93. Assemblée – все вместе

– Грянул гром не с тучи, а с навозной кучи, – Псурцев озадаченно смотрел на Салтаханова. – Ты сам-то понял, что сказал?

Салтаханов поправил в ухе непривычную гарнитуру.

– Я просто передаю сообщение. «База – Третьему. Затворник встретился с группой. Старик исключён».

– Это всё?

– Всё.

За последние дни Михайловский замок, окружённый кордонами ФСО и полиции, превратился в крепость, а поутру из лучших отелей Петербурга сюда потянулись кортежи с участниками Генеральной ассамблеи Интерпола. Покрышки автомобилей выбивали чмокающую дробь на мокрой чёрной брусчатке площади Коннетабля, отделявшей парк от замка. Гости высаживались у южного фасада, зябко ёжились, бросали взгляд на памятник Петру Первому – и через мост, которым когда-то мог пользоваться только император, вереницей тянулись по пандусу к воротам главного входа.

Псурцев привёз Салтаханова с собой и велел неотлучно держаться рядом. Правда, когда они поднялись по парадной лестнице, генерал направился в Тронный зал императрицы Марии Фёдоровны, где собрали руководителей иностранных делегаций и самых важных гостей, а Салтаханова определили к тем, кто рангом пониже.

За годы, прожитые в Петербурге, он побывал в Михайловском замке только раз и только в служебной части, когда навещал Одинцова. Теперь Салтаханов прошёл через высоченные двери тёмного дерева с золотыми накладками и оказался в парадном Георгиевском зале. Наборный паркет скрывали плотные ряды офисных стульев. Салтаханов сел поближе к выходу и огляделся.

Роскошь ослепляла и подавляла. Гладкие стены в сплошной облицовке из разноцветного мрамора подпирали массивный лепной фриз. От змеящихся золотых прожилок фриза ввысь уходили своды расписного потолка, под которыми парили ажурные золочёные люстры. Белизну мраморных каминов подчёркивали инкрустации из лазурита с золотым декором. Обрамлённые золотом зеркала над каминами отражали широкие окна, за которыми виднелась выцветшая акварель набережной по другую сторону Фонтанки: к началу церемонии в Петербурге рассвело.

Памятник императору Павлу во дворе Михайловского замка.

Великолепие интерьера грубо нарушали чёрные прямоугольники плазменных панелей с эмблемой Интерпола на заставке. Когда началась телетрансляция из Тронного зала, эмблему сменило сосредоточенное лицо Жюстины де Габриак. Госпожа президент приветствовала высокое собрание и объявила об открытии Генеральной ассамблеи международной полиции.

Салтаханов оценил породистую красоту руководительницы и какое-то время слушал ораторов. Но мало-помалу английская речь стала ускользать от внимания: вычурный дизайн зала и здешняя атмосфера возвращали к мыслям, занимавшим Салтаханова последние две недели.

Он думал про императора Павла, который стремительно выстроил Михайловский замок, подготовил его к приёму Ковчега Завета, провёл здесь всего сорок дней и погиб. Теперь Одинцов, Мунин и Ева с помощью Книжника пытаются понять, почему несчастный государь так спешил, чего дожидался и как предполагал вернуть святыню.

Георгиевский зал Михайловского замка.

Салтаханов думал про то, что две тысячи шестьсот лет верующим известно, где мог быть спрятан Ковчег. Почему же они всё это время резали друг друга в споре, как правильно молиться, вместо того, чтобы вместо оружия взять лопаты и копать, копать, копать? Пускай срок даже вдвое меньше: первые тысячу триста лет Ковчег интересовал только иудеев, у которых проблем хватало, но к четвёртому-пятому веку уже и христиан появилось множество, а в конце седьмого к ним прибавились мусульмане… За тринадцать столетий миллионы, а потом и миллиарды копателей – неужели не нашли бы?!

Вернее, так Салтаханов мог думать ещё каких-то пару недель назад, а сейчас воспоминания о недавней наивности вызвали у него невесёлую усмешку. Ковчег вот-вот будет найден, и ни одно из религиозных сообществ находке не обрадуется. Известно ведь, чем кончились первые попытки археологов договориться о раскопках на Храмовой горе в Иерусалиме.

