличия у него таланта, художественной состоятельности произведения, права выбора автором того или иного творческого приёма. Этому читательскому типу свойственно нагнетать, утрировать, обнулять – как в известном анекдоте Хармса. А в редких положительных отзывах – принижать одного писателя за счёт одобрения другого: «Отличный роман, не то что у бездаря N.»; «Получил истинное удовольствие от чтения, ведь можно же нормально писать о войне, а не как у S.».
В гротескном воплощении перед нами ещё один старый знакомец – грибоедовский Фамусов с его сакраментальным «уж коли зло пресечь…». Окончательное разрушение границ приватности и публичности в эпоху Web 2.0 превратило этого персонажа в заурядного интернет-тролля и позволило безнаказанно злобствовать, очернять, клеветать, разжигать словесную вражду (подробно – в гл. 20).
Повествование должно бежать!
Далее по списку – дидактическая стратегия, характерная для любителей поучать авторов «как надобно писать». Такие читатели буквально поняли лозунг, украшавший многие советские библиотеки: «Создание нужной книги – совместная работа читателя и писателя. Читатель! Давай свои отзывы о книге, отмечай, что в ней плохо, что хорошо. Этим ты поможешь писателю исправить её недостатки и в будущем написать хорошую книгу».
Входя в образ наставника, ментора, куратора, читатель даёт писателю всевозможные советы и рекомендации. Освоение текста происходит здесь через трансляцию личного опыта или (чаще) стереотипных, клишированных представлений о «хорошем», «настоящем» повествовании. Формулировки же поистине впечатляют!
Писатель весьма неплох, ему бы да ещё и хорошего редактора, который, кстати, мог бы подсказать автору, что из его романа можно было бы скроить отличную повесть и пяток классных новелл.
Роман перегружен метафорами. Если бы их не было так много, было бы красиво и изыскано, но автору будто отказало чувство меры.
Когда герой бежит – повествование тоже должно «бежать», быть «лихорадочным» и пропускать детали.
Антиутопии так не пишутся. Не пишутся с мотивом «ещё грязи] ещё!». А пишутся очень мудрыми людьми».
Имхо, финал – оборванный. Ничего сверхужасного с героем не произошло. Автору стоило взять себя вруки и всёраспутать.
Минус то, что история рассказана четырнадцатилетним мальчиком. Надо бы прибавить три-четыре года герою. В тексте много грязи, ненужных слов и информации.
Литератор, пишущий о людях с претензией на их правдоподобность именно как людей, а не как волшебных зверушек или каких-нибудь потусторонних существ, обязан быть не только хорошим знатоком человеческой психологии, но и педантичным до скрупулёзности живописцем.
В литературном произведении всё должно служить сюжету: шершавость стен дома не должна существовать в книге сама по себе, иначе неизбежно возникает никому не интересная и ничего не говорящая избыточность текста. У Иличевского же именно так: сюжет сам по себе, описания сами по себе.
Как видим, многим «учителям» не мешало бы самим подучиться правильности и гладкости изложения мыслей. Заметно и другое: читательские назидания в основном поверхностны и абстрактны. Такие формулировки очень напоминают издательские отказы-отписки вроде «Рукопись нам не подходит по причине несоответствия тематики».
Та же дидактическая стратегия – в популярной интернет-практике выставления баллов, «звёздочек», «плюсиков» прочитанным произведениям. Сидоров, за сочинение «два»! Едва окончив и даже ещё не окончив школу, читатель норовит засадить за парту писателя. Почему? Прежде всего потому, что в цифровую эпоху это проще простого – достаточно лишь завести аккаунт. Не требуется ни литературных знаний, ни профессиональных компетенций.
Лусто с лупой
Наконец, подходим к концу нашего перечня читательских типов и представляем редакторскую стратегию «проницательного» книгочея, носящего известное прозвище «ловца блох».
Здесь оптика чтения локализована исключительно внешней стороной, что превращает книгу в таблицу для проверки зрения, жёсткую и притом абстрактную схему, построенную на тех же бинарных оппозициях «правильного» и «неправильного». Освоение текста сводится к выискиванию ошибок и неточностей, сюжетных нестыковок и стилистических несоответствий.
Авторский стиль очень напрягает. Автор очень любит заменять нужные слова на неожиданные; это, типа, приём. Пару раз звучит даже неплохо – но рано или поздно шифровальная работа, которую приходится проделывать читателю, напрягает дополнительно.