Высший мусульманский совет заявил тогда категорический протест: мол, учёные в сговоре с евреями могут подрыть и обрушить южную стену мечети Аль-Акса, третьей по значимости в исламе.

Мусульман активно поддержали христиане: они боялись, как бы евреи втихаря не заложили основание Третьего храма на месте, где были раньше Первый и Второй…

…а первыми на пути учёных встали именно еврейские религиозные деятели. Когда Владимир забирал деда, чтобы вернуть в Чечню, Салтаханов спросил: ваши-то почему возражают против раскопок?

– А если, например, археологи обнаружат, что Стена Плача – это вовсе не западная стена Храма? – вопросом на вопрос ответил израильтянин. – А если они, чего доброго, откопают Ковчег Завета? Ведь, по преданию, он спрятан где-то там, в лабиринтах под Храмовой горой…

Недоумение Салтаханова было искренним:

– Это же хорошо!

– Это плохо, – сказал Владимир. – Страшно представить, чтó начнётся, если выплывет неувязка со Стеной. А с Ковчегом ещё хуже. Раввины считают, что никому нельзя к нему прикасаться. Не-евреи нечисты по религиозным законам, но и евреи – тоже грешники со времён Второго храма. Все до единого, включая самих раввинов. Поэтому о поисках Ковчега и вообще о каких-либо раскопках речи быть не может.

– И что же делать?

– Ничего. Молиться и ждать прихода Мессии.

Салтаханов не стал спрашивать Владимира, как раввины отреагируют на весть о путешествии Ковчега Завета за тридевять земель от Израиля. Не спросил он и о том, как сотрудники Моссада предполагали обращаться с найденным Ковчегом, если трогать его запрещено: всё равно ведь Владимир не ответит. Возможно, руководство израильской разведки менее щепетильно, чем раввины. Или в составе группы Владимира есть особо подготовленные левиты, которые держат наготове упаковку, описанную в Ветхом Завете, – синие шерстяные покрывала и кожи особой выделки…

А ещё Салтаханов продолжал крутить в голове слова, подслушанные в разговоре Книжника с троицей.

Оказалось, это сказал Далай-лама – Салтаханов нашёл его блог в интернете и посмаковал заковыристое имя: Нгагванг Ловзанг Тэнцзин Гьямцо. Духовный лидер полумиллиарда буддистов высказал мысль, которую вообще-то давным-давно уже реализовал российский император, перешагнувший религиозные границы…

…и убитый в нескольких шагах от залов, где теперь собрались офицеры полиции со всего света. Салтаханов украдкой глянул на соседей. Знали бы они то, что знает он, – и о чём он, прикоснувшийся к тайне Ковчега Завета, думает под разговоры о борьбе с международной преступностью!

А думал Салтаханов о том, как вслед за Павлом правы и его дед, и покойный Арцишев, и Книжник с Далай-ламой. Этика и религия призывают сострадать, прощать, быть терпимым, любить и уважать ближнего. Вроде бы в основе у той и другой – законы, которые хранит Ковчег…

…но этика – это борьба каждого с самим собой; соблюдение заповедей как личный путь к Всевышнему, перед которым все равны. Религии же привели к борьбе между идейными группами за правильность обрядов. Кто молится иначе, того надо карать. На иноверцев не распространяются прощение, терпимость и любовь к ближнему. Заповеди становятся не общими, а избирательными, и речь уже о равенстве людей перед религией, а не перед Всевышним…

Салтаханов глянул на часы. То, что он сопровождает генерала на таком форуме, – большая честь, большой успех, свидетельство большого доверия и всё прочее. Но куда полезнее было бы слушать сейчас трансляцию не из Тронного зала, а из квартиры Книжника, раз уж нет возможности самому оказаться там вместе с троицей.

Когда вся эта эпопея закончится, надо будет пригласить сюда Еву, неожиданно подумал Салтаханов. А что? Не враги же они, в самом деле! Побродили бы вместе по замку без нынешней толпы, уродских стульев и телевизоров; спокойно рассмотрели бы местные красоты, зашли на выставку какую-нибудь… И Мунин мог бы провести для них экскурсию, подсказывала Салтаханову разгулявшаяся фантазия. И с Одинцовым-то уж точно надо будет потолковать по душам: нормальный ведь мужик, про виски всё время подкалывает… Скорее бы они уже нашли Ковчег!