Наверное, я слишком внимательный читатель и замечаю все эти мелочи. Например, задание от редактора на интервью с бизнесменом получает Варвара, а едет на встречу почему-то Савелий… Ещё Савелий вздыхал, что нужно разыскать старого друга, потому что о нёмуже дважды вспоминали за один день. Ну как же дважды, если трижды: в машине, кабинете редактора и на интервью.
Такой «проницательный» читатель напоминает журналиста Лусто из «Утраченных иллюзий»: «Я перелистал книгу, не разрезая, прочёл наудачу несколько страниц и обнаружил одиннадцать погрешностей против французского языка». Но если герой Бальзака кичится ловкостью и быстротой, с какими обнаруживает писательские промахи, то читатель-редактор готов выискивать таковые буквально с лупой, а то и с микроскопом. Мысленная правка произведения становится самоцелью, превращается в азартную игру, увлекательное хобби. Попутно возникают упрёки автору: мол, приходится выполнять чужую работу. И это тоже очередной образчик читательского самовыражения: дескать, у меня глаз-алмаз! Глубина понимания текста подменяется буквализмом и крючкотворством.
Нищета современной словесности, её неспособность по-настоящему увлекать породили суеверный подход к стилю, своего рода псевдочтение с его пристрастием к частностям.Хорхе Луис Борхес«Суеверная этика читателя», 1932
Разумеется, в реальности читательские типажи существуют не в таком концентрированном виде и представлены разными комбинациями названных качеств. Понятно также, что сами описанные схемы читательского поведения возникли задолго до появления интернета, но в формате Web 2.0 они обрели дополнительные социокультурные обоснования и получили мощную инструментальную поддержку в виде программного обеспечения.
Почирикаем?
Виртуальная коммуникация создаёт не только особые стратегии читательского поведения, но и специфические формы высказываний о литературе. Одна из них очень напоминает посты в «Твиттере» – предельно лаконичные и содержательно выхолощенные, другая близка «падонкафским креатиффам» – намеренно вычурным, гротескным, игровым. Первая всё активнее завоёвывает сетевое пространство, вторая утвердилась как маргинальная, популярная в узких кругах, но достаточно типичная и легко узнаваемая.
У. Блейк «Призрак блохи» (1819)
Прочитала «Священный мусор» Улицкой, первая её книжка, где волочила себя читать, было скучно, длинно, много морали.
Дочитала «Математик» Александра Иличевского, очень не понравилась, от неё жить не хочется и голова болит, и всё делается противно. Написано хорошо, это от сюжета.
Как знал, что не нужно доверять автору, который на своих обложках пиарится как не пацан. Всё (о «Саньке» Прилепина).
Для антиутопии – слишком пусто, для фантастики – слишком реалистично, для сатиры – слишком несмешно, для увлекательной книги – слишком предсказуемый финал. Многого слишком, и многого недостаточно (о «Хлорофилии» Рубанова).
Я не прониклась. Чувствуется, что была какая-то глубокая идея, но или я тупая, или до меня её не донесли. Хотя вообще достаточно необычно, чуваку респект и уважуха (о «Библиотекаре» Елизарова).
Приведённые цитаты не фрагменты, а полные тексты читательских отзывов. Такие «twitter-отзывы» отличаются яркой экспрессивностью при полном отсутствии аргументов. Содержание произведения уподобляется контенту, смыслы сводятся к набору пикселей, текст свёртывается до размеров диалогового окна на компьютерном экране – и мы слышим ликующий клич интернет-метафоры, восторжествовавшей в эпоху Web 2.0.
Читатель, пишущий отзывы в духе «Твиттера», тяготеет к типу «коллекционер», только в данном случае коллекция составляется из собственных высказываний на разных интернет-площадках. В офлайне такому формату соответствует граффити. То же самое, что нацарапать на столе в публичной библиотеке: «Вася прочитал Пушкина». А столь же популярная практика копипаста одних и тех же отзывов, создание перепостов напоминает городской вандализм – когда разрисовывают не одну, а все попавшие в поле зрения скамейки в сквере.
Другой формат интернет-отзыва – «креатифф» – отсылает к субкультуре «падонкаф», родившейся в среде программистов и менеджеров и сконцентрированной на известном сайте www.udaff.com. Изобретённый падонками «олбанский йазыг», отрицающий орфографические и этические нормы, используется для создания текстов-«креатиффов». Тут и упражнения самих падонкаф на ниве сочинительства, и отзывы о чужих произведениях. По большей части они конструируются из ограниченного набора жаргонных формул, жонглирование которыми ценится едва ли не больше самого содержания рецензии.