Неожиданный звук заставил Салтаханова дёрнуться и зыркнуть по сторонам. Соседи по-прежнему смотрели на экраны. Они ничего не слышали – это и понятно: звук доносился из наушника. С утра академики наскоро обучили Салтаханова пользоваться транкинговой связью и выдали гарнитуру. Из-за ворота его пиджака жемчужный проводок спиралью тянулся к динамику, плотно вставленному в ухо.

– База – Третьему, – повторил голос, чуть хриплый от помех. – Затворник направляется к старику. Затворник направляется к старику. Как поняли?

Салтаханов поднёс к губам обшлаг рукава с микрофоном и тихо буркнул:

– Принято.

Ему было велено поддерживать связь по личному каналу генерала. Салтаханов чувствовал себя некомфортно с гарнитурой в ухе, как у охранника, но приказ есть приказ. Он подумал, что сейчас к Псурцеву всё равно не подойти…

…а когда объявили перерыв, вместе со всеми спустился к выходу во двор, по пути высматривая генерала. На лестнице его снова настиг хрипловатый голос из наушника:

– База – Третьему. Затворник встретился с группой. Старик исключён.

Над восьмиугольным внутренним двором замка сборные конструкции держали шатёр – вроде тех, что ставят на уличных концертах. Огромный тент защищал гостей от мартовской мороси. Газовые обогреватели не давали зябнуть даже без верхней одежды. Гроздья прожекторов сияли ярче солнечного дня. Возле одного из щедрых фуршетных столов, расставленных по периметру двора, Салтаханов нашёл генерала и слово в слово повторил ему полученные сообщения.

– Грянул гром не с тучи, а с навозной кучи, – откликнулся Псурцев.

Такой прыти от Иерофанта он не ожидал. Что могло случиться, чтобы профессор, которого троица считала погибшим, сбросил маску и отправился на встречу со своими бывшими коллегами?

Одно из двух. Или Арцишев решил использовать отъезд Псурцева для перехвата управления операцией – или услышал в разговоре троицы с Книжником что-то настолько важное, что вынужден был нарушить конспирацию и воскреснуть…

…а вернее всего – причиной стало и то и другое. Генерал не обольщался: само собой, Иерофант караулил момент, чтобы отодвинуть старого партнёра от Ковчега. Видимо, события у Книжника заставили его поторопиться. Теперь Псурцеву предстояло, не мешкая, организовать контригру.

Он понимал, что Иерофант делает ставку на Вейнтрауба, с которым всё это время общался напрямую, и рассчитывает получить у него защиту от генерала – в обмен на Ковчег. Очевидно, троица уже держит в руках разгадку древней тайны – иначе зачем Арцишев так стремительно сорвался с места и нарушил своё инкогнито? Если сейчас генерал не вклинится между профессором и миллиардером, другой возможности не будет.

В Тронном зале Псурцев сидел неподалёку от Вейнтрауба, но это ещё не повод для знакомства. Подойти к нему, представиться и завести разговор о Ковчеге? Чушь собачья. Старик прибыл в Петербург по приглашению президента Интерпола: вот если бы его с Псурцевым познакомила де Габриак…

…но и с ней для этого надо сперва познакомиться. Задумчивым взглядом генерал упёрся в Салтаханова. То, что надо!

– Идём! – скомандовал Псурцев. – Будем искать начальника твоего самого главного.

– Так вот же он, – Салтаханов показал за спину генерала.

Псурцеву здорово повезло. Начальник российского Национального бюро Интерпола стоял возле бронзового памятника императору Павлу, а в нескольких шагах от него сама Жюстина де Габриак за чашечкой кофе под сигарету мило беседовала с Вейнтраубом.

Для неё это была уникальная возможность пообщаться со стариком при свидетелях, не вызывая подозрений. Со стороны их разговор выглядел как дань вежливости хозяйки мероприятия, знак внимания к почётному гостю ассамблеи Интерпола. Народу кругом хватало; Жюстина и Вейнтрауб кивали направо и налево, но всем видом показывали, что заняты. Прислушиваться к их светской болтовне можно было сколько угодно: настоящий смысл сказанного понимали только они двое.

– Вы, наверное, не помните, как во Францию привозили для исследований мумию Рамзеса Второго, – дребезжал Вейнтрауб. – Это было лет сорок назад. Так вот, её везли не как вещь, а как человека. Египтяне оформили Рамзесу паспорт с визой, причём в графе «Род занятий» написали: фараон, и в скобках – покойный.

Жюстина вежливо улыбнулась. Вейнтрауб ловко выходил на разговор о судьбе Ковчега, который доставлен в Россию…

– Похвальная предусмотрительность, – сказала она. – Однако опыт показывает, что документы на вывоз из страны ещё важнее, чем на ввоз. Если у вас вдруг появится мумия фараона без паспорта, обращайтесь ко мне, и мы вместе подумаем, как соблюсти закон.

Ответная полушутка должна была напомнить миллиардеру об уговоре обмениваться информацией – особенно сейчас, когда Ковчег вот-вот будет найден! – и о роли, которую предстояло сыграть Жюстине в легализации артефакта. Не собирается же Вейнтрауб вывозить его из России контрабандой…

– Спасибо за предложение, непременно им воспользуюсь, – старик тоже улыбнулся. – Что же касается законов, даже лучшие из них со временем устаревают. Всё течёт, всё меняется.

– А как же библейские заповеди? – Жюстина отхлебнула кофе и затянулась сигаретой. – Эти универсальные и абсолютные законы во все времена.

– Пройденный этап. Нельзя сегодня воспринимать как догму то, что было написано три с лишним тысячи лет назад. Это удел религиозных фанатиков. Тексты на скрижалях Завета интересны разве что археологу. Какому-нибудь древнему старику вроде меня, который закончил разбирать ведьмовскую библиотеку Гиммлера и думает, чем бы ещё заняться.

С обнаруженной недавно библиотекой рейхсфюрера СС работал Книжник – об этом Жюстине рассказали парижские коллеги, когда она искала консультанта. Вейнтрауб дал понять, что ему хорошо известно об участии русского учёного в поисках Ковчега. Можно было не сомневаться: теперь миллиардер увидит Книжника первым.

Жюстина под насмешливым взглядом Вейнтрауба сердито сунула сигарету в недопитый кофе и отдала чашку официанту, но сдаваться не собиралась:

– Вы считаете пройденным этапом нормы этики и морали?!

– У человечества нет морали, которая соответствовала бы сегодняшним требованиям, – отрезал Вейнтрауб, согнав с лица улыбку, и прищурился, с неприязнью глядя на подошедших мужчин: до сих пор никто не позволял себе вмешиваться в их разговор с Жюстиной.

Псурцев много лет знал начальника российского бюро Интерпола – в том числе и как члена Академии Безопасности, – а потому без лишних реверансов попросил познакомить его с Жюстиной де Габриак. Начальник не возражал и только поинтересовался:

– Как вас представить?

– Представить лучше Салтаханова, он по запросу от эфиопов хорошо сработал, а меня… Пожалуй, как его наставника от Академии.

Салтаханов был нужен как раз для знакомства с президентом международной полиции, но генерал собирался использовать его позже. Активность Иерофанта заставила Псурцева форсировать события, а удача одновременно свела с Вейнтраубом.

Офицеры втроём подошли к Жюстине.

– Прошу прощения, госпожа президент, – сказал начальник российского бюро и представил коллег.

Он лишь вскользь упомянул про Эфиопию, но Псурцев заметил, как сразу насторожились и Жюстина, и Вейнтрауб. Теперь Салтаханов был лишним.

– Ты вот что, – по-русски сказал ему Псурцев, – сообщи Базе, чтобы сами ничего не предпринимали и ждали дальнейших указаний. А ещё пару стульев нам организуй в уголке где-нибудь.