Афтар жжот, афтар выпей йаду, пишы исчо, убейся апстену, ржунимагу, пацталом, многа букаф ниасилил… Отношение к пишущему и написанному основано на амикошонстве – бесцеремонном фамильярном обращении. Любого писателя несложно задеть, уколоть, высмеять; его можно оскорблять, над ним можно глумиться, с ним можно зло пошутить.
При этом падонок исходит из восторжествовавшего в системе Web 2.0. принципа ниспровержения авторитетов, дискредитации статусов, разрушения иерархий. Равнозначными оказывается великое произведение классика и примитивная писанина школьника-двоечника. Автор деградирует в «аффтара» – аналогично уничтожается и однокоренное «авторитет». Так формируется, пожалуй, самый понятный, но самый неприятный тип – литературный вандал, античитатель.
Затруднённое дыхание в фекальных кучках
Между «чириканьем» и «креатиффом» располагается масса неклассифицированных форм читательского самовыражения. Например, заметна попытка подражания читателя писателю в стилистике, образности, жанре отзыва о книге. Авторы любительских рецензий часто используют ассоциативные ряды, развёрнутые метафоры, яркие эпитеты. Рядом с курганами читательских претензий вырастают ещё и пирамиды словесных украшений.
Меня при прочтении не покидало ощущение, будто я напилась в хлам, а второй мой собутыльник рассказывает про своего соседа (брата, друга, про себя), опьяневшим, помутившимся разумом (об «Асистолии» О. Павлова).
В книге очень трудно дышать: у меня всё время было ощущение, что я на пыльном чердаке разбираю с лупой старый запутанный чертёж не пойми чего (о «Матиссе» А. Иличевского).
Упомянутые словесные нечистоты в этой книге не просто имеют место быть, но и порой горделиво возвышаются над текстовым полем смрадно пахнущими фекальными кучками и расплывающимися аммиаксо держащими лужицами (о «Таблетке» Г. Садулаева).
Книга напоминает известное со школьной скамьи изображение опыта Ньютона: через стеклянную призму проходит луч света и распадается на радужное многоцветье (о «Мёртвом языке» П. Крусанова).
Читатель копирует манеру писателя, пытается сочинять отзыв в духе романа, изъясняться «по-книжному». Напоминает сказку об украденном голосе.
…А не хотите ли вы рюмочку-другую безнадёги?. Крепкая, уверяю вас, высший сорт, если вы такую и пробовали, то давно, так что не отказывайтесь. Примете так грамм… ой, в смысле, страниц триста, и ваш вечер будет окрашен беспросветной тоской и серостью первого класса (о «Елтышевых» Р. Сенчина).
Встречаются также отзывы, построенные на описании процесса чтения книги. При этом само произведение вообще выносится «за скобки», присутствуя лишь как повод либо как инструмент самовыражения читателя.
Полагаю, мои случайные попутчики… принимали меня за сумасшедшего, когда я тихо начинал материться по поводу периодически-постоянной тупизны двух несчастных пожилых людей, которые упиваются-убиваются своим одиночеством, но гордость и слабость не позволяют им восстать против него. Выведенный из себя ихупрямством (а также сумбурной структурой романа), я захлопывал ноутбук и бурчал под нос, привлекая к себе внимание (о романе «Один и одна» В. Маканина).
Встречаются даже жанровые имитации: читатель в своём отзыве пародирует манеру автора книги.
Новости культуры. Обнаружена рукопись неопубликованной ранее восьмой книги советского писателя ДА. Громова «Неукротимая гибкость языка». Подзаголовок: Книга Словоблудия. С дарственной надписью на титульном листе: «Дорогой Миша, пусть эта книга поможет тебе нащупать проход к людям». Примечание: возможна описка: не проход, а подход (о «Библиотекаре» М. Елизарова).
Самовыражение, в отличие от самореализации, так эгоистично, что ему нет дела до причины, нужен только повод.Алексеи Иванов«Комьюнити», 2012
Логично предположить, что пародии и стилизации свойственны читателям с гуманитарным образованием, среди которых могут быть и профессиональные филологи. В любом случае появление таких отзывов уже оформилось в заметную тенденцию. Понятие смысла (который надо воспринять) подменяется понятием стимула (на который нужно отреагировать).