Раздосадованному Салтаханову пришлось отойти, начальника бюро тут же отвлекли, а генерал повернулся к Жюстине и по-английски спросил разрешения участвовать в разговоре. Вейнтрауб откликнулся первым:

– Извольте. Мы тут обсуждаем абстрактные материи. Госпожа де Габриак считает, что заповеди, написанные на скрижалях Завета, современны по сей день. А на мой взгляд, у человечества нет морали, адекватной требованиям нашего времени, – повторил он.

Того, что старый миллиардер узнал от Иерофанта и троицы, ему вполне хватило, чтобы мгновенно сообразить – кто такой Псурцев и какова его реальная роль в поисках Ковчега. Вот кому Иерофант обязан своим взлётом, вот откуда у него такие обширные возможности! Офицер Интерпола – просто мальчишка, которому досталось эфиопское задание, а этот седой генерал КГБ оказался здесь неспроста и очень кстати. У русских есть пословица про зверя, который сам бежит к охотнику. Der Ball sieht den guten Spieler, говорят немцы: мяч видит хорошего игрока…

– Я капиталист, вы коммунист, и термины Карла Маркса понятны нам обоим, – без обиняков продолжил Вейнтрауб, сканируя Псурцева бесцветным взглядом. – Сегодня производительные силы не соответствуют производственным отношениям. Идеология безнадёжно отстала от технического прогресса. За многие века мир изменился гораздо сильнее, чем люди. Мы остались прежними, и в этом причина нынешнего кризиса.

Жюстина пыталась понять: миллиардер действительно только что познакомился с генералом – или они уже сотрудничают в поисках Ковчега, а перед ней для конспирации разыгрывают спектакль, изображая случайную встречу…

– Нет смысла спорить насчёт изменений, – сказала Жюстина, отвлекая Вейнтрауба от собеседника. – Очевидно, под идеологией вы подразумеваете мораль, а прогрессом называете расширение сферы услуг и уменьшение количества людей, занятых в производстве. Всё так. Но кризис?! Вряд ли. Скорее очередной переходный период, как это уже не раз бывало в истории.

– Так, как сейчас, не было никогда, – скрипуче продолжал старик. – Вы говорите – изменения, а я говорю – полный крах. Распадается семья. Рушится общественный уклад, который существовал тысячелетиями. Кстати, что вообще такое – современное общество? Зачем в нём люди живут? Какие цели перед собой ставят? Кому или чему служат?

Псурцев подумал, что Вейнтрауб цедит слова таким тоном, будто не имеет отношения к обществу и живёт где-то снаружи. Хотя в некотором смысле это правда… Миллиардер снова взглянул на него:

– Вы согласны со мной, господин генерал?

Псурцев не торопился отвечать. Разговор на щекотливую тему начался неожиданно, с места в карьер. В других обстоятельствах было бы лучше уйти от вопросов, заданных в лоб, но сейчас…

– Я согласен с вами, при всём уважении к госпоже де Габриак, – наконец произнёс генерал, взглядом извинившись перед Жюстиной. – Человечество деградирует с точки зрения морали, но стремительно развивает свои технологии.

Псурцев не пытался смягчить русский акцент: так он заставлял собеседников внимательнее прислушиваться.

– Это ножницы, – пальцы генерала изобразили щёлкающие лезвия, – которые открываются шире и шире. Аморально тратить сотни миллионов долларов на футболистов, которые всего лишь пинают мяч и развлекают публику, когда не хватает денег на операции больным детям. Аморально при нынешнем уровне энергетики и производства допускать, чтобы люди умирали без еды и воды. Сегодня машины и технологии позволяют нам сделать почти всё, что угодно. Но мы делаем просто ради того, чтобы делать, не понимая – зачем. У нас нет цели. А существование без цели – это путь в никуда.