Почему самовыражение губительно для литературы и культуры в целом? Самовыражение часто ошибочно отождествляют с творческой самореализацией и принимают за способ сохранения индивидуальности. Но на самом деле это механизм разрушения идентичности. Самовыражение – это идентификация по этологии, а не по онтологии, то есть по социальным стратегиям поведения, а не по содержательному воплощению. Возможны ли при таком подходе уважение к литературе и подлинное понимание прочитанного? Вопрос риторический.
«Форт Байяр»
В системе Web 2.0 меняются не только образ читателя и стратегии чтения – меняется сам ракурс восприятия литературного творчества. Диалог о тексте (как произведении) вытесняется разговором о книге (как событии, новости). Содержание произведения (идейно-смысловая сторона) подменяется информацией о нём (набором сведений и фактов). Начитанность замещается осведомлённостью.
Слышали, у Быкова вроде вышел новый роман? А Прилепин получил очередную премию. На презентации писатель X. подрался с поэтом Y. – вот смеху-то было! Не знаете, кто скрывается за псевдонимом Глория My? Книга Сорокина спровоцировала очередной скандал…
Сами же произведения, позабытые, а часто вообще не прочитанные, толкутся за кулисами этого шумного театра, остаются горестными мартирологами журнальных обзоров, тонут в «облаках» тегов… Книга отчуждается не только от читателя, но и от своего содержания. Книга уже не столько носитель информации, сколько информационный повод – вот он, главный принцип библиоскопа.
Однако в эпоху Луи-Октава Узанна, предложившего этот термин, библиоскопия ещё не была столь выражена, а вот сегодня стало вполне очевидно: статус книги обеспечивается не её чтением, а речью о ней. Великобритания даже регулярно публикует списки известных книг, которые европейцы обычно не дочитывают до конца. Из наших туда попали «Война и мир», «Преступление и наказание».
Самым актуальным искусством становится нынче «искусство рассуждать о книгах, которые вы не читали». Этот тезис сформулирован в одноимённом эссе французского филолога Пьера Байяра, но фактически заимствован ещё у немецкого учёного и публициста Георга Лихтенберга и переосмыслен применительно к современности. «Кчислу величайших открытий, к которым пришёл за последнее время человеческий ум, бесспорно, принадлежит, по моему мнению, искусство судить о книгах, не прочитав их», – писал Лихтенберг в 1791 году.
Для успешного поддержания диалога о книгах можно не иметь вовсе никакого представления об их содержании, ибо «совершенно не обязательно знать предмет, о котором говоришь, чтобы рассуждать о нём осмысленно». Взаимосвязи между книгами объявляются более значимыми, чем их индивидуальные свойства, поскольку «самое важное в книге – это её соседи по книжной полке». Читатель уподобляется библиотекарю, который должен иметь общее представление об имеющихся в каталоге изданиях, но не обязать их читать. По Байяру, «именно „полёт над книгой“ – метод хорошего читателя, который знает, что каждая книга хранит в себе частичку его самого и может открыть ему путь к этой частичке, если у него хватит мудрости не останавливаться надолго».
Какова же здесь высшая ценность и конечная цель чтения? Всё то же самовыражение: «Главное – говорить о себе, а не о книгах, или говорить о себе – с опорой на книги, и это; вероятно, единственный способ говорить о них удачно». И если Лихтенберг в своих суждениях зло ироничен, то Байяр абсолютно серьёзен. По сути, эссе Пьера Байяра – это манифест читателя Web 2.0 и библия библиоскопа.
Из тех, кто «не читает», самые сообразительные научатся, как мы, говорить вокруг до около: поднатореют в инфляционном искусстве комментирования (читаем десять строк, размазываем на десять страниц), в технике конспектирования (проглядываем четыреста страниц, сводим к пяти), в умненьком выуживании цитат из «кратких изложений» (брикетов замороженной культуры, которые продаются в каждом уважающем себя магазине)…Аониэль Пеннак«Как роман», 1992
Разумеется, в подобных суждениях есть доля истины. «Поэтика дистанцирования» и попытка «рассуждать в терминах коллективной библиотеку а не отдельных книг», наглядно и объективно отражают реалии современной культуры и особенности нынешнего литературного процесса. Однако здесь обнаруживается неочевидная, но весьма существенная проблема: вне чтения между Читателем и Книгой неизбежно устанавливаются порочные отношения и ложные взаимосвязи. Как и почему это происходит?