Неудивительно, что Псурцев принял сторону Вейнтрауба, думала Жюстина. В поисках Ковчега они друг для друга куда интереснее, чем президент Интерпола. Отставной генерал КГБ действует на своей территории и поможет миллиардеру справиться с любой здешней проблемой. Олигархи без труда ладят со спецслужбами по всему миру. Тот же Рокфеллер, воспитавший Вейнтрауба, участвовал в создании ЦРУ, поставил там начальником одного из своих топ-менеджеров – Аллена Даллеса, и с его помощью решал самые заковыристые задачи. А уж КГБ в России всегда имел куда большее влияние, чем ЦРУ в Штатах…

– Вы чересчур драматизируете ситуацию, господа, – сказала Жюстина, припоминая университетские лекции Леви-Стросса. – Если происходящее непонятно – это не значит, что оно безнадёжно. На заре человечества даже рядовой член племени был гением социологии, поскольку досконально знал общественное устройство. Постепенно цивилизация усложнялась. Даже такие величайшие умы древности, как Аристотель или Конфуций, понимали уже намного меньше. А в наши дни сложность общества возросла настолько, что…

Вейнтрауба не интересовали рассуждения выпускницы Сорбонны. Ковчег Завета был уже почти у него в руках и заслонял собой всё остальное. Старик резко прервал Жюстину:

– Каким бы ни было нынешнее общество, оно предельно технологично и крайне аморально. Мы зашли в тупик. Законы Моисея больше не работают, люди нарушают все библейские заповеди до единой. Религия в нынешнем виде исчерпала себя. Настало время принципиальных изменений. В развитии общества произойдёт качественный скачок, и в силу вступят новые законы.

Под сводами шатра, который укрывал внутренний двор Михайловского замка, по радиотрансляции грянули фанфары: так организаторы ассамблеи сообщали гостям, что перерыв закончен и пора возвращаться в залы. Начальник российского бюро Интерпола повёл Жюстину ко входу в замок. Ей нечего было больше обсуждать с Вейнтраубом и русским генералом. Эти двое неминуемо договорятся между собой и станут действовать заодно. Хотя как только будет найден Ковчег, они столь же неминуемо сцепятся. И тогда миллиардер наверняка попросит её помощи. Не всё ещё потеряно, просто надо немного подождать. Источником информации о поисках Ковчега у Жюстины теперь оставался только Книжник. Скорее бы его увидеть…

Вейнтрауб долгим взглядом проводил стройную фигуру Жюстины, затянутую в облегающий красный костюм, и вроде бы тоже собрался уходить.

– Павел ещё двести лет назад разделял вашу точку зрения, – сказал Псурцев, глядя на бронзового императора, который восседал на громадном троне, выставив ноги в ботфортах и широко разнеся в стороны скипетр с державой. – Он мирил между собой религиозные конфессии и шёл к созданию общей религии, удобной для всех. Следующим шагом логично становится создание общего сверхгосударства. Я ведь правильно вас понял?

Старик остановился. Да, говоря о грядущем перевороте, он имел в виду мондиализм. Качественный скачок в развитии человечества – это уничтожение политических границ, исчезновение национальных государств и приход им на смену объединённой федерации народов мира. Управлять сверхгосударством станет Мировое правительство, а на его роль претендует Бильдербергский клуб, кое в чём уже давно выполняющий эти функции.

Дело за немногим: для начала радикальных изменений нужен повод, инициирующее событие. Например, обретение Ковчега Завета. Идеальный случай! Древняя святыня объединит миллиарды людей вне зависимости от их гражданства, национальности и религии. Если потребуется, такая масса быстро и беспощадно сломит сопротивление политиканов и религиозных фанатиков: большинство жителей планеты – слишком серьёзная сила, чтобы ей можно было противостоять. Земляне, вдохновлённые перспективами грядущего благополучия, разом вступят в новую эпоху под управлением Мирового правительства во главе с Президентом…

…и эту роль Вейнтрауб без ложной скромности отводил себе – патриархальному благодетелю рода человеческого, который вернёт людям Ковчег. Похоже, русский генерал действительно всё понял.

Псурцев оглядел пустеющий двор в поисках Салтаханова. Тот стоял у стены и караулил три стула: то ли рассчитывал на президента Интерпола, то ли сам не терял надежды принять участие в разговоре. Наивный…

– Поиски Ковчега обеспечивают и координируют мои люди, – сказал Псурцев. – Полагаю, госпожа де Габриак простит нас, если мы не пойдём наверх и ещё некоторое время побеседуем.

Они не спеша двинулись в сторону Салтаханова.

– Приятно слышать, что идея мондиализма вас не пугает, – заметил Вейнтрауб, и генерал откликнулся:

– У нас говорят: если не можешь помешать процессу – возглавь.

Краем глаза он следил за реакцией старика. Играть в прятки не имело смысла, разговор шёл начистоту, договариваться надо было здесь и сейчас. Конечно, процесс возглавит Вейнтрауб, номер первый. Псурцева на нынешнем этапе вполне устроит привычная роль даже не второго, а третьего. Лезть в геополитику ему пока рановато, это уровень Вейнтрауба. Но у кого в руках все нити поисков? У кого в конце концов окажется Ковчег? Альянс миллиардера с генералом неизбежен, и посредники обоим ни к чему…

– Госпоже де Габриак повезло с именем, – рассуждал тем временем Вейнтрауб. – Очень подходит к профессии, но выдаёт с головой. Жюстина… Justice, правосудие. Или, если угодно, справедливость. Эта дама мечтает первой добраться до Ковчега и тут же растрезвонить о нём всему свету. Надеюсь, у вас или у господина Арцишева нет подобных фантазий?

– Профессор Арцишев умер, – сказал Псурцев.

Вейнтрауб остановился. На Востоке говорят: если бросить кость собаке – она будет смотреть на кость; если бросить кость льву – он будет смотреть на бросившего. Миллиардер смерил генерала долгим взглядом.

– Вы уверены?

– Абсолютно. И он, и Книжник… Увы, их больше нет с нами.

Старик двинулся дальше, обдумывая новость. На днях уже приходило известие о гибели Арцишева, но гибель оказалась инсценировкой. Теперь – другое дело. Получается, Псурцев убрал Арцишева и Книжника за последние пару часов. Ещё утром оба были живы, а поскольку за ними присматривали академики – вряд ли это мог сделать кто-то другой. Значит, разгадка тайны Ковчега так близка, что необходимость в учёных отпала, и этот русский играет ва-банк. Теперь поиском занимаются только Ева, Одинцов и Мунин. Жизни троицы представляют ценность тоже лишь до того момента, когда Псурцев заполучит Ковчег, а потом Вейнтрауб найдёт способ избавиться от генерала – например, с помощью Жюстины де Габриак…

– Добро пожаловать, – сказал Салтаханов, придвинул миллиардеру стул и посмотрел на Псурцева, ожидая разрешения сесть.

Пути назад у генерала не осталось. Если в момент знакомства он собирался вклиниться между Вейнтраубом и Арцишевым, заняв место партнёра наравне с профессором, то теперь надо устранить конкурента.

Арцишев сделал Псурцеву подарок, когда отправился на квартиру Книжника: он сам вывел себя из игры. О приговоре учёному старику профессор знал с самого начала – такие свидетели слишком опасны. У гвардейцев генерала был приказ на зачистку, как они это называли. Та же участь после обнаружения Ковчега ожидала и троицу.

Лишь только Иерофант велел своим охранникам выдвигаться из Академии, они сообщили по личному каналу Псурцева: «База – Третьему. Затворник направляется к старику». Дополнительных вводных не последовало, и после того, как Иерофант рассекретил себя, академики убрали Книжника: «Старик исключён».

Арцишев ускорил смерть коллеги, не подумав о том, что Псурцев остаётся верен себе. Как и в Анголе, Мозамбике, Камбодже, Афганистане – союзнику причиталась пуля в голову после того, как он переставал быть нужен…

…а профессор, кроме того, мешал генералу выстроить отношения с Вейнтраубом. Что ж, если Арцишев решил, что нужда в Книжнике отпала, потому что троица получила всю необходимую информацию, – значит, больше не нужен и он сам. Мавр сделал своё дело, мавр может уйти… Вернее, должен уйти.

Плохо, что обоих учёных убирают на глазах Одинцова: лишний раз провоцировать его не стоило, но тут уж ничего не поделаешь. Когда нет времени на подготовку операции – приходится действовать по обстановке, и всегда есть издержки.

– Прошу прощения, мы сейчас продолжим, – Псурцев кивнул Вейнтраубу, отозвал Салтаханова чуть в сторону и тихо распорядился:

– Сообщи нашим, дословно. Третий – Базе. Затворника исключить.