Во-первых, фокус читательского зрения смещается на аксессуары, в обрамлении которых книга горделиво возлежит на полке книжного магазина или в файле электронной библиотеки. Лишившись этих аксессуаров, книга оказывается либо в положении отвергнутой содержанки (если проходит мода на данного автора или какой-то жанр), либо в ситуации брошенной «проблемной» любовницы (если её всё же берутся читать и обнаруживают, что это не так-то легко).
Кроме того, книги связаны между собой не только через идеи, но и через их носителей – самих читателей. Присутствие произведения в «мировой библиотеке» по-настоящему обеспечивается его присутствием в индивидуальном человеческом опыте. Непрочитанная книга не конвертируется в опыт, даже если становится поводом и предметом для обсуждения множества людей. Библиоскопия – замена чтения просмотром – ведёт не только к расширению читательских горизонтов, но и к умножению «пустыхполок мировой библиотеки». Это онтологический контраргумент теории Байяра.
Советский плакат
Во-вторых, беглое пролистывание книги приводит к «забалтыванию» смыслов. Поверхностное восприятие не позволяет всесторонне и адекватно увидеть системные взаимосвязи, которые определяют место книги в «мировой библиотеке». Непрочитанные книги как мёртвые мухи в паутине: какие между ними могут быть системные взаимосвязи? Симулирование знания приводит к имитации понимания – возникает ловушка мнимых сущностей, неподлинных значений. Это прагматический контраргумент концепции Байяра.
В-третьих, стратегия намеренного дистанцирования лишает возможности подлинного переживания. Читатель не перепахивает книжных полей, а порхает по ним рассеянным взором или крадётся по тексту бочком да на цыпочках. А в отсутствие эмпатии, сопричастности не может быть и симпатии – подлинного уважения к писателю и произведению. Проще говоря, читатель откровенно трусит и врёт, становится позёром и пустословом. По сути, это технология создания мнимой компетентности, восхваление платья голого короля. Это этический контраргумент концепции Байяра.
Наконец, если книга не то что не прочитана, но даже не пролистана, то в качестве паллиатива либо компенсации всё равно приходится обращаться к помощи прочитавших. Кто-то «гуглит» рекомендательные интернет-сервисы, кто-то прислушивается к мнениям критиков и литературоведов, кто-то советуется с друзьями. Так замыкается круг – и мы вновь возвращаемся к разговору о книгах, которые не прочитали. В современных условиях круг этот вряд ли стоит считать порочным, но вполне можно назвать роковым: такова судьба современного читателя, против которой, как говорится, не попрёшь.
…Да и кто читает книги после того, как уже прочёл рецензию? Зряшная трата времени. Рецензенты тоже не читают их. Хорошо, если их читал сам автор. Есть такие книги, что по ним и того не скажешь.Умберто Эко«Нулевой номер», 2015
Что в итоге? Очередной квест, интеллектуальная ролевая игра для освоения мировой словесности. «Форт Байяр».
Причём всё это мы уже – опять же! – проходили вместе с классиками. Взять пушкинского графа Нулина: «В постели лёжа, Вальтер-Скотта глазами пробегает он». Или Матвея Ильича Колязина из «Отцов и детей», который, «готовясь идти на вечер к г-же Свечиной….прочитывал поутру страницу из Кандильяка». Классиков как раз помнят и цитируют, потому что читали, а не только пролистывали.
* * *
Считается, что судьбу книг вершит не читатель, а время, именно оно выступает адвокатом или прокурором, реставратором или вандалом. Это справедливо, но лишь отчасти. Многое зависит от веры и преданности. Знали бы мы Сократа, не будь Платона? Или Уильяма Блейка, чьё имя не кануло в лету лишь благодаря усилиям жены поэта?
В эпоху высоких технологий мы всё же не превращаемся в роботов, продолжаем оставаться людьми, но нам катастрофически не хватает общения и ещё больше – понимания. Литературные жанры можно сравнить с человеческими отношениями: рассказ – это приятельство, повесть – дружба, роман – любовь. И эпопея – как высшая форма взаимного приятия: быть вместе и до конца. Объединившись в усилии любви, Писатель и Читатель могут выиграть у времени со счётом 2:0.
Назад: Часть II. Писатель и читатель: счастливы вместе?
Дальше: Глава 9. Книга на завтра(к). Литератора в зеркале пищевой метафоры